Зверь надвигался неумолимо, как грузовик. В глазах — животная ярость. Ещё секунда-другая, и восемьсот килограммов мышц, шерсти и клыков обрушатся на меня.

Я рванул навстречу, заслоняя детей. Колун занёс вверх для единственного удара, который успею сделать перед столкновением. Вложил остатки маны в мышцы предплечий, чувствуя, как источник просел до самого дна. Вес топора исчез, будто он стал продолжением руки.

Медведь уже в двух метрах. Я вижу каждый клок шерсти на морде, слюну, летящую из пасти, бельмо на левом глазу.

И вдруг зверь замер.

Он остановился в полуметре от меня, как будто врезался в невидимую стену. Тяжёлое тело качнулось назад, лапы взрыли мох. Медведь мотнул башкой и часто задышал, ошалело хлопая глазами.

Сзади раздался резкий короткий свист.

Животное поджало уши, попятилось, потом развернулось и грузно завалилось на брюхо в паре шагов от тропы. Бурый прижал голову к лапам и начал виновато поскуливать, как нашкодивший щенок.

Из-за валуна вышел Пётр Христофорович.

Мужчина опёрся о камень и тяжело дышал, лицо бледное до синевы, на лбу испарина. Глаза, цепкие и живые, смотрят в упор. Сначала на меня, потом на детей, от страха прижавшихся к сосне.

— Живые, родненькие мои, — хриплым, срывающимся голосом выдохнул Христофорович. — А я уж думал, не успею. Бурый, фу, дурак! Совсем очумел? Это наши люди!

Медведь спрятал морду в лапы, только уши дёргались.

Я опустил топор. Руки дрожали от перенапряжения, мышцы предплечий горели. Мана, которую я влил в них, закончилась полностью. Тело налилось свинцовой усталостью.

С трудом сделал шаг к Петру и остановился. Он стоял, покачиваясь.

— Пётр Христофорович…

— Игорёк, дорогой, дай отдышаться, — перебил он. — Старый стал, бегать по лесам уже не моё…

Дети несмело вышли из-за дерева. Ваня сжимал палку, Катя цеплялась за брата.

— Дед Пётр! — выдохнула девчонка и бросилась к нему.

Пётр присел, обнял её одной рукой и Ваню притянул к себе. Погладил по головам.

— Целы? Ну слава богу! Гришка вас обыскался, всю деревню на уши поставил. А вы, охламоны, куда пошли? Я ж говорил: за реку ни ногой!

— Мы только рыбу… — начал Ваня.

— Молчи уж, рыбачок. Потом дома получите.

Дед поднялся, опираясь о валун, и посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлый, изучающий. Потом что-то в нём дрогнуло, и Пётр коротко усмехнулся.

— Ну, здравствуй, Игорь. Заждался я тебя.

Из леса выскочил парень лет шестнадцати, долговязый, с ружьём наперевес. За ним ещё двое мужиков, тоже при оружии: двустволки, старая берданка, у одного новенький карабин с оптикой.

Я пригляделся к подростку. На левом рукаве куртки длинный разрыв, края запеклись бурым. Под ним виднелась порозовевшая полоса зажившей царапины. Вот и ответ. Это его кровь я видел на тропе.

— Дед Пётр! Дети! — парень подлетел, тяжело дыша. — Живы? Катька, Ванька, вы чего творите⁈ Я ж велел сидеть на берегу!

Ваня шмыгнул носом, опустил голову. Катя спряталась за Петра.

— Гриша, цыц, — осадил подростка Пётр. — Нашлись. Живые, слава богу. Спасибо вона кому, — кивнул на меня.

Гриша уставился на меня. Чёрный плащ, перепачканный кровью тварей и грязью, топор в руке. Взгляд скользнул по револьверу на поясе, задержался на нашивке ордена.

— Инквизитор, — констатировал парень. В голосе не было уважения. Скорее опаска.

— Барон Воронов, — коротко ответил я.

Один из мужиков, судя по одёжке, это был отставной охотник на тварей, крякнул:

— Повезло, что вы рядом оказались, ваше благородие. Тут нынче твари повадились. Вчера у Чёрного ручья корову задрали.

