В Хельсинки мы въехали около семи утра.

Солнце светило, золотя шпили старого города.

Я ехал в чёрном кабриолете Волкова и смотрел на город, который когда-то узнал довольно неплохо.

Димка вёл машину неторопливо, спокойно, будто ездил здесь каждое воскресенье. Кабриолет мягко шуршал шинами по брусчатке, а солёный прохладный ветер трепал мои волосы, не давая окончательно провалиться в тупую усталость.

— Сколько мы уже не спим? — спросил друг, не поворачивая головы. — Часов тридцать?

— Двадцать шесть.

— Хм… А ты выглядишь бодрячком.

— Профессиональная деформация.

— Может, энергетического зелья?

— Не, я пас, предпочитаю здоровый сон. Хотя от кружечки кофе не отказался бы.

— Да, я тоже…

Центр Хельсинки встретил солнцем и тишиной.

Мы ехали по набережной, и я с удивлением отмечал, как здесь всё изменилось. А ведь прошло всего восемь лет с того момента, как я проходил здесь стажировку после института. Тогда город казался мне уютной провинцией: деревянные дачи на окраинах, запах выпечки, неторопливая жизнь. Сейчас от этого уюта осталась только оболочка. Содержание изменилось.

Да, улицы были по-прежнему чистыми и даже чище петербургских. Трамваи бесшумно скользили по рельсам, вывески пестрели на двух языках — финском и шведском, но русского не было слышно. Прохожие шли быстро, опустив головы, не встречаясь взглядами. Женщина в сером пальто обогнала нас у перекрёстка на велосипеде, и я заметил, как она на мгновение задержала дыхание, проезжая мимо машины с имперскими номерами.

— Кого-то боятся, — заметил Волков, кивая на патруль финской полиции. Двое жандармов в тёмно-синей форме шли по противоположной стороне, внимательно оглядывая прохожих. Один из них остановил мужчину с портфелем, попросил документы. Проверяли тщательно, с подозрением.

— Или чего-то, — ответил я, прислушиваясь к себе.

В воздухе висело напряжение. Я ощущал его ядром своего магического источника. Энергетический фон пульсировал неровно и рвано, словно где-то в недрах города гудел исполинский, плохо настроенный двигатель. Очень похоже на чувство перед масштабным ритуалом, когда стягивают и концентрируют необходимую энергию.

— Останови у таксофона, — сказал я, кивнув в сторону будки на углу набережной.

Волков припарковался, заглушил мотор. Я вышел, потянулся, разминая затёкшую спину, и направился к телефону. Достал из кармана шифратор, приложил к трубке, набрал номер.

Филипенко ответил после второго гудка.

— Воронов. Иван Иванович, мы в городе.

— Докладывай.

— Магический фон повышен, чувствуется подготовка крупного ритуала. Примерно представляем, куда дальше, но помощь не помешает.

В трубке повисла пауза. Я слышал ровное и спокойное дыхание гранд-мастера.

— Не зря вы туда поехали. Скоро подкрепление прибудет.

— Так быстро? — удивился я. — Мы же только ночью выехали.

— У инквизиции свои секреты, Воронов, — едва ощутимо усмехнулся Филипенко. — Встретите на Сенатской площади. Ориентир — микроавтобус с медицинским знаком. К девяти утра будет на месте.

Я посмотрел на часы. Половина восьмого.

— А кто там?

— Ваш коллега, скажем так, — Филипенко помолчал. — Будьте осторожны и не наворотите дел на международный скандал.

— Понял.

Я положил трубку, постоял секунду, глядя на залив. Вода была спокойной, едва колыхалась. У причалов покачивались сотни яхт и лодок разных размеров.

— Есть полтора часа, — сказал я, вернувшись к машине. — Давай сначала лодку найдём, а потом позавтракаем и кофе выпьем.

— Лодку? Зачем? — Волков недоуменно покосился на меня.

— В смысле «зачем»? Мы в Финляндии, Дим. Нужно найти особняк у залива.

— Ну и что? Сядем в машину и проедемся вдоль берега. Дороги тут отличные.

