Открыл глаза и привычно уставился в потолок. Знакомая сеть трещин на штукатурке, ползущая от розетки люстры к углу. За те годы, что я жил здесь, она не изменилась ни на миллиметр. Я изучал этот лабиринт столько раз, что мог бы нарисовать его с закрытыми глазами.

Слева лежала девушка. Волосы спутались и прилипли к потной шее. Одеяло сползло, открыв плечо и изгиб талии. На бедре я заметил тёмную родинку, размером с горошину. Взгляд сам зацепился именно за неё.

Память фиксирует такие детали, и потом годами не выбросишь. В воздухе ещё стоял сладковатый запах духов, уже почти выветрившихся за ночь.

Утром голова думает иначе. Чище, что ли.

Осьминог.

Восемь щупалец из одной точки. Гравировка на внутренней стороне браслета, я запомнил её намертво, каждую линию, каждый изгиб. Металл тяжелее свинца, тёплый изнутри, будто там горела свеча. Поток энергии чудовищный, как у работающей фабрики.

Имя Артём.

Человек под мостом с пустыми глазами повторял его как заклинание.

«Артёму может это не понравиться». Кто этот Артём?

Девушка рядом шевельнулась, пробормотала во сне что-то невнятное. Я замер, дыхание у неё осталось ровным. Спит. Устала за остаток ночи, что мы провели вместе.

Осторожно вытащил руку из-под её головы, сел на край кровати. Во рту сухо. Магия жизни за ночь сделала своё дело: прошлась по крови, вывела остатки алкоголя, разогнала лёгкое воспаление в желудке.

Маги жизни похмелья не знают: пока спишь, источник работает сам, методично, как ночной сторож. Голова свежа, тело слушается, источник под завязку наполнен маной и её стало больше, чем ещё неделю назад. Раскачка источника всё ещё шла, а значит, пятый уровень для меня не предел.

Контролируемое расслабление — моя тактика — дало сбой, но где именно я вчера перебрал, сейчас не хотелось думать.

Встал, накинул штаны, ноги коснулись прохладного пола. У дверей в спальню задержался на секунду, но так и не обернулся. Вышел в коридор, прикрыл дверь.

Тишина. Только часы на лестнице тикали: старые, напольные, доставшиеся от прежних хозяев дома.

Я спустился в гараж.

Встал посреди него, не включая свет. Лёгкий запах масла, ощущение спящей в металле звериной мощи и открытой дороги, ждущей только поворота ключа. У верстака все ещё стоял «Спутник», которым я занимался вчера. Если сегодня будет время, займусь «Уралом». Посмотрел на инструменты: они висели над столом, каждый на своём месте. Всё понятно. Всё как надо.

Я постоял так минут десять. Просто дышал. А потом повернулся к лестнице и поднялся на кухню. Пора возвращаться к реальности.

Холодильник встретил меня засохшим сыром, банкой солёных огурцов и луковицей с зелёными перьями. Холостяцкий быт во всей красе.

Вчера я вроде обещал завтрак?

Или не обещал?

Но так принято. Не дело, когда гость уходит голодным.

Подошёл к окну, открыл. Фонтанка блестела под утренним солнцем, по воде скользили лодки. На набережной прямо на парапете сидело несколько детей с удочками.

— Санька! — крикнул я.

Один из мальчишек, лет двенадцати, в яркой кепке и старом пиджаке, дёрнулся и обернулся. Узнал и тут же расплылся в улыбке.

— Игорь Юрьевич! Здрасьте!

— Дуй в булочную, потом к молочнику! — я достал трёшку, скомкал и бросил вниз. Санька поймал на лету, довольно оскалился. — Сдобу, яйца, молоко, масло. Сдачу оставишь себе.

— Сделаю! — парень уже рванул, но на секунду задержался и крикнул приятелю: — Женька, пригляди за снастями!

И скрылся за углом.

Я поставил чайник, прошёл в ванную, встал под душ. Контрастный, он лучше кофе. Оделся и спустился на крыльцо.