— Дед Пётр! — не выдержал Ваня, тут же забыв про нагоняй. — Дядя в плаще восемнадцать рыскунов один убил! Прямо топором! И пистолетом тоже! Мы на дереве сидели, а он их всех!

— Восемнадцать… — серьёзно повторил Пётр, покосившись на меня.

— Ну, может, шестнадцать, — поправила Катя. — Я сверху считала, но они быстро бегали.

Мужики переглянулись. Кто-то присвистнул.

Ваня шагнул ко мне и задрал голову:

— Дяденька инквизитор, а вы меня научите? Я тоже так хочу. Чтобы других защищать.

Я посмотрел на него. Белобрысый, нос в веснушках, палку до сих пор не выпустил из рук.

— Учись сначала на рыбалку ходить, не теряясь, — сказал я. — Потом договоримся.

Ваня засопел, но по глазам было видно, что доволен.

— Идёмте, — сказал Пётр. — До деревни недалеко.

Процессия тронулась. Я шёл рядом с Петром, дети жались к нам. Бурый плёлся сзади, виновато опустив голову. Мужики держались настороженно, оглядывались, детский рассказ о схватке на горе явно засел у них в головах.

Лумиваара встретила нас лаем собак. Деревня выглядела обычно: деревянные дома, огороды, у крайней избы стоял трактор с облезлой кабиной. Но у каждого второго крыльца висело ружьё, а на подходе к деревне дежурила дружина: четверо мальчишек лет четырнадцати. На накренившемся от времени столбе вместо фонаря висел ржавый обрубок железнодорожного рельса, а рядом на верёвке болталась колотушка. При первой же опасности нужно в неё бить, не раздумывая.

— Походу, теперь это фронтир, — буркнул Пётр, перехватив мой взгляд. — И это всего в двухстах пятидесяти километрах от столицы. Докатились.

Я ничего не ответил, только кивнул. А ведь правда: ещё год назад монстры почти никогда не пробирались сюда.

На крыльцо одного из домов выскочила мать с заплаканными глазами, прижала Катю и Ваню к себе, запричитала. Потом подняла глаза на меня.

В этом взгляде не было благодарности. Был страх. Оценивающий, холодный страх человека, который видит инквизитора рядом со своими детьми. Она перевела взгляд на Петра, тот едва заметно кивнул. Женщина выдохнула, коротко поклонилась:

— Спасибо, господин.

И увела детей в дом, не оглядываясь.

Гриша задержался на крыльце. Посмотрел на меня исподлобья, потом вдруг сказал:

— Вы это… не думайте. Мать не со зла. Просто у нас с инквизицией один раз нехорошо вышло. Приезжали лет шесть назад. Забрали Митьку, соседского мальчишку. Я с ним с малолетства дружил. Сказали: «Бес в нём», — Гриша помолчал. — Может, и был бес, не знаю. Я маленький был. Только Митька как Митька рос, не злой, не странный. А больше его никто не видел.

Я не ответил. Что тут скажешь?

Пётр положил руку парню на плечо:

— Бывает, Гриш. Иди, успокой своих.

Парень кивнул, скрылся в доме. Мы остались с Петром вдвоём. Деревня закрывала ставни, затихала, готовясь к ночи.

— Они не знают, что вы служили в ордене? — спросил я тихо, когда мы шли к дому старика.

Пётр покачал головой.

— Нет. Здесь я просто отставной лекарь. Так проще, — Христофорович посмотрел вдаль. — И правильнее. Люди лечатся охотнее, когда не боятся.

— А тот мальчик, Митька, вы знаете, что с ним случилось?

Мы прошли добрую половину пути, прежде чем старик ответил.

— Знаю. Сердце не выдержало, когда из него демона изгоняли, — Пётр сказал это ровно, без интонации, как говорят о том, что давно переболело, но не зажило.

Я не стал переспрашивать.

Дом Петра встретил нас запахом сушёных трав. Пётр прошёл в горницу, опустился на лавку, тяжело выдохнул.

— Присядь. Сейчас дух переведу и самовар поставлю.

Я хотел возразить, но он махнул рукой:

— Сиди. Ты с дороги, я с перепугу. Давай сперва по-человечески.

Я сел к столу, прислонил топор к стене. Руки гудели, тело ломило. Маны в источнике не было совсем, только слабое шевеление на самом дне. Регенерация шла вяло, на чистой физике.

