Тогда мне казалось не такой уж большой жертвой переехать «замуж» в другой город. Хотя я оставила всё, что было в моей жизни до встречи с Владом. Работу в небольшом местном издательстве, друзей и знакомых. Деньги от продажи старой квартиры приятно расположились на банковском счёте, изредка подвергаясь моим незначительным набегам. Работу я найти сначала не смогла, а потом уже и не захотела.

Влад заменял весь мир, нам было хорошо вдвоём. Одна моя мудрая подруга говорила: «В счастливых семьях друзей не бывает», и я в первые месяцы замужества сразу прочувствовала всю глубину этого высказывания, когда-то казавшегося мне несколько вымученным. К нам почти никто и никогда не приходил. У меня знакомых в столице не было, а Влад, очевидно, до моего появления предпочитал полное одиночество.

Вмешивался в нашу идиллию только город. Я удивительно быстро полюбила это пространство. Хотя когда-то казалась кощунственной мысль, что мне будет где-нибудь лучше, чем на родине.

Этот город предстал как Вселенная в начале создания — просто бесцветным пятном. Сначала проявились здания, окружавшие наш дом, потом — необходимые и просто любимые магазины (ибо в чужом городе важно, что тебе где-нибудь рады, а в магазинах тебе точно рады), потом места, в которых уютно и тепло.

Постепенно между этими точками прорисовывались пунктирные чёрточки, они сливались в линию, а пространство между линиями закрашивалось то в радостные тона (около этого здания сказали: «вы красивая, девушка»), то в тревожные (а тут тебя грубо толкнули). Как в детской рисовалке «соедини точки». Только в отличие от головоломок, которые в результате превращались в котёнка или лису, моя игра проявляла целый реальный город. И меня в нём.

А когда я полюбила этот город, он ответил взаимностью, открывая самые интимные свои уголки. Казалось, он никогда не кончится, и даже в уже знакомых местах щедро сыпал пригоршнями новые открытия и приключения. Водил по запутанным, непонятно куда выводящим улочкам, дразнил внезапно выскочившей из-за угла луковкой небольшой церквушки, вдруг перехватывал дыхание необъятным проспектом. В нём было всё, что нужно, и он поражал разностью своих состояний.

С бурлящей юной суетой улицы можно было сразу, без перехода, попасть в тихий переулок, по-стариковски доживающий свой век под тенью могучих деревьев. Обветшавший от времени уголок, сохранивший в себе дыхание даже уже позапрошлого века, вдруг заканчивался огромной, уходящей в белёсое небо площадью, от бескрайности которой захватывало дух. Чопорная череда офисов, отгородившаяся от всего мира рядами грозных авто, вдруг заканчивалась пёстрыми зонтиками и ажурными пластиковыми столиками легкомысленных кофеен. И эта бесконечная игра в салочки «дорого-богато» с «бедно, но весело» мне тоже очень нравилась.

Так проходили мои первые месяцы замужества. Сказки, которые я задумывала, дальние путешествия и ежедневные свидания с городом, который старался стать моим.

Было так хорошо, что казалось, это продлится вечно. Пока не прозвучал в Лашкино тот, самый первый, тревожный звоночек. Поездка не забылась, хотя мы, вернувшись, окунулись в привычную жизнь. Она затянулась новыми днями и событиями, но загнанной глубоко внутрь болевой точкой пульсировала где-то на задворках души.

Зеленоглазый незнакомец появлялся время от времени. Орал на официанток в кафе, плевался на мостовую, требовал заняться сексом в какой-нибудь грязной подворотне. Но я приспособилась к перепадам настроения Влада. И даже начала называть в такие моменты Аликом.

— Ну чего ты сегодня такой… Алик, — сказала как-то случайно, и имя закрепилось.

— И правда… Чего это я? — спохватывался муж.

С Зеленоглазым я могла справиться, слишком неуверенным в себе он появлялся. Этот закомплексованный до быдлячьего хамства подросток, в которого неожиданно превращался мой муж, распалялся от безнаказанности. Встречая отпор, он сникал и улетучивался.

Влад, которого я знала до поездки в Лашкино, был интеллигентным и даже деликатным человеком. Он никогда бы не позволил себе орать на перепуганную девочку в кафе, которая забыла принести ему ложку. И сморкаться на чистые плиты возле метрополитена… Чушь какая-то. Но так ли хорошо я его знала? Наше знакомство, а следом — свадьба произошли довольно стремительно. И большую часть времени между этими событиями мы проводили в разговорах по телефону или скайпу. Расстояние сглаживало бытовые неприятности, набрасывало на разговоры загадочность, фотошопило далёкие образы.