Не прошло и минуты, как из-за угла появился Санька с авоськой.

— Вот, Игорь Юрич. Сдоба свежая, только из печи. А молочник вам творогу передал, сказал, должок за прошлый раз.

Я взял авоську: тёплый батон, плетёнка с маком, яйца, молоко, масло, творог в марле.

— Спасибо, Санька.

Он уже уходил, но на крыльце притормозил и скосил взгляд в прихожую. Там у стены стояли изящные женские туфли на невысоком каблуке, с пряжками.

— Игорь Юрьевич, а чё, девушка у вас? — хитро прищурился малой.

— А тебе какое дело?

— Красивая, наверное, — вздохнул Санька и, цокая подошвами, убежал.

Я закрыл дверь.

Прошёлся вдоль рядов мотоциклов к лестнице на второй этаж.

Часы пробили семь.

Разложил покупки, поставил сковороду, плеснул масла. Разбил яйца в миску, взболтал добавил немного молока, вылил. Хлеб нарезал толстыми ломтями. Когда яичница запеклась, посыпал зелёным луком. Заварил чай. Поставил на стол сковороду, две тарелки, две вилки, масло, соль.

Шаги за спиной, когда разливал чай. Обернулся.

В дверях стояла Ира.

В моей мятой белой рубашке. Волосы растрёпаны, на лице сонная улыбка. Свет из окна падал сбоку, делая фигуру почти прозрачной.

— А я думала, придётся тебя кормить, — сказала она с лёгкой хрипотцой. — А ты вон какой хозяйственный.

— Садись, Ира. Ешь, пока горячее.

Она подошла, села, поджав под себя ноги, взяла вилку и тут же отправила в рот первый кусочек.

— Вкусно. Спасибо.

— Не за что.

Несколько минут ели молча. Краем глаза я замечал, как она поглядывает, вроде хочет что-то сказать и не решается. Я не помогал. Думал о своём, опять о таинственном ордене, и пытался понять: может, что-то упустил.

— Ты вчера рассказывал, — наконец решилась она, — про Карелию. Ты там отдыхал?

— Можно и так сказать, — я допил чай. — Рыбалка. Ну и поохотился немного.

Лёгкий сарказм, но она не уловила, ведь не была там.

— Красиво, наверное?

— Красиво.

Разговор не клеился. Ирина допила чай и поставила кружку.

— Игорь, слушай… я, наверное, пойду. Мне в Гатчину к девяти.

— Погоди, я вызову такси.

— Спасибо, — улыбнулась она.

Я смотрел в окно, потом перевёл взгляд на девушку. Спросил то, что вертелось в голове с самого утра:

— А Маша где? Вы же вместе были.

Ирина удивлённо подняла бровь, или сделала вид.

— Она уехала за час до конца. Сказала, что устала. А что?

— Просто спросил.

Никитина усмехнулась, без обиды, скорее с пониманием.

— Понятно. Ну да, она вообще такая… странная в последнее время. Ты заметил?

Я промолчал. Спросил другое:

— А Димка? Тоже уехал?

— Нет, Дмитрий Олегович оставался, когда мы уходили. В клубе сидел, с какими-то мужчинами разговаривал, — Ирина посмотрела на меня внимательно, словно сканировала. — А что? За него волнуешься?

— Нет, — слишком быстро ответил я.

Она поняла, что я недоговариваю, но не стала лезть. Отвела взгляд, встала.

— Пойду оденусь.

Я сидел за столом и смотрел на свои руки на столешнице, сжатые в кулаки.

Мария уехала одна. Волков остался.

Где-то в груди что-то чуть отпустило. Я не сразу понял, что именно. Не облегчение, нет. Что-то другое, без названия. Неприятно было признаваться в этом даже самому себе.

Я спустился вниз в свой большой гараж и оттуда вызвал такси, попросил поездку записать мне на счёт.

Минут через десять спустилась Ирина. Одежда слегка помята, плащ на плечах, волосы кое-как приглажены. Я проводил её к двери, как только подъехавшая к дому машина посигналила дважды.