Пётр звякал посудой. Поставил на стол самовар, миску с картошкой, солёные грибы, кусок сала, хлеб.

— Перекусим этим. Рыбу завтра свежую сготовим.

Я окинул стол взглядом. Для человека, который живёт один в лесу, припасов неожиданно много.

— Деревенские подкармливают, — перехватил мой взгляд Пётр. — Лечу их, они несут, что могут. Грибами вот Гришина мать снабжает.

Я налил чаю, отрезал хлеба. Есть не хотелось, но надо. Пётр сел напротив, отхлебнул, глядя на меня поверх кружки.

— Ты надолго?

— Неделя. Отстранение.

— Это за что ж?

— Пономаренко в челюсть дал.

Пётр усмехнулся в усы:

— Ну, молодец. Давно пора было. А этот крысёныш чего?

— Протокол подделал. Не вышло. Внутреннее расследование теперь на него.

— Хорошо, — Пётр кивнул, словно подводя черту. — Значит, неделя у нас есть.

Он поднялся, достал одеяло, подушку.

— Ложись здесь, на лавке. Завтра в шхеры сходим, поговорим.

Я лёг, укрылся колючим солдатским одеялом. Пётр погасил лампу, но стало лишь немного темнее: белые ночи. Слышно было, как он возится в спальне, потом скрипнула кровать. Тишина.

Глядел в потолок и чувствовал, как отпускает. Напряжение последних дней, бой в имении, совет, аудиенция у Софьи, дорога, схватка с тварью, рыскуны в лесу, медведь — всё уходило куда-то вглубь, оставляя только пустоту и усталость.

Здесь было безопасно. Это дом моего наставника.

Утро началось с запаха копчёной рыбы и аромата сдобы. Я открыл глаза. Пётр уже накрывал стол.

— Ну ты спать, — не оборачиваясь, бросил он. — Умывайся. Завтракать будем, а потом на рыбалку.

На завтрак была копчёная рыба, деревенский пирог с крапивой, яйцом и зелёным луком. После мы спустились к реке.

Лодка оказалась старой, но течи не давала, хоть заплат на ней было видимо-невидимо. Пётр кинул на дно вёсла, удочки, садок.

— Греби, — кивнул он, усаживаясь на корму. — Да не части, восстанавливайся давай. Вижу, источник ещё не полный. Сколько набрал за ночь?

— Две трети.

— Добро. Полное истощение в бою — лучший способ раскачать резерв, если потом дать телу отдохнуть без магии. Ты молодец, что не хватался за эликсиры и макры при первой возможности. Пусть само работает.

— Как вы и учили.

Пётр одобрительно кивнул и невольно расплылся в самодовольной улыбке.

Лодка скользила по тёмной воде. Река здесь была неширокая, с илистыми берегами, поросшими камышом.

Я грёб размеренно, тело расслаблялось. Пётр молчал, поправлял снасти, смотрел на воду. Только когда мы прошли отмель и вышли в шхеры, пристав к скалистому берегу, он заговорил:

— Ну, рассказывай. Что там у вас в столице?

Я коротко пересказал: маг разложения, суицид при допросе, дисциплинарный совет, аудиенция у Софьи. Пётр слушал внимательно, не перебивая. Когда я дошёл до слов княжны «ваши родители умели держать удар», он заметно изменился в лице.

— Она так и сказала? — глухо спросил наставник.

— Так и сказала.

Пётр отвернулся, уставился на воду. Долго молчал.

— Знала она их, — произнёс дед наконец. — Многих знала. В том числе и твоих.

— Вы тоже, — сказал я.

— Знал, — сухо ответил Пётр и снова уставился на воду. — Закидывай удочку, Игорь. Это разговор долгий, никуда не денется.

Клевало вяло. Пётр, казалось, думал о чём-то своём. Я тоже молчал, глядя на поплавок. Потом он вдруг спросил:

— А зоокинез как? Открылся?

Я вздохнул.

— Нет. Пробовал вчера на рыскунах — ноль. Потом на медведе вашем — тоже.

Пётр нахмурился.

— Странно. На пятом уровне зоокинез обычно уже сам идёт, без усилий.