Я вполне могла упустить этого зеленоглазого Алика, теперь истеричными вспышками проявлявшегося в моём муже. Наверняка Влад и до последней поездки впадал в «подростковое бунтарство», только откуда мне это знать? Я никогда не видела ни родственников мужа, ни друзей. Никто не приходил в наш дом, а коллеги звонили очень-очень редко и только по делу.

И… Кстати, мы ни разу не заговорили ни о Лашкино, ни о том, что там случилось.

Почему мы старательно обходили эту тему? Теперь казалось, что ничего такого уж жуткого не произошло. Можно было посмеяться, вспоминая, как Влад свалился в руины храма и не мог выбраться. Или сладко посмаковать мистику пустынного отеля. Но мы молчали. И Влад больше не предлагал отправиться в одно из прекрасных наших путешествий.

За исключением этого странного молчания и редких «приходов Алика», всё шло своим, в общем приятным для меня чередом. Утром, даже не сразу открыв глаза, я нежилась в тёплой постели, вдыхая запах свежего сваренного кофе, который Влад оставлял на прикроватной тумбочке перед уходом на работу. Вместе с запахом кофе, я смаковала ощущение мужа, которое оставалось на подушке с минувшей ночи, и думала о том, как его люблю. В очередной раз откладывала на завтра зарядку, которую все собиралась начать делать по утрам (я даже купила себе белые кроссовки, чтобы бегать в них в сквере на соседней улице). Потягиваясь и прихлёбывая уже чуть остывший кофе, горчивший именно в той насыщенности, как люблю, включала свой ноутбук и, не торопясь, просматривала почту.

Затем переносила свои мысли, накопившиеся со вчерашнего дня, на экран и разбирала их, выстраивая в очередной сюжет. Когда фантазия иссякала, готовила обед, который мог бы плавно перейти в ужин, и отправлялась на свидание с городом.

Всё опять было прекрасно. Пока не появилась Берта.

* * *

— Ты используешь меня!

Я проснулась среди ночи от странного голоса. Мужской баритон с женскими капризными интонациями звучал в темноте дико и нереально.

— Как? — я удивилась сквозь сон, но попробовала поддержать разговор.

Голос стал ещё более капризным. До объяснений он не снисходил.

— Тебе нужно только моё тело. Ты никогда не интересовалась моей душой.

Я открыла глаза и села на кровати. Заявление о всепоглощающем желании Владового тела, мягко говоря, не очень соответствовало истине.

— Почему?

— Знаю. Не ври мне. Я ненавижу ложь, а ты мне врёшь всё время. Мне все врут. Меня все используют.

— Как? — я тупо зашла на второй круг.

Пришлось включить ночник. Влад сидел на кровати абсолютно голый, прижав волосатые ноги к груди и уронив подбородок в худые колени. Он посмотрел на меня как-то сбоку, странно выворачивая зрачки, и я с уже знакомым ирреальным ужасом увидела голубую синь в радужке его изменившихся серых глаз.

— Подумай, — незнакомка обиженно поджала губы моего мужа.

Я попыталась понять, какой из моих последних поступков можно было расценить, как вероломный. По всему выходило, что преступление я совершила неделю назад, купив дорогой крем для лица и озвучив его Владу как дешёвый. Я редко покупаю себе что-нибудь дорогое и за свои же деньги, но всегда оправдываюсь и занижаю действительную стоимость.

Этот злосчастный крем почему-то первым пришёл в мою ещё не проснувшуюся голову. Про тело, которым я «пользуюсь», сразу же забылось. Зацепилось только злобное «врёшь». Наверное, Влад узнал, сколько тот стоит на самом деле, и разозлился. Хотя… Он никогда не был ни скупым, ни мелочным.

— Всё равно мне гораздо дешевле обошёлся, — залепетала я, — у меня скидка в этой сети, целых двадцать пять…

— Ты почему сегодня не ответила на мой звонок? — перебил Влад, и что-то в его голосе заставило меня съёжиться.

— А ты звонил?

Вечером он нечего не упоминал о пропущенном звонке. Мы весело поужинали рисом с курицей, а потом валялись на диване, и я читала ему свежие отрывки из новой сказки.

Я схватила свой мобильный.

— Да, Влад. Точно, есть пропущенный, извини, я, наверное, не слышала. И ты вечером ничего…

— Ты… — Влад протяжно и со всхлипами… завыл. — Чем… чем… Чем ты была занята? Так, что некогда было на мой звонок ответить?