— Берег тут изрезан, как пила, — терпеливо пояснил я. — Сплошные шхеры, мысы и клочки суши. Половина элитных поместий вообще стоит на островах или полуостровах, куда с суши ведет одна узкая дорога с КПП и камерами. Будем петлять по лесам — убьём весь день и спалимся. А фасад с воды всегда открыт.

Волков вздохнул, признавая логику.

Мы проехали чуть дальше вдоль набережной, присматриваясь к многочисленным лодочным станциям. Остановились у самой неприметной: с полдюжиной покачивающихся на воде моторок и старым дощатым сараем, от которого густо тянуло тиной и рыбой. Хмурый дед со щетиной и руками, густо забитыми морскими татуировками, стоял у входа. Он неспешно курил, разглядывая нас.

Волков заглушил мотор, а я вышел.

— Hyvää huomenta, — сказал я на финском. Потом, видя, что дед не спешит отвечать, перешёл на шведский, — God morgon.

Финн посмотрел на меня изучающим взглядом. Потом глянул на Волкова, на машину, на номера.

— Вам моторную? — вдруг спросил он на чистом русском.

Я невольно улыбнулся. Восемь лет назад здесь многие говорили по-русски, а сейчас это прозвучало неожиданно.

— Да. На день.

Он докурил, раздавил окурок и только потом кивнул.

— Пока были под империей, твари нас не трогали. Охотники и стражи порталов периметр держали крепко. А сейчас этой… — он замялся на секунду, — нечисти пруд пруди. Как и скверны, которая её порождает.

— Сильно лезут? — спросил я.

— Не знаю, — он равнодушно пожал плечами. — Я их не видел. Я-то в столице сижу, а вот за ней, говорят, в ста километрах уже всё живое выжрали.

— Тогда откуда знаете?

— А вы не чувствуете? Воздух дрожит, — финн поднял небритое лицо к небу и прищурился. — Чуете?

Я прислушался. Энергетический фон здесь пульсировал куда злее, чем в центре. Словно где-то за островами, за стенами крепости, кто-то с силой раскачивал невидимые качели.

— Сколько за лодку?

— Тридцать рублей. До вечера. Плюс задаток.

Я отсчитал девяносто. Хозяин махнул на дальний причал, где покачивалась видавшая виды моторка.

— Нам бы ещё удочек.

— Удочек? — он усмехнулся. — Так вы порыбачить собрались?

— Вспомнить молодость. Я тут рыбачил, когда студентом был.

Финн посмотрел на меня внимательно, ничего не сказал, ушёл в сарай. Вынес два спиннинга, четыре бортовки и банку с червями.

Снасти на месте, легенда готова, но прежде чем двигаться дальше, требовалось взбодриться чашечкой крепкого напитка. Кофейню мы выбрали ближе к Сенатской площади. Она была маленькая, с низким потолком и деревянными стойками вдоль окон. Внутри пусто, если не считать пожилого мужчину в углу, который читал газету и не поднимал глаз.

Мы сели у окна. Волков вытянул ноги, закрыл глаза — не спал, просто отключился на минуту, как умеют люди, привыкшие дремать в любых условиях. Я смотрел на улицу.

Хельсинки проснулся. Открывались ставни, из подворотен появлялись фигуры: рабочие, торговцы, гуляющие с собакой. Обычная утренняя жизнь обычного города. Но что-то в ней было не так. Я смотрел и никак не мог понять, что именно.

Потом понял.

Никто не смотрел по сторонам. В Петербурге люди, выходя на улицу, непроизвольно окидывают всё своим взглядом. Они ищут солнце, знакомых на улицах или просто любуются проезжающей машиной, в них есть любопытство.

В этом городе было всё иначе. Люди шли с опущенными головами, глядя строго перед собой. Создавалось впечатление, что они боятся привлечь лишнее внимание. Словно город не принадлежал им, и каждый старался проскочить свой маршрут максимально незаметно.

Кофе принесла молодая девушка со строгим финским лицом, за которым никогда не угадаешь, что скрывается — доброжелательность или равнодушие.

— Kiitos, — сказал я.