Он потёр переносицу:

— Хотя бывает иначе. Если в момент сильного стресса источник выдаёт что-то нестандартное, один навык может вытеснить другой. Вместо положенного открывается то, что сильнее.

Пётр качнул удилищем:

— Был у меня в ордене знакомый, Саввушка Корнеев. Ждал зоокинеза, готовился. А открылся у него биокинез — управление растениями. Полезная вещь в полевых условиях, надо сказать. Так вот, как в отставку вышел, стал садовником. Говорят, деревья у него по три урожая в год дают. Доволен, как медведь с мёдом.

— Значит, у меня тоже могло открыться что-то другое?

— Вполне, — кивнул Пётр. — Вопрос, что именно.

Я помолчал, собираясь с духом. Потом решился.

— Пётр Христофорович, я видел кое-что. Во время того боя с магами у одного из них я заметил красный контур вокруг тела, светящийся, как угли. Потом такой же в оцеплении у полицейского. Это не усталость. Я не знаю, что это.

Пётр резко повернулся:

— Красный контур? Точно красный, не алый, не оранжевый?

— Точно красный. Насыщенный. Как раскалённый металл.

— И только у тех двоих?

— Пока да.

Он задумался, постучал пальцем по удилищу.

— Может, это и есть твой дар, который ты так долго ждал. Расскажи подробней: в какой момент видел, как долго, менялся ли цвет?

Я вспомнил:

— У мага — когда он только вышел из проёма. Контур пульсировал, яркий, чёткий. У полицейского — секунду, потом пропал.

— А у первого мага яда в имении?

— Ничего.

Пётр медленно кивнул, будто что-то укладывая в голове.

— Ищи закономерности. Запоминай, кто засветился, при каких обстоятельствах. Веди записи. Думаю, ты видишь тех, кто пришёл извне и пока не устоялся, кто ещё не до конца слился с этим миром, а, может, наоборот уже слился.

— Вы знаете, что это такое?

— Нет, — Пётр чуть усмехнулся. — Это твой дар, Игорь, не мой. Мне со стороны не видно того, что видишь ты. Могу только сказать: развивай.

Вдалеке на берегу показался Бурый. Медведь постоял, принюхался, потом неторопливо потрусил вдоль берега.

— Патруль, — усмехнулся Пётр. — Всё чисто, раз он спокоен.

Я смотрел, как зверь исчезает за кустами. Учитель был частью этого леса, этого мира. Медведь служил ему без приказа, просто потому что так правильно.

А я не мог заставить остановиться даже рыскуна.

— Игорь, а ты знаешь, для чего на самом деле нужна инквизиция? — спросил Пётр, не глядя на меня.

Я пожал плечами:

— Ловить еретиков, газлайтеров, одержимых…

— Это верхушка, видимость, — он поправил удочку. — Маг разложения взорвал себя при одном вопросе. Ты понимаешь, что это означает? Не фанатизм, а дисциплину. За ним стоит организация, у которой смерть исполнителя дешевле его допроса. Таких не ловят обычными методами.

— А инквизиция умеет иначе?

— Инквизиция — это орден, в котором служат маги жизни. Мы опасны. Высокий уровень позволяет внушать мысли, управлять людьми незаметно. Поэтому за нами нужен жёсткий контроль. Следить за магами жизни могут только такие же. Софья Михайловна потому и возглавляет орден, что она сильнейшая: читает любого из нас, как раскрытую книгу.

— А попаданцы?

— Попаданцы — это хаос, — Пётр помрачнел. — Неизвестные цели, запрещённая магия. Они могут привести наш мир к затмению. Нашёл иномирца — действия просты: изгони его из захваченного тела. Не можешь — доставь в орден. Если и это не получается — уничтожь, не колеблясь.

— Значит, если я разовью свой дар видеть их, это ценность для ордена.

— Бесценная способность, — сказал Пётр просто. — Ты станешь лучшим охотником на попаданцев в империи, правда, для начала надо научиться пользоваться даром. И будь осторожен: если попаданцы связаны между собой, они это поймут и будут охотиться на тебя. Не забывай об этом.

Я промолчал. Мысль о том, что я — инструмент, была не нова, но сейчас прозвучала иначе. Не как угроза, а как предупреждение.