Он резко перестал всхлипывать и в упор посмотрел на меня. Сквозь опухшую красноту вокруг глаз пробивалась пронзительная, незнакомая синь.

— Ты хоть удовольствие получила? Шлюха…

Что-то я совершенно ничего не соображала. Поэтому решила лучше промолчать. Но это завело Влада ещё больше.

— А теперь? Тебе теперь от меня что нужно? — завизжал он голосом, уже совершенно чужим.

Голосом тётки-истерички.

— Ничего, ничего, Влад. Успокойся…

Соседи слева забарабанили в стенку. На часах светилось полтретьего ночи.

— Заткнитесь, мрази! — Влад изо всех сил бухнул кулаком в ответ.

Мне показалось, что обои вот-вот расползутся от удара.

— Вла…

Он повернулся, и разъярённый синий огонь его глаз опалил меня.

И тут я по-настоящему испугалась. Бросилась в ванную, закрылась на задвижку, пустила воду и зачем-то заплакала. Словно над потерей или перед долгой разлукой. Наконец плакать мне надоело, так же, как и сидеть в ванной комнате. Выключила воду и прислушалась. В спальне — тихо. Я вытерла глаза и вышла.

Муж всё в том же положении сидел на кровати. Только выражение его лица было уже не такое печальное. Он сверкнул на меня довольно весело голубым взглядом и произнёс:

— Ну, отрыдалась? Успокоилась?

— Почему ты так? — пролепетала я.

— Чего⁈ Чего — я?!!!

— Ну… — я тщательно подыскивала слова, — обижаешь…

— Это я тебя обижаю? — Голубоглазая истеричка цинично хмыкнула. — И ты ещё смеешь говорить, что это я тебя обижаю?

Он встал и, шлёпая босыми ногами, вышел на кухню. Тень скользнула по его худым лопаткам. Я вздрогнула. На секунду показалось, что на спине Влада пробиваются острые чёрные крылья, разрезая кожу.

Стоило ли идти за ним? Успокоить или подождать, когда сам успокоится? Из кухни послышался характерный всплеск: так из бутылки в стакан льётся вино. Мы не держали в доме ничего спиртного. Я никогда не спрашивала — почему, просто приняла как данность. Для этого явно существовали веские причины, и я догадывалась — какие. Пусть и сказочница, но не совсем оторванная от жизни.

Когда муж вернулся в спальню, от него явно распространялся аромат портвейна. Горькая полынь в густом, приторно-сладком сиропе. Он подошёл совсем близко, наклонился надо мной. Запах усилился, заставляя меня задохнуться.

— Ну что ты, родная, — жаркое горькое дыхание обожгло шею. — Я так тебя люблю… А ты не ответила на мой звонок, и я рассердился, что забыла обо мне. Ты такая… м-м-м…

Я торопливо стянула через голову пижамную футболку. Хотелось задобрить Влада, казалось: если сейчас мы будем близки, это тревожное синее сияние уйдёт из его глаз. Близостью прогнать нависшую над нами тень — вот чего я хотела, когда подстраивалась под его ускоряющийся ритм. В какой-то момент стало больно, но я сцепила зубы, стараясь перетерпеть. Только крепче обхватила его спину и, не удержавшись, вскрикнула: в ладони словно впилось лезвие. Но это были всего лишь острые лопатки Влада, которые недавно показались мне обрубками чёрных крыльев.

Впрочем, он принял мой крик за апофеоз удовольствия и тут же застонал в унисон. Скатился с меня и сразу заснул. Я полежала ещё немного, глядя на тени, которые ночник бросал на потолок. Смотрела на свои бледные ладони, словно пыталась найти на них порезы и кровь. Конечно, руки были абсолютно чисты.

Но что-то случилось не только с Владом, а изменилось и во мне. Никогда до сегодняшней ночи секс не доставлял мне боль. Всё что угодно — восторг, равнодушие, счастье, редко — разочарование, но физическую боль — никогда.

Я не знала, что делать с этими внезапными мыслями, поэтому просто постаралась заснуть. Утро вечера мудренее.

Утро наступило поздно. После бессонной ночи голова была словно окутана толстым слоем ваты — окружающая действительность проникала в неё с большим трудом. Я тупо смотрела на сковородку: там шипели, лопаясь, пузыри из белка.

— Нельзя игнорировать человека, которого ты эксплуатируешь, — Влад возник на кухне, когда два жёлтых круга на белом фоне посыпанные мелкой зеленью, уже переместились со сковородки на тарелку.

Вопреки моим надеждам густо-голубой свет не исчез из его глаз. Это была всё та же незнакомка. Нахмурив брови, она уставилась в тарелку:

— Яичница подгорела.