Она кивнула и ушла, не сказав ни слова.

— Восемь лет назад здесь улыбались, — сказал я негромко, больше себе. — Официантки. Прохожие. Не так, как в южных городах империи, без размаха, по-северному сдержанно. Но улыбались.

Волков открыл один глаз.

— Война меняет людей, — сказал он. — Даже тех, до кого она не добралась напрямую.

— Она добралась. Просто не так, как к нам.

Я взял чашку. Кофе оказался превосходным: тягучим, обжигающе горячим, с благородной горчинкой. Восемь лет назад я цедил точно такой же напиток. Тогда я был уверен, что стажировка — лишь скучная обуза, а сам город — провинциальный музей, куда я больше не вернусь.

Вот и вернулся.

— Значит, знаешь город, — сказал Волков.

— Знал. После института меня на полгода прикомандировали к местному филиалу. Стажёр для усиления. Я тут в основном ходил по кофейням и учился отличать финский от шведского на слух.

— А что с филиалом?

— Закрыли. Не успел даже толком втянуться, как пришёл приказ: нет необходимости, финская территория спокойная, ресурсы нужнее в другом месте, — я усмехнулся. — А через три года Император даровал им независимость. И финны тут же оборвали все связи с империей.

Волков покосился на прохожих с опущенными головами.

— Политика.

— Ага, — я кивнул и посмотрел на часы. Без десяти девять. — Пора.

Мы оставили деньги на столе и вышли. Официантка проводила нас таким же непроницаемым взглядом.

Сенатская площадь была залита светом, но казалась какой-то выцветшей, будто краски поблёкли. Торговцы у лотков переговаривались вполголоса, редкие туристы, которых можно было по пальцам пересчитать, неспешно бродили с путеводителями, но фотографировали как-то торопливо, без удовольствия.

Серый микроавтобус с красным крестом и надписью «Sairaankuljetus» стоял у самого въезда на площадь. Волков припарковался рядом, я вышел, огляделся.

Из машины выпрыгнул Павлик Киселёв.

Он был в белом медицинском халате, на котором уже красовались два пятна от кофе. Волосы торчали в разные стороны, щёки впалые, глаза блестели. Паша рванул к нам, чуть не споткнувшись о бордюр.

— Игорь, Димка, привет! Я так рад!

— Павлик, — я пожал его руку. — Как ты тут оказался?

— Самолётом! — он довольно улыбнулся. — Иван Иванович позвонил в четыре утра, сказал: «Киселёв, собирайся, вылетаешь в Хельсинки». Я сразу: «Есть!»

— Но как? — Волков вышел из машины, с интересом разглядывая микроавтобус. — Это откуда?

— А, это местная скорая, — Павлик махнул рукой. — В аэропорту забрал. Иван Иванович всё организовал. Машина с местными номерами, документы, всё по форме, — друг подмигнул. — Так что мы теперь официально финские медики.

— А ты в этом хоть что-нибудь понимаешь? — спросил Волков, показывая на халат.

— А что там понимать? Если кто спросит — скажу, выездная бригада по особо тяжёлым случаям. Тяжёлых случаев у нас не будет, значит, и врать не придётся.

— А ты по-фински понимаешь? — уточнил Димка.

— Не-а, — расплылся в дурацкой улыбке Паша.

Я открыл дверцу микроавтобуса. Внутри, помимо стандартного медицинского оборудования, лежала большая дорожная сумка, набитая артефактами.

— Пересаживайтесь, — Паша хлопнул по сиденью. — А твою «ласточку», Димка, оставим здесь. Машина видная, с имперскими номерами, будет вызывать лишнее внимание.

— Кто за руль? — поинтересовался я

— Чур я поведу, — мечтательно улыбнулся Волков, — всегда хотел на скорой прокатиться.

Мы забрали из машины необходимое, пересели в скорую. Димка с удовольствием устроился за рулём.

— Ну, показывай, чем нас Иван Иванович снабдил, — сказал я.

Павлик потянулся за сумкой и принялся вытаскивать артефакты, бросая их на торпеду.