Девушка потянулась на прощание, я приобнял её, открыл дверь. И столкнулся с Петром.

На миг он замер, окинул нас взглядом. Лицо осталось невозмутимым.

— Доброе утро, — произнёс наставник ровно.

Ирина вспыхнула.

— Доброе… я уже ухожу. До свидания.

Она выскользнула за дверь и быстро застучала каблучками по гранитной лестнице, а потом по мостовой. Я смотрел ей вслед. На дороге стоял белый «Руссо-Балт» с шашечками. Ира нырнула в машину, дверца хлопнула, такси тронулось.

Я перевёл взгляд на Петра.

— Как банька?

— Хорошо. А ты всегда так поздно встаёшь? — он усмехнулся и перешагнул порог. — Ничего, дело молодое.

— Завтракать будешь?

— Если осталось.

Мы поднялись на кухню. Я подвинул сковороду с остатками яичницы, налил чай. Пётр ел с аппетитом, запивал молоком и довольно кряхтел.

— Ты её знаешь? — спросил я, кивнув в сторону улицы.

— Кого? — Пётр сделал удивлённое лицо, но глаза смеялись. — Эту девушку? Нет. А вот отца её знаю. Граф Никитин. Хорошая семья. Древний род, хоть и обедневший. Пять дочерей, Ирина младшая.

Я промолчал. Пётр ел, не поднимая глаз, но я кожей чувствовал его внимание — цепкое, оценивающее.

— Ладно, — дед отодвинул тарелку и вытер губы полотенцем. — В два у библиотеки. Не забыл?

— Не забыл.

— Ну, я пошёл, — наставник встал.

— Ты же только пришёл и вроде у меня остановился.

— У тебя, — кивнул Пётр. — Но дела, Игорь, дела. Я, считай, тут уже два года не был. Надо со старыми знакомыми увидеться, справки навести.

Я проводил Петра.

Потом отправился на пробежку вдоль набережной. Сделал небольшой кружок на тридцать минут, размялся. Привёл себя в порядок и занялся рутиной. Затем почистил и смазал револьвер, набил патроны в патронташ. В библиотеке они вряд ли понадобятся. Но привычка.

Спустился вниз в раздумьях, на каком мотоцикле поехать, но вспомнил, что Пётр двухколёсный транспорт не жалует. Вызвал такси.

На Невском проспекте Петербург жил в полную силу: много куда-то спешащих людей и машин, у Гостиного двора толпились очереди. Похоже, опять какую-то экзотику завезли из колоний. Таксист — пожилой, с седыми усами, в форменной фуражке — вёз молча, только насвистывал что-то себе под нос.

За окном мелькнул Екатерининский сквер, и я увидел Петра.

Он стоял у главного входа библиотеки — массивного здания с колоннами и лепниной на фронтоне. В очередном новом костюме, тёмно-серой тройке, при галстуке, с букетом цветов. Ромашки, колокольчики, жёлтые лютики. Цветы были завёрнуты в кусок газеты, по-простому, по-деревенски, будто привезены из Карелии.

Выглядел наставник как преуспевающий адвокат. Ну уж никак не пенсионер-инквизитор с карельской пасекой.

Я расплатился и вышел.

— Красиво, — сказал я, кивая на цветы. — Для налаживания связей?

— Для смягчения сердец, — поправил Пётр. — Архивариус — женщина суровая. Но цветы любят все.

Мы пошли не к парадному входу, а свернули налево, пройдя вдоль здания. В тени обнаружилась неприметная дверь без таблички. Пётр толкнул её, и мы вошли.

Пожилой вахтёр с нашивками за выслугу лет поднял взгляд от газеты.

— Как поживаешь, Иван Иванович? — добродушно сказал наставник.

— Пётр Христофорович! — охранник расплылся в улыбке, встал и протянул руку. — Сколько лет, сколько зим! А это с вами? — он с прищуром посмотрел на меня.