— Да где же? — ещё пробовала добиться справедливости я.

Незнакомка подцепила кусок на вилку и запихнула в рот.

— И пересоленная!

Она стукнула по тарелке, и всё, что было на столе, полетело под него.

— И рис вчера у тебя был пересоленный! Для такого работающего человека, как я, нужна нормальная баба, чтобы готовить нормальную еду. А не эту гадость, которой ты меня кормишь.

Ватный кокон, окутавший мою голову, не позволил словам проникнуть в моё сознание. Я вообще не приняла ничего близко к сердцу. Равнодушно и молча собрала раскиданные по полу осколки в вязких пятнах желтка. Разбила в кипящую сковородку ещё несколько яиц.

— Ты не будешь завтракать со мной? — возмущённо произнёс Влад, когда поставила перед ним новую тарелку.

— Я не хочу.

— Почему, почему, мой единственный любимый человек не хочет сделать для меня такую малость? Я не прошу чего-то особенного, просто сядь и позавтракай со мной…

Слушая капризно-истеричные интонации в голосе мужа, я надеялась только, что эта незнакомка уйдёт так же быстро, как предыдущий Алик. И мой замечательный, родной Влад вернётся ко мне.

Тогда я ещё не знала, что если Алик напитывался в течение нескольких часов, то Берта могла измываться надо мной неделю.

Он опять забрал у меня ключ и кошелёк. И паспорт забрал, а телефон оставил. И закрытой наглухо в квартире постоянно звонил, проверяя, чем занимаюсь. Я сидела и смотрела на экран телефона, боясь пропустить звонок, потому что абсолютно всё вызывало у него новый приступ истерики.

Вечером Влад приходил в игривом настроении, смотрел, зловеще улыбаясь, в мои теперь постоянно перепуганные глаза и требовал накрывать на стол. То, что мне раньше доставляло удовольствие, теперь превращалось в тягостную обязанность. Сама жизнь, кстати, тоже. По ходу мрачно тянущегося вечера глаза Влада становились все мутнее, голубой оттенок радужки, так пугавший меня, переходил в мутно-синий. А ещё он пьянел прямо на глазах, проваливался в несвязность и угрюмость, речь его становилась тягучей и выматывающей. Хотя, что, когда и как он пил? Я проверила все уголки, но никакого спиртного в доме не обнаружила.

Влад, скорчившись в тёмном углу на кухне, начинал звонить кому-то, в пьяном угаре кричал в телефон, какие все мрази, и что верить никому нельзя. Иногда принимался всхлипывать, а когда я подходила выяснить, что случилось, он смотрел на меня опухшими синими глазами с белками, налившимися кровью, и неразборчиво бормотал о всеобщем заговоре против него. Как будто разум его вдруг улетучился, оставив только тело.

Это был странный запой. Но всё же пока ещё вполне объяснимый. Ничего мистического.

Только у меня появилась куча времени, чтобы задуматься над вещами, которые раньше не приходили в голову. Например, почему у Влада нет друзей? И по какой причине он так часто меняет место работы и никогда не рассказывает о своих делах. Он был хороший профессионал, но что-то заставляло людей сторониться его, и работодатели, сначала принимающие мужа с восторгом, через несколько месяцев пытались избавиться под любым благовидным предлогом.

И ещё. Именно тогда я узнала, что Влад уже был женат. Случайно, он проговорился в очередном угаре:

— Кругом — одно предательство. И от самых близких людей — в первую очередь. Однажды я проснулся от того, что эта сука опустила со всей дури мне голову вазу с цветами, которые я ей подарил, представляешь? Разбила мне голову, дрянь…

— Кто⁈ — переспросила я.

Он никогда не рассказывал ничего подобного раньше.

— Эта тварь, моя бывшая… Берта.

— Берта?

— Да жена моя бывшая, — заорал Влад, глядя с такой ненавистью, словно это я пробила ему голову вазой с цветами. — Такая же лгунья, как и ты! Только ревнивая ещё как тысяча чертей… А, кстати, почему ты меня не ревнуешь? Никогда не ревнуешь? Ты не любишь меня?

Больше я не смогла вытянуть из него ничего о бывшей жене. Он просто не отвечал. А глаза наливались такой синей яростью, что я тут же быстро переводила разговор на другую тему. А потом и вовсе перестала пытаться узнать что-то о его прошлой жизни. По крайней мере, от него самого.

Даже когда синеглазая незнакомка, которую я почему-то отныне звала Бертой, оставила нас ненадолго в покое.