— Смотри! — он поднял круглую пластину, похожую на компас, с бегущими по ободу рунами. — Универсальный сканер. Магия земли. Скрытые полости, магические контуры, сигнализация до пятидесяти метров, — он подбросил пластину и поймал. — Я сам настраивал, между прочим. Теперь даже через гранит берёт.

— Хорошая штука, — Волков взял пластину, покрутил, не сводя глаз с дороги.

— А это, — Павлик вытащил небольшие медные пластинки, — глушилки для сигнализации. Накладываешь на замок — и никакой магический контур не сработает. Хватает минуты на три-четыре.

— Маловато.

— За три минуты или вошли, или уже не надо, — наш технарь достал ещё одну вещь — небольшой кристалл в оправе из серебра, с рунами по краям. — А это новинка. Защитный кокон из уплотнённого воздуха. При активации создаёт купол, который держит удар.

— Магия воздуха? — я взял артефакт, взвесил на ладони.

— Типа того. Сложная штука, дорогая. Иван Иванович сказал: «Бери всё, что не приколочено». Я и взял.

Я вернул артефакт Киселёву и посмотрел на Димку. Он вёл машину уверенно, ловко вписываясь в повороты.

— Ты тут бывал? — спросил Паша.

— С чего ты взял, Кью? — Волков обратился к нашему технарю, используя позывной. — Первый раз. Но карту посмотрел на заправке.

Мы выехали на набережную, и разговор на минуту затих.

— Паш, а почему тебя «Кью» позывной? Я вот сколько с тобой знаком, так и не понял.

Он хмыкнул — с тем особым выражением, которое бывает у людей, когда история смешная, но объяснять её немного неловко.

— Да я и сам толком не знаю. Прилипло — и всё. Это с Морозова пошло, он всем позывные давал. Сам придумывал, никого не спрашивал.

— С Морозова? — Волков повернулся. — Это который из госбезопасности в инквизицию пришёл?

— Ну да. Я один раз спросил, почему Кью. Он посмотрел долго, потом говорит: «Потому что сидишь в мастерской и делаешь вещи, от которых потом зависит всё». Я говорю: «И что, это Кью?» Он: «Ага».

Павлик усмехнулся.

— Ну и ладно. Не Вася же.

— Морозов был странным, — задумчиво произнёс Волков. — Все так говорили.

— Да он был нормальным, просто… другим, — Павлик немного замялся. — Он мыслил не как мы. Иногда скажет что-нибудь, сидишь потом и думаешь, откуда он это знает вообще. Такие вещи знал, которые… многие специалисты не знают.

Павлик пожал плечами.

— Говорят, в колонию потом подался. Давно это было. Ещё в начале моей карьеры.

Ещё один странный человек, осевший в колониях. Не удивлюсь, если он окажется приятелем наставника. Надо будет потом поинтересоваться, какой позывной был у Петра.

— А ты сам про остров что знаешь? — спросил я, меняя тему. — Про особняк Линны.

Павлик помолчал секунду. Чуть заметная пауза, такая, которую замечаешь, только если привык замечать.

— Кое-что знаю, — сказал он осторожно. — В совете по недопущению прорывов нам давали сводки. Финский архипелаг в последние два года — горячая точка. Много аномалий именно вот здесь, в акватории, — Киселёв кивнул в сторону залива. — И эти аномалии слишком… структурированные. Не случайные выбросы, а будто кто-то целенаправленно расшатывает фон.

Я смотрел на него. Для техспециалиста-артефактора он знал слишком много. Либо очень умный человек, который умеет складывать два и два, либо…

— Ты ведь консультируешь не только совет, — утвердительно сказал я.

Павлик не ответил сразу. Смотрел на дорогу.

— Иван Иванович иногда просит посмотреть некоторые материалы, — очень спокойно ответил он. — Чисто технически. Артефакты, контуры, схемы. Я же технарь, мне всё равно, кто спрашивает.

Я кивнул. Понял: больше не спрашивать. Это его черта: скажет столько, сколько считает нужным. Давить бессмысленно. Но кое-что я для себя отметил. Павлик Киселёв, которого ещё называли «Кью» и воспринимали как сумасшедшего изобретателя с паяльником, на самом деле сидел значительно ближе к вершине Ордена Инквизиции, чем показывал. И, похоже, намеренно.