— Со мной.

— Ну, если с вами… — вахтёр махнул рукой. — Проходите. Только я вас не видел.

— Договорились.

Мы прошли мимо и свернули в длинный коридор. Пётр вёл уверенно, будто ходил здесь сотню раз. Лестницы, повороты, снова лестницы — вверх, потом вниз. Стены бледно-голубые, местами облупились. Под потолком трубы и провода.

Сотрудники встречались редко. А если попадались, то будто не замечали нас, поглощённые бесконечными картотеками, которые забили здесь все свободные углы. Чем дальше мы углублялись, тем меньше становилось людей. Коридоры сужались, электрические лампы редели.

— Ты здесь часто бывал? — спросил я.

— Когда-то часто, — Пётр не обернулся.

Окна выходили во внутренний двор-колодец. Внизу, этажа через три, кусочек заросшего травой дворика. Солнце сюда не попадало.

Пётр остановился у массивной металлической двери с номером «13» и едва заметной табличкой «Отдел закрытого хранения. Вход по пропускам».

— Пришли, — сказал он и достал из кармана ключ — массивный, с длинной бородкой, похожий на тот, что лежал у меня в кармане. Похожий, но не такой же. Я смотрел на ключ, пока Пётр вставлял его в скважину. Замок щёлкнул.

В небольшом холле за дверью горели яркие лампы. У стены — стол. За столом — женщина.

Лет шестидесяти. Седые волосы гладко зачёсаны, тёмное платье с глухим воротом, на груди брошь с императорским орлом. Лицо строгое. Но глаза живые, цепкие, такие бывают у людей, десятилетиями перебирающих чужие тайны.

— Пётр Христофорович, — произнесла она без улыбки. — Я уж думала, вы не придёте.

— Здравствуй, Тамара Николаевна, — Пётр протянул ей цветы. — Полевые, как вы любите, сам собирал.

Она взяла букет, мельком глянула и отложила в сторону. Потом посмотрела на меня.

— Документы.

Я выложил удостоверение. Женщина взяла артефакт — тёмную пластину с рунами — и приложила. Пластина загорелась зелёным, потом вспыхнула алым.

— Удостоверение недействительно. Вход запрещён.

Она подняла взгляд на Петра.

Наставник наклонился к ней, что-то зашептал. Я не слышал слов, только интонацию — вкрадчивую, убеждающую, без заискивания. Тамара Николаевна слушала, не меняясь в лице. Потом медленно кивнула.

— По старой памяти, — сказала она, глядя в сторону, спрятала артефакт в ящик и достала ключ.

В этот момент за дверью послышался характерный металлический скрежет ключа в замке.

Через мгновение дверь открылась. Вошёл невысокий мужчина с большой лысиной, в белом халате с нагрудным карманом, набитым разноцветными карандашами. Под мышкой он держал картонную папку. Поздоровался с Тамарой Николаевной коротким кивком, она ответила тем же, не поднимая глаз.

Привычный ритуал, многолетний.

Мужчина прошёл к открытому проёму справа, за которым угадывались стеллажи, и скрылся там, даже не взглянув на нас.

Я проводил его взглядом.

Понял то, что надо было понять сразу: ключ, которым Пётр открыл дверь, не просто ключ. Это пропуск. Без него сюда не войти. Но и здесь, в закрытом хранилище, порядок блюли, и этим порядком была Тамара Николаевна. Она видела каждого, кто входил и выходил.

Когда шаги в соседнем зале стихли, женщина встала и направилась к двери за своей спиной. На полпути остановилась.

— Вон там, на нижней полке, — она кивнула на шкаф у стены, — ваза стоит. Поставь цветы. А то завянут.

В голосе мелькнула тёплая нотка, но лицо осталось каменным.

Пётр молча подошёл к шкафу, достал хрустальную вазу с позолотой и отправился в коридор за водой.

Тамара Николаевна открыла дверь и жестом пригласила меня внутрь.

— Во… чёрт! — выдохнул я.