Я достал из кармана ключ. Тяжёлый, латунный, с выгравированными щупальцами. Протянул Петру.

— Это я снял с мага яда. С того, что засветился. У него на шее была татуировка — щупальце. У мага разложения — только кончик. А у мага, убившего мою семью, была целая татуировка осьминога. Думаю, это иерархия.

Пётр настороженно посмотрел на меня, затем взял ключ, поднёс к глазам, повертел. Его лицо каменело с каждой секундой.

— Где взял? — переспросил он.

— В имении. У убитого, который подсветился красным.

Он долго молчал, вертя ключ в пальцах. Потом поднял глаза.

— Знакомый символ, — глухо сказал он. — Я искал их после гибели твоих родителей, но не нашёл. Слишком глубоко зарылись… или слишком высоко.

У меня перехватило дыхание.

— Вы знали их? — выдохнул я. — Не просто знали, вы искали убийц?

Пётр вернул мне ключ и начал молча собирать снасти. Я ждал.

— Твоих родителей знал хорошо, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Меня тогда перевели на полгода на Сахалин, что как раз совпало с чередой таинственных смертей в том регионе.

Дед поднял ладонь, останавливая мой вопрос.

— Поплыли домой.

Я смотал снасти и взялся за вёсла.

По приезде я не торопил наставника. Понимал, что ему нужно время, чтобы собраться.

Мы разожгли мангал, поставили коптиться рыбу, а ту, что не влезла, жарили на решётке, сидя рядом и глядя на огонь.

Пришёл Бурый, улёгся в отдалении, положив голову на лапы. Пётр кинул ему крупную рыбину, медведь поймал на лету и съел, довольно жмурясь. Из-под крыльца вылез деревенский кот, подобрался к остаткам. Дед одобрительно кивнул ему.

— Смотри, — сказал наставник, глядя на медведя. — Я ведь не приручал его. Мы уважаем друг друга. Я косолапому защиту от сильных тварей и еду, он мне — глаза и уши в лесу. Сейчас и зоокинезом почти не пользуюсь, он сам знает, что делать.

Я молчал, глядя на зверя. Медведь жил по своей природе, без сомнений, без внутренней борьбы. Знал, для чего рождён.

А я не знал. Особое зрение непонятно откуда. Зоокинез, который не работает. Татуировка, которая ведёт к убийцам. И учитель, который знает больше, чем говорит.

— Мне нужно ещё пару дней, чтобы закончить здесь дела, — сказал Пётр, не отрываясь от огня.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Вероника, женщина из деревни, должна родить послезавтра. Малыш у неё в пуповине запутался: если я не помогу, плохо будет. Не могу уехать, — он помолчал. — Сутки понаблюдаю маму и ребёнка, убедиться, что всё хорошо. И тогда поедем с тобой в столицу. Надо показать ключ кое-кому.

— На мотоцикле? — усмехнулся я.

Пётр поморщился:

— Мотоциклы для таких бешеных, как ты. Я лучше на поезде.

Наставник поднялся, отряхнул штаны.

— Всё, я спать. Ты тут долго не сиди, завтра рано вставать: поможешь мне с дровами.

Я кивнул. Пётр пошёл к дому, но у двери остановился. Постоял секунду. Потом вернулся не к костру, а к столу под навесом. Что-то достал из кармана куртки, положил на доски.

— Вот, — сказал коротко. — Посмотри.

И ушёл, не оборачиваясь.

Я подошёл к столу.

Старый кожаный футляр. Потёртый, тёмный, из тех, в которых носят служебные знаки или награды. Я взял его в руки — лёгкий, почти невесомый. Открыл.

На крышке виднелось знакомое тиснение. Мой баронский герб: щит, а на нём ворон, терзающий лапами змею.

Я остановился. Откуда у Петра футляр с моим родовым гербом?

Внутри пусто, но на донной подкладке чернел ещё один оттиск. Восемь линий, расходящихся из одной точки. Щупальца. Тот же рисунок, что на ключе в моём кармане. Тот же, что на телах убитых магов.

Только футляр был старый. Очень старый.

Я сидел у догорающего костра, держа футляр в ладони, и смотрел в белую ночь.

Пётр что-то знает. И завтра скажет.

Но что именно, я боялся даже представить.