Умный человек.

Добравшись до лодки, мы отправились на разведку. Павлик достал сканер, активировал его, руны на ободе разгорелись зеленоватым, и мы неспеша двинулись по акватории, делая вид, что рыбачим. Обошли старую шведскую крепость и начали планомерно лавировать между небольшими островами.

Солнце припекало, но ветер с залива был холодным и пробирал до костей. Я накинул кожаную куртку, поправил патронташ. Волков периодически закидывал спиннинг и выглядел совершенно невозмутимым. Только глаза бегали цепко и профессионально.

Остров с нужным нам особняком оказался в пяти километрах от лодочной станции. Но оттуда так сильно фонило, что его бы обнаружил даже серый плащ. На острове стояло белое здание с колоннами и большими окнами, было два причала: открытый с грузовым катером и за скальным выступом с восточной стороны. У большой пристани суетились люди, что-то носили, грузили.

— Что видишь? — спросил я тихо.

— Три уровня подземных помещений, — Павлик не отрывал взгляд от сканера, медленно двигая им под бортом лодки. — Первый уровень, наверное, хозяйственный. Там хранят ящики, судя по сигнатуре. Второй — магически экранированный. Там контуры, активная сигнализация. Третий…

Он замолчал, давая сигнал, чтобы мы подошли ближе.

— Третий что? — Димка обернулся.

— Работаю.

Мы ждали. Чайка пролетела над нами, потом ещё одна и ещё. Они завопили, словно мы разоряли гнёзда.

— Охрана, — Павлик поднялся, не спуская глаз с пластины. — Человек десять-двенадцать. Двое с магическим фоном, остальные обычные. Маги слабые, не выше четвёртого.

— Что-то маловато для такого объекта.

Киселёв кивнул, и я прибавил газу, обходя остров по периметру.

— Зато вижу слабое место. Со стороны второго причала. Там экранирование неполное, видимо, строили в спешке, угол не закрыт.

— Значит, туда и заглянем, — довольно протянул Димка.

— Если не подвернётся варианта получше, то да. А сейчас пора вздремнуть, — ответил я Волкову. — Надо набраться сил перед ночной разведкой.

Киселёв подал жест, чтобы я снизил скорость, поднял сканер выше, чуть наклонил.

— Стоп.

Что-то изменилось в его взгляде. Появилось напряжение, словно Паша увидел то, что видеть не должен.

— Что там?

Руны на ободе сканера, которые только что светились ровным зелёным, мигнули. Раз, второй — и погасли, будто кто-то щёлкнул выключателем.

Павлик опустил пластину. Посмотрел на неё. Снова поднял туда же, к восточной скале острова.

Ничего.

Руны не горели.

— Кью, не молчи, — не выдержал Волков.

— Тихо.

Киселёв медленно, почти не дыша, повёл сканером по дуге: правее, левее, вниз, снова к тому же участку. При каждом движении зеленоватые руны послушно оживали, показывали стены, перекрытия, пустоты. Но стоило пластине снова нацелиться на тот угол под скалой — они гасли. Полностью, мгновенно, без перехода.

— Что-то не так?

— Не «что-то не так», — Павлик опустил сканер и обернулся. Лицо у него было сосредоточенным, как у человека, который пытается решить уравнение, где не хватает одной переменной. — Сканер не пробивает. Вообще. Там…

Технарь покрутил пальцем в воздухе, словно подбирая слова.

— Там дыра. Пространство есть, а сигнала нет.

— Экранирование? — предположил Волков. — Очень сильное?

— Экранирование я бы увидел. Экранирование — это стена. А здесь — как будто стены не существует. Как будто этого места нет, — Павлик снова поднял пластину, потом опустил. — Такого я раньше не встречал. Ни в артефактах, ни в описаниях.

Я смотрел на остров. Особняк безмятежно белел на фоне скал и зелени.

— Там что-то важное, — очень тихо сказал Кью. — Что-то, что хотят спрятать.