Зал без окон. Вдоль стен — высокие стеллажи до потолка. Сплошные ряды полок, книги, папки, свитки в кожаных переплётах, картонные коробки. Пахло пылью, старым деревом и химией, которой пропитывают бумагу от жучков. Тишина такая, что звон в ушах.

Я медленно повёл головой. В конце каждого ряда угадывались дверные проёмы, а за ними — новые залы и новые стеллажи. Эта библиотека была раз в пять больше той, что в Гатчине.

У меня внутри всё опустилось. Найти здесь что-то — всё равно что иголку в стоге сена. И ладно бы иголку: иголка металлическая, её магией нащупаешь. А тут бумага. Тонны бумаги.

— Красиво, правда? — раздался голос сзади.

— Это не красиво, — сказал я. — Это безнадёжно. Мы тут неделю будем искать.

— Может, и неделю, а, может, раньше управимся, — Пётр достал из кармана очки в тонкой оправе, водрузил на нос. — Зато здесь есть существенный плюс.

— Какой? — недоверчиво покосился я на наставника.

— Здесь, хочешь не хочешь, не могли окончательно всё подчистить об ордене.

— Но как мы здесь что-то найдём?

— По каталогам. Пойдём.

Каталожная комната оказалась размером со спортзал. Вдоль стен бесчисленными рядами стояли шкафы с выдвижными ящиками. В центре под тусклой лампой с зелёным абажуром расположился длинный стол, заваленный карточками и подшивками.

— Ищи по ключевым словам, — бросил Пётр, выдвигая первый ящик. — Осьминог, щупальца, орден, маги жизни.

Вскоре я понял, что Орден Осьминога в каталоге отсутствовал.

Совсем.

Ни одной карточки с таким названием, ни под словом «орден», ни под «осьминог» в разделе организаций. Биологический раздел, пожалуйста, десятки позиций: класс головоногих, атласы, научные описания. Но среди людей, объединений, тайных обществ — пусто.

— Обрати внимание на нумерацию, — тихо сказал наставник.

Я посмотрел. Карточка 10 451. За ней 10 523. Семьдесят два номера выдраны. Не потеряны, не переложены, а именно выдраны, гнёзда пустые, только пыль на дне ящика, примятая там, где карточки стояли вплотную.

Я выдвинул следующий ящик. То же самое. 14 307 и 14 389. Восемьдесят два пропуска подряд.

— Давно выдраны, — сказал я.

— Судя по пыли, очень давно, — Пётр прикрыл ящик.

Мы потратили полчаса, чтобы по номерам соседних карточек вычислить физические адреса этих «дыр». В итоге определилось пять секций библиотеки, к которым относились пропавшие записи. Оставалось проверить полки вживую, вдруг вычистили только каталог, а сами книги уцелели?

Пётр записал номера стеллажей на клочке бумаги.

— Ну, приступим, — довольно потёр он ладонями, когда мы задвинули ящики с карточками.

Первый стеллаж нашёлся в дальнем углу. Я приставил лестницу, полез наверх. Четырнадцатая полка, почти под потолком. Ступеньки позвякивали. Я считал ряды: двенадцатый, тринадцатый… четырнадцатый.

Протянул руку и замер.

Пусто.

Полка девственно чистая. Только толстый ровный слой пыли — нетронутый, как будто здесь никогда ничего и не лежало. Точнее, скорее всего, лежало, но было изъято данным-давно.

— Пусто!

Пётр ответил не сразу. Я посмотрел вниз с лестницы. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел куда-то в сторону. Потом сказал, не повернув головы:

— Проверь седьмой ящик.

Тяжёлый металлический ящик с номером семь. Дёрнул на себя. Внутри сиротливо лежала одна папка толщиной с палец. Всё остальное пространство зияло.