Однажды утром я проснулась от нежного поцелуя и увидела привычно серые глаза Влада.

— Вернулся? — вяло обрадовалась я.

— Ты о чём, Лиз? — засмеялся Влад. — Что приснилось? Я никуда не уходил. А вот отгадай, что у меня есть⁈

Он вытащил откуда-то из-за спины два небольших картонных четырёхугольника и торжествующе помахал ими перед носом.

— Мы идём сегодня в театр! И у меня уже есть два билета!

У Влада был вид мальчика, совершившего хороший поступок и ждавшего за это награды. Я чмокнула его в щеку, все ещё опасаясь, что синева в глазах вернётся, и робко сказала:

— Если буду вечером себя хорошо чувствовать… Ты же отдашь мне кошелёк?

Влад огорчённо нахмурился, но кричать не стал:

— Ну, вот, а я так старался! Почему ты себя плохо чувствуешь? И откуда у меня твой кошелёк?

— Посмотри в своей сумке, — устало сказала я.

За эту неделю из меня выпустили не то, чтобы кровь, а все радостные эмоции, надежды на счастье и самые сладкие мечты. Влад соскочил с кровати, подошёл к своей сумке, висящей на ремне на спинке стула, и залез внутрь.

— Слушай тут точно твой кошелёк. И паспорт тоже. А зачем ты мне отдала их? Я что-то должен был сделать? Извини, совсем забыл, ты что-то просила?

Я пробормотала:

— Положи кошелёк на стол, ладно?

И отвернулась лицом к стенке. Больше я ничего не хотела говорить.

Влад забеспокоился.

— Ты действительно выглядишь не очень хорошо. Может, к врачу?

— Оставь меня в покое, — вдруг выкрикнула я. — Просто оставь меня в покое!

И заплакала. Муж забегал вокруг в волнении:

— Лиз, Лизонька, да что случилось-то? У тебя ПМС? Скажи, живот болит опять, да? Ну, он у тебя всегда болит, ты же знаешь, что к вечеру пройдёт. Я не виноват… Не кричи на меня, разве я заслужил? Вот билеты купил, чтобы тебя порадовать. А то какая-то странная в последнее время.

Я стиснула зубы, упёршись лбом в стенку. Слёзы молча и безнадёжно текли по щекам. Он не слышал меня. И не понимал или не помнил, что происходило всю последнюю неделю.

На каком-то невидимом условном перекрёстке мы уже начали движение в разные стороны. И в глубине сознания приходило понимание: всё не так просто. И само ничего не рассосётся. «Чуть позже мы обязательно с этим разберёмся», — я отодвинула решение проблемы на неопределённое будущее. Раньше это всегда действовало. Кто-то или что-то приходило, и проблема решалась как бы сама собой.

Но сейчас это было крупной ошибкой. Чуть позже я поняла, что судьба не прощает трусости. И то, что должно быть сделано сразу, должно быть сделано сразу. Решено и сделано. Отсрочка не даёт ничего, кроме новой волны проблем.

* * *

Вечером мы все-таки поехали в театр. Это была современная комедия. На самом деле довольно весёлая, и артисты играли хорошо, и идея блистала новизной. Кофе в буфете был прекрасен, а свежее шоколадное пирожное я умяла, не заметив — как, и Влад мужественно придвинул мне половину своего. Ко второму акту настроение у меня начало выправляться, и мир снова казался не таким уж и коварным. Несмотря ни на что, в нём оставалось ещё так много прекрасных вещей, ради которых стоило жить. Хороший спектакль. Вкусное пирожное. И муж был не таким уж плохим, так что за наше совместное счастливое будущее стоило побороться.

Как он мне сказал когда-то? Если любишь — не сдавайся?

Прозвенел второй звонок, и зрители потянулись из буфета шумно рассаживаться по своим местам. В кармане у Влада завибрировал телефон. Он с досадой посмотрел на номер и, бросив мне торопливым шёпотом «Нужно ответить, это по работе», выскочил из зала.

Уже поднялся занавес, и героиня начала свой страстный монолог, когда мне, тихо булькнув в сумке, пришла смс-ка от мужа. Он извинялся. Просил добираться после спектакля одной. Его срочно вызвали на службу.

Это была проблема, испортившая мне удовольствие вечера. До конца действа я вспоминала, хватит ли мне денег на такси. Мы приехали на своём автомобиле, и одета я была исключительно для похода в театр, а не для хождения по незнакомому району в поисках станции метро. Поэтому вторая часть спектакля прошла мимо меня.