Следующий стеллаж — та же картина. Несколько папок, расставленных с большими промежутками, как экспонаты в музее. Я раскрыл одну — несколько листов, остальные аккуратно вырезаны. Ровные края, скальпелем. Остались обрывки фраз: «…протокол допроса от 12 мая 1714», «…именуемый в документах как…», «…местонахождение не установлено…»

Третий стеллаж. На полках, которые должны ломиться от документов, сиротливо стояли отдельные папки, рядом зияли пустые пространства, покрытые пылью, где тонким слоем, где потолще. Похоже, удалением информации об ордене занимались не один год, а, возможно, даже не одно десятилетие.

— Кто-то очень хотел, чтобы мы ничего не нашли, — сказал я.

Пётр молчал.

Потом он резко развернулся и пошёл куда-то в конец зала. Там на полу штабелями лежали картонные коробки, видимо, приготовленные для выдачи или транспортировки. Он взял верхнюю, достал папку, раскрыл на титульном листе.

Я подошёл. Посмотрел.

Круглая печать. Дата.

Три дня назад.

— Три дня, — медленно проговорил я. — Сразу после Курортного. После того, как я убил тех двоих с татуировками.

Пётр перелистнул страницу. Дальше было пусто. И следующая — пусто. Только первый лист с печатью и надписью:

«Изъято по запросу ведомства ________». Строка пустая.

— Кто мог это сделать?

— Только тот, у кого очень высокий доступ, — тихо ответил Пётр.

— Но кто? Ведь инквизиция выше армии и полиции.

— Очень высокий доступ, возможно, по приказу Императора. Или кто-то из инквизиции, но с особыми полномочиями.

И в этот момент в помещении послышались шаги.

Чёткие, неторопливые. Приближались в нашу сторону, и их было много.

Я не думал. Рука сама метнулась к стопке и схватила одну из папок — ту, что лежала сверху, с печатью и обрывками страниц. Я быстро засунул её под куртку.

Края упёрлись в рёбра, но куртка свободная, со стороны незаметно.

— Ты что творишь⁈ — прошипел Пётр в ухо, схватив меня за руку. — Нас проверят на выходе!

— Мне нужно хоть что-то.

Старик посмотрел мне в глаза и, наверное, увидел, что отступать я не намерен. Тяжело вздохнул.

— Быстро за мной.

Мы нырнули в узкий коридор между стеллажами, пригнулись, затаились. Сердце бешено колотилось. Папка под курткой давила углом в рёбра, но я не двигался.

Шаги остановились у коробок, от которых мы ушли. Потом мужской голос, спокойный, с лёгкой хрипотцой:

— Тамара Николаевна, вы здесь?

Ответа не было.

— Так, парни, вот эти коробки берите и за мной, — сказал тот же голос.

Послышалось шебуршание, и люди двинулись дальше, удаляясь.

Выдохнул.

— Дурак, — сказал Пётр одними губами.

Я промолчал.

Мы подождали пару минут, потом осторожно выбрались. Коридор пуст, зал тоже. Мы двинулись к выходу.

Тамара Николаевна сидела за столом и перебирала карточки. При нашем появлении подняла голову.

— Нашли что-нибудь?

Пётр покачал головой.

— Нас опередили. Придётся искать лучше.

Женщина помолчала.

— Знаю. Три дня назад приходили. С печатью самого высокого уровня.

— Кто? — вырвалось у меня.

Она посмотрела долгим взглядом.

— Не имею права разглашать никому. Я имперский архивариус, — с гордостью сказала женщина.

Пётр кивнул, будто ожидал этого.

— Спасибо, Тамара Николаевна. Думаю, нам на сегодня хватит. Завтра повторим попытку.

Она чуть смягчилась.

— Приходите.

Я почувствовал, как папка под курткой тяжелеет с каждым шагом. Мы вышли в холл, снова прошли по нескончаемому лабиринту коридоров и лестниц. Приблизились к вахтёру. Тот по-прежнему читал газету, не поднял головы.

Прошли в дверь напротив, за которой открылся ещё один коридор.

— Почему мы не вышли здесь? — удивлённо спросил я. — Заходили-то тут.

— Выход закрыт, — сказал наставник негромко. — Иваныч пропустил нас через служебный вход. Выход же только через главный, с охраной и охранными артефактами.

Я посмотрел на него.

— Надо идти через главный?

— Да.

Я приоткрыл дверь в конце коридора. За ней раскинулся просторный вестибюль с высокими сводами, наполненный суетой и гулким эхом голосов. У массивных дубовых дверей главного входа выстроилась очередь: студенты и чиновники толпились, предъявляя пропуска.

Там же стояли четверо охранников в серых мундирах. Один у рамки, второй чуть в стороне, с артефактом поиска магических меток на поясе. Тёмная пластина с рунами. Ещё двое у самых дверей.

Я почувствовал, как папка под курткой будто увеличилась в размерах.

Пётр смотрел прямо. Лицо спокойное.

— Не останавливайся, — сказал он тихо. — Иди спокойно.

— А если артефакт на бумагу сработает?

— Может и сработать, — не оборачиваясь, сказал Пётр. — Документы с грифом метятся при закладке в архив. Но метка живёт от силы полвека без подзарядки. Кто в последний раз заряжал архив — понятия не имею. Скорее всего, никто.

— Скорее всего, — повторил я.

— А вот то что удостоверение инквизитора у тебя нерабочее с пометкой «отстранён», вот это проблема.

Дед посмотрел на меня.

Мы вошли в высокий холл с лепниной.

Читателей человек сорок, не меньше. Студенты, профессора, чиновники с папками. Обычный день в главной библиотеке страны.

Я шёл. Старался думать о шагах. Левой-правой, ровно, не быстро. Папка давила углом в рёбра при каждом вдохе.

Охранник у рамки — молодой, с жёстким ёжиком волос. Он смотрел поверх голов скучающим взглядом дежурного. Его не интересовали мы. Его вообще сейчас ничего не интересовало.

Но даже за десять метров я чувствовал на нём сильный защитный артефакт.

Второй охранник стоял чуть правее, вполоборота. Тёмная пластина с рунами висела на поясе, покачиваясь. Я видел такие. Они светятся, иногда пищат, когда реагируют на сигналы.

Четыре шага.

Три.

Впереди двое: студент с кипой исписанных листов под мышкой и лысоватый мужчина из архива, которого мы уже встречали в вотчине Тамары Николаевны, только теперь без белого халата. Неброский тёмный пиджак, на локтях следы чернил, портфель.

Он шагнул в арку.

Рамка мигнула оранжевым. Охранник с артефактом на поясе сделал шаг вперёд.

И в этот момент я увидел контур.

Красный, чёткий, ровный. Такой же, как на вокзале. А потом он погас, будто и не было.

— Эдуард Феликсович, — сказал охранник с лёгкой укоризной, — ну что же вы всё забываете. Отключите артефакт, пожалуйста, и пройдите ещё раз.

Мужчина досадливо поморщился и полез во внутренний карман.

Контур вновь появился на мужчине и полыхнул ещё ярче.

Попаданец.

Лысоватый повторно прошёл через рамку. Охранник удовлетворённо кивнул.

— Вот теперь порядок.

Эдуард Феликсович повторно полез в карман, и в тот же миг контур погас. Поправил пиджак и быстро зашагал к выходу.

Я замер.

Папка под курткой вдруг перестала иметь значение.

Я дёрнул Петра за рукав, не останавливаясь.

— Лысый — попаданец.

Наставник не обернулся. Секунда.

— После выхода.

Два шага.

Пётр шёл первым. Рамка молчала. Охранник не шевельнулся.

Один.

Я прошёл.

Арка не сработала.

И вдруг охранник с артефактом на поясе сделал шаг в сторону и поднял руку.

— Простите, — спокойно сказал он. — Удостоверение, пожалуйста.

У выхода хлопнула дверь.

Попаданец уходил.

Инквизиции нужна ваша поддержка! Поставьте лайк❤ и добавьте книгу в библиотеку, чтобы она быстрее росла в рейтинге и не затерялась в имперских архивах 😉