Выйдя из светлого тёплого здания, я немного постояла на крыльце с колоннами, кутаясь в очень относительную накидку и констатируя, что на улице холодно, а скоро будет ещё хуже. Перчатки и шарф, которые могли бы хоть немного спасти положение, остались в машине. С грустью я вспомнила, что где-то на заднем сидении валялись тёплый свитер и берет, которые я кинула на всякий случай. Случай теперь представился, но наше авто с моими вещами неслось где-то во мраке ночи по неведомым делам.

Глянув карту, я немного воспряла духом: дело обстояло не так страшно, как мне казалось, и метро обещалось в пешей доступности. До станции я, несомненно, дошла бы быстро, если бы не…

Как только я свернула на тихую аллею с уже голыми, жалкими деревьями, тут же поднялся ветер. Повалила острая снеговая крошка, первая в том году. Вьюга перемешала стороны света. Полуснег, полуград хлестал по лицу мелкими осколками. Я брела какое-то время, скрючившись под колючими льдинками и ветром, потеряв ориентиры. Спросить направление было не у кого.

Пустота аллеи казалась жутковатой, но вполне объяснимой. Какой ещё идиот, кроме меня, отправится на променад в такую погоду? Тем сильнее я обрадовалась, когда увидела согнувшуюся под ветром и градом фигуру, которая двигалась из тёмного пространства навстречу. По крайней мере, теперь можно было узнать, правильно ли я иду.

Мы остановились друг напротив друга. Очень живописная парочка, надо сказать. Я — в узких «лодочках» на высоких каблуках и вечернем платье с голыми плечами, которые судорожно прятала в шёлковую накидку. Он — в шортах, сандалиях на босу ногу и старом ватнике, из которого в продранных местах торчало клочьями содержимое.

Парень был лыс. Поэтому его частичная микроцефалия сразу бросалась в глаза. С чистым, как у ребёнка, взглядом, жизнерадостной улыбкой. Из уголка раскрытого рта стекала вязкая слюна.

Мгновение он с восторгом смотрел на меня, затем тягуче произнёс:

— Дай конфетку-у-у. Конфетку-у-у-у хочу-у-у.

Я вспомнила, что в сумочке и в самом деле есть конфеты, заныканные на всякий случай. Быстро достала, сколько нащупала ладонью, протянула идиоту.

— На, вот тебе конфетки.

Он с удивительной быстротой и ловкостью развернул единым махом сразу несколько бумажек и отправил горстью в рот. Я порадовалась тому, что он попросил всего лишь конфет, и они были в моей сумочке, и собралась идти дальше. И тогда вдруг городской сумасшедший схватил меня за руку и внятно, несмотря на набитый рот, произнёс:

— Подожди, я должен сказать.

Всё так же держа меня за руку, старательно прожевал и смачно проглотил выданные мной конфеты (между прочим, кажется, это были «Белочки» — шоколадные и с орешками) и довольно крякнул. Я стояла, боясь пошевелиться и напряжённо думая, что ждёт меня дальше.

— Ты хорошая, — успокоил меня идиот. — Велели передать, чтобы ты убегала. Скрывайся, где можешь.

— Почему? — зачем-то спросила я.

Кто-то уже говорил мне нечто подобное…

— Это не твоя война, — неожиданно разумно и весомо сказал парень.

Порывом ветра разорвало ночную тучу, и в прореху вывалился кусок месяца. Лицо идиота на мгновение осветилось лунным светом, и я увидела, что в глазах у парня блестит мысль, и смотрит он на меня с настороженной жалостью.

— Кто тебе сказал это?

— Она.

Идиот опять скользил по моему лицу рассеянным, блуждающим взглядом. И луна, показав на мгновение его истинную сущность, тут же скрылась за тучей.

— Дай конфетку-у-у. Конфетку-у-у хочу-у-у.

— А у тебя ничего не слипнется? Скажи, кто она, которая велела мне убегать, тогда дам тебе конфетку.

Пошарив в сумочке, я уверенно добавила:

— Две!

Идиот захихикал, словно я произнесла перед ним задорный скетч, полный гэгов и умопомрачительных приколов:

— Слипнется! Попа слипнется! Я знаю, я знаю, что слипнется! Попа!

Подождав, пока у парня пройдёт этот порыв чистой детской радости, я похлопала по сумочке рукой и повторила:

— Скажи, кто она, и я дам тебе две конфетки.

— Она — горячо, больно, жжётся!

Парень весь сжался, забыв про «конфетки», когда вспомнил что-то. Мгновение постоял неподвижно, а затем… Его перекосило, он вцепился в меня второй рукой, повис неподъёмным грузом. Забился в припадке, поднимая плоское бледное лицо к тёмному небу, с которого, не переставая, сыпалась снежная крупа. Я еле удержалась на ногах, старательно отцепляя от себя его липкие грязные руки.

— Матушка, матушка, — бормотал он сам себе, — спаси и сохрани, заступница! Демонов изгони, гони, гони демонов, назад в ад гони. Спасайся, беги, матушка придёт, никого не оставит, всех чистым огнём польёт. Освободит нас, неприкаянных, меня освободит, огнём освободит. Тебе не надо, можешь попасть, пропасть можешь. Жду твой огонь, жду огонь, жги демонов!

Бешено дёргался глаз в нервном тике, из перекошенного рта тянулась коричневая конфетная капля.

— Конфетку-у-у, конфетку-у-у, — вдруг как-то совсем по-волчьи завыл он в сторону спрятавшейся луны, и я, малодушно сунув ему в трясущееся липкие ладони остатки «Белочек», кинулась прочь по аллее, на ходу прислушиваясь, не раздаются ли сзади звуки погони.

— А-а-и-и-к хочет конфетку-у-у-у, — только это неслось мне вслед. — Конфетку-у-у

Удивительное дело, но, то ли от ужаса, то ли от чего-то свыше, направляющего меня на верный путь, я выбежала из парка прямо к станции метро. Оглянувшись, поняла, что у моего страха глаза оказались невероятно велики: непроходимые дебри теперь виделись, как несколько чахлых безлистных кустиков, коротким рядом высаженных вдоль небольшой дорожки, ведущей от театра к станции.

* * *

Влад был уже дома. Во всех комнатах и даже ванной горел свет. Муж, сидя на корточках, рылся в корзине с грязным бельём.

— Милый, ты что-то потерял? — после пережитого ужаса в театральном парке мне вовсе не хотелось ссориться.

Я жаждала тепла, уюта и понимания. Ничего особенного, просто привычных вещей.

— Ты, тварь, где шлялась? — прорычало существо, которое внешне было очень похоже на Влада. — С кем кувыркалась?

Не отрывая от меня пронзительно синего взгляда, он медленно поднялся и так же напряжённо-плавно стал наступать, что-то сжимая в кулаке. Я непроизвольно шагнула назад, почему-то с ужасом увидев в его руке свои плавки. Те, что он только что вытащил из корзины.

Я опешила:

— Ты чего? Сам же бросил меня едва одетую практически на холодной осенней улице. А я не обиделась даже, отнеслась с пониманием к твоим срочным делам…

Муж выкинул вперёд руку с плавками, пытаясь ткнуть мне в лицо. Я едва успела увернуться.

— Посмотри на эти пятна! Кто их оставил? Не я — точно. Ты при мне их вообще не надевала!

Он надвигался на меня, развернув перед собой как флаг моё исподнее.

— Почему на них такие кокетливые бантики? — неожиданно спросил Влад.

— Я-а-а-э-э, — упёрлась в стенку.

— С кем ты встречалась в этом полуголом платье, а ужин не был готов! — завопил он. — А на прошлой неделе я ждал тебя целый час, пока ты перед кем-то красовалась в трусах с бантиками! Ему понравились эти бантики?

Он вплотную приблизил своё лицо, и я опять уловила терпкий запах портвейна. Теперь молчала, просто пытаясь вывернуться из кольца его рук.

— Чего ты жмуришься? — почти ласково спросил Влад.

Эта нежность в его голосе заставила замереть.

— Я же никогда и пальцем тебя не трогал, хотя ты…

Отступать было уже некуда, я закрыла лицо руками и дёрнулась в сторону. Голова мотнулась с такой силой, что больно стукнулась виском о косяк двери.

Я вскрикнула, а Влад, услышав это, окончательно рассвирепел. Он непривычно высоко завизжал и накинул мне на шею мои плавки, которые всё ещё держал в руках. Он… Собирался меня душить⁈

Задыхаясь от ярости, муж затягивал на моей шее жуткую петлю из грязных плавок. Наверное, из-за паники, которая охватила всё моё существо, проснулся древний инстинкт самосохранения и увеличил многократно мои силы. Я даже не подозревала, что во мне столь велика жажда жизни. Благодаря ей, и удалось вырваться. Толкнув Влада так, что он не удержался на ногах и отлетел к противоположной стене, я кинулась к спасительному выходу. Оставив мужа, опешившего от внезапно проснувшихся во мне сил, сидеть на полу и таращиться на захлопнувшую дверь.

Вылетев на лестничную клетку, я поняла, что не знаю, куда теперь идти. Даже если бы у меня были знакомые в этом городе, не смогла бы признаться кому-то, что спасаюсь от разъярённого мужа. Который, кажется, ревнует меня до чёртиков, но это почему-то мне совершенно не льстит. И собственно ревностью ЭТО мне было назвать не то, что трудно, но даже невозможно. Просто безумие.

Вышла во двор на детскую площадку. Сейчас она была пустынна и тиха, только круглая карусель поскрипывала от порывов ветра. Колесо лениво и нерешительно двигалось то в одну, то в другую сторону, будто никак не могло определиться.

— Это пипец, — сказала я вслух тупую фразу, которую слышала где-то по телевизору, и села на детские качели.

— И что же мне теперь делать-то? — спросила саму себя, но моя жизнерадостная сущность вдруг опять впала в какой-то странный ступор.

Легонько толкнула носком «лодочки» землю. Качели скрипнули и тронулись с места. Это тихое покачивание оказалось очень приятным. Успокаивающим.

Тёмная фигура возникла на пороге нашего подъезда, это был Влад, я узнала его издалека. Но даже не дрогнула. В конце концов, ничего он мне не сделает тут. Стоит поднять шум во дворе, и соседи непременно вызовут полицию. Он это знает и не захочет привлекать внимания.

Влад подошёл, немного постоял возле покачивающейся качели и уже совсем нормальным голосом сказал:

— Ну, извини. Ты же знаешь, как я тебя люблю. Вот и ревную. А кого я ещё должен ревновать, как не тебя?

Он принялся сильнее раскачивать качели. Как в хороших романтических фильмах поступает трепетный влюблённый. Наверное, со стороны мы так и смотрелись: красивая картинка воспаряющих на крыльях любви душ. Душ…

— Ты же меня душил, — прошептала я.

Его рука, толкающая качели, на мгновение замерла, а затем опять продолжила лёгкое движение. Как ни в чём не бывало.

— Не преувеличивай. Ну, показалось, вспылил, с кем не случается? Но чтобы душить! Это ты палку перегибаешь. Если бы собирался это сделать, тебя бы уже в живых точно не было. А ты вон — живая и здоровая. И даже ни синяка на теле! Не клевещи на меня, а?

Мне показалось, что он собирался стянуть моё горло? Так, чтобы не смогла вздохнуть? Я подняла на него взгляд. Глядя в невозмутимые глаза, которые опять были привычного серого цвета, вдруг засомневалась в том, что видела. Ломило висок. От прикосновения он заныл сильнее. Но это я сама приложилась о косяк, когда дёрнула головой. Хотя всё ещё чувствовала руки Влада на своём горле, но боли там больше не было. Неужели мне и в самом деле показалось?

— Ну ладно, хватит, — улыбнулся Влад. — Выплеснули эмоции, и будет! Возвращаемся домой. Холодно, а ты вон — в вечернем платье… Полуголая…

Показалось, что в слове «полуголая» его голос дрогнул, но муж тут же засмеялся. Так, словно ничего не было несколько минут назад между нами. Он сгрёб меня в охапку и, прижимая к своему такому тёплому и родному телу, понёс в подъезд. От него пахло Владом и хорошим одеколоном, которым он побрызгался перед походом в театр. Никакого портвейна. Никакой горечи.

Дома, повесив на плечики испорченное платье, я приняла горячую ванну, успокоившую дрожь, и улеглась в постель, натянув одеяло до самого носа. Наверное, быстро задремала, потому что как-то сразу пришёл Влад. На часах, между тем, светились уже опять те же самые роковые полтретьего ночи. Муж быстро разделся и примостился рядом. Накрыл мою ладонь своей.

— Ну, с тобой же ничего не случилось? И я извинился. Не капризничай и не дуйся, — тоном, которым говорят с избалованным ребёнком, сказал он и выключил светильник.

Немного поворочавшись, засопел ровно и спокойно. Я смотрела на сбившийся упрямый хохолок на нестриженом затылке, подмятую подушкой тёплую, чуть тронутую щетиной щеку, и ком поднимался к горлу от любви, нежности и невозможности счастья. Скорчившись в углу нашей общей кровати, я вспоминала идиота, которого встретила сегодня на аллее и давила в себе рыдания. И думала, что все равно буду бороться. Чего бы мне это ни стоило. Тогда я не подозревала, что борьба за близкого человека в некоторых случаях неминуемо переходит в борьбу с близким человеком.

Мне нужно было уйти тогда, когда он впервые протянул руки к моему горлу.