Сеня долго не включала свет. В комнате было серо и по-вечернему, будто над домом натянули мокрую простыню. Из приоткрытого окна тянуло сыростью, шторы вздрагивали от ветра. На зеркало в старом шкафу легла полоса фонарного света, и в ней отражалась только половина Сени — плечо, шея, остренький подбородок.
Она сняла плащ, повесила его на спинку стула и прислонилась лопатками к стене, чтобы видеть себя целиком. Сердце все еще билось под ключицами. Губы слегка жгло. Если закрыть глаза и не дышать, можно было снова почувствовать, как это — когда чужие губы осторожно касаются твоих, будто проверяют, не треснешь ли ты от этого, как ледяная чашка, в которую налили кипяток.
Внутри все ликовало, но беззвучно, чтобы не услышала мама. В животе, под пупком, собрался горячий диско-шар и крутился, расплескивая по телу отблески.
Сеня расстегнула пуговицы на платье. Ткань с шуршанием разошлась на груди. Под платьем было обычное белье, купленное с мамой на рынке. Но сегодня казалось, что и оно другое. Сеня провела пальцами по ключицам, по ямке у горла, там, где Фрост проводил пальцами, то нежно, то требовательно. И вот чуть ниже — трогал. Через ткань, через слой воздуха, который внезапно сделался густым. И здесь. И здесь. Сеня повернулась боком. Под распахнутым платьем темнели лямки лифчика. Сеня дотронулась до плеча — того самого, которое Фрост стиснул, когда они сидели рядом, делая вид, что их заботят циферки в тетради. Кожа под пальцами была обычной. Ничего не светилось и не дрожало. Но стоило закрыть глаза, и прикосновения снова вспыхивали на коже.
Сеня потянула платье вниз, и оно сползло к ногам. Сеня перешагнула через него, как через маленькую черную лужу. В комнате стало прохладнее — или это просто воздух добрался туда, где раньше была ткань. Сеня провела пальцами по бедру. Фрост не трогал ее здесь. Но мог бы. Вполне мог. Если бы не плащ. Если бы не дурацкое платье. Сеня стянула колготки, удерживаясь за спинку стула, чтобы не упасть, и тоже бросила на пол. Осталась в белье — белом, чуть пожелтевшем от стирки. В зеркале отражалась девочка с худыми руками и коленями, но широкими бедрами, они всегда казались ей слишком тяжелыми. Живот был мягким, упрямо выдавался вперед. Сеня втянула его — он послушно стал плоским. Если так стоять, можно почти поверить, что ты другая. Какая-то киногероиня, которая точно знает, как нужно себя вести, чтобы мальчик целовал ее первым.
Сеня осторожно провела ладонью по животу, по ребрам, по груди. Там, где Фрост касался ее, когда она оказалась слишком близко. Сквозь все слои, которые так старательно их разъединяли. Ладонь легла под грудью, на тонкую полоску кожи. Сеня задержала дыхание.
Вот так… если представить, что никакой одежды нет. Ни плаща, ни платья, ни лифчика. Что пальцы Фроста лежат прямо здесь, под грудью, выше линии трусов. Что он дышит где-то рядом, очень близко, так что каждая Сеня вдыхает воздух, который только что выдохнул он. Глупость какая-то, конечно, но именно так и ощущалось даже в лесу.
Щеки вспыхнули. Сеня снова оглядела отражение, оценивая себя как чужую. Плечи показались слишком узкими, руки — тонкими, почти детскими. Но там, где она себя стеснялась больше всего — живот, бедра, — все вдруг встало на свое место. Округлости больше не казались просто лишним мясом, которое надо срочно убрать, втиснуть обратно под резинку колготок. Они вдруг оказались важной частью тела. Такими, какие есть. И кому-то — одному конкретному человеку — не помешали они, кажется понравились больше всего.
Сеня подняла взгляд выше, встретилась глазами с собой же. В зеркале смотрела девочка, которая сегодня поцеловала мальчика. Не наоборот. Это она наклонилась, она первая коснулась его губ. И поэтому внутри этой девочки все теперь светилось и дрожало. И стало невыносимо странно, что снаружи она все та же Сеня Казанцева, троечница и догоняла. Стук в дверь был такой, что Сеня от неожиданности ойкнула.
— Сеня! — Голос мамы был раздраженный до предела. — Ты чего там возишься? Уроки делать не собираешься?
Ликующий праздник внутри поспешно свернулся. Из зеркала на Сеню снова смотрела полноватая и перепуганная Сеня Казанцева, троечница и догоняла.
— Сейчас! — крикнула Сеня, уже хватая пижаму.
Ткань путалась в пальцах, резинка цеплялась за локти и колени. Сеня запрыгала на одной ноге, пытаясь второй попасть в штанину.
— Открывай, сколько можно! — Мама стукнула еще раз.
Сеня дернула ручку. Дверь распахнулась, мама ворвалась в комнату, будто ожидала увидеть там как минимум подпольный притон. Окинула все быстрым взглядом — окно, кровать, стул, плащ, гора одежды на полу.
— Ты чего так долго? — спросила, уже слегка успокоившись, но все еще нахмуренная. — Я тебе сколько раз говорила: дверь не запирай.
Сеня автоматически спрятала руки за спину.
— Переодевалась, — пробормотала она. — В школе жарко было.
Мама неодобрительно глянула на нее, поджала губы.
— Ладно, переодевайся… — Она махнула рукой, потом вспомнила. — Завтра, чтобы с утра не забыла, деньги на выпускной сдать надо. Маргарита Олеговна звонила напомнить. А ты опять ворон ловила?
Сеня моргнула. Обсуждения выпускного были где-то далеко. И Маргарита Олеговна вместе с ними. И даже прогулянная литература Сеню больше не волновала, благо до мамы эта новость дойти еще не успела.
— Не ловила я никаких ворон, — отмахнулась Сеня. — Просто не успела еще сказать.
— Сколько просят-то? — деловито спросила мама.
— Десять тысяч.
Мама поджала губы еще сильней, так что они превратились в тонкую ровную линию.
— Нормально устроились, — сказала она. — То сбор, то фонд, то экскурсии, то у них выпускной. Им того, что мы тут всю жизнь пахали, мало. Ладно. С отцом поговорим. Иди на кухню.
Она развернулась так резко, что подол халата разошелся драматичными волнами. Сеня пошла следом, чувствуя, как вместе с каждым шагом ее новая, только что возникшая кожа — та, которая помнила поцелуи и прикосновения, — соскальзывает и заменяется старой, привычной, в которой надо быть аккуратной, тихой и не просить лишнего.
На кухне отец уже сидел за столом. В рабочей рубашке, но расстегнутой до половины, с повисшим галстуком поверх майки. На тарелке остатки супа, ложка брошена набок. На столе — раскрытая газета, но отец не читал ее, а смотрел куда-то сквозь нее. Взгляд тяжелый, как если бы к этой стене у него были вопросики.
— Опять растраты везде? — спросила мама, ставя на стол кружку с чаем. — Ты хоть ешь нормально, а то сил на идиотов этих не хватит.
Отец фыркнул, но ложку все-таки взял.
— Да если бы просто растраты, — устало сказал он. — Город один, все друг у друга в карманах сидят. Начальник цеха с бухгалтершей, бухгалтерша с поставщиком, поставщик с водителем, водитель с охраной… Все переплетено. Одних на статье поймаешь, на других ткнешь, а они тебе: а я что, а вот Степан Петрович… и так по кругу.
Он бросил ложку обратно. Суп расплескался по скатерти.
— Даже этот, лесник-то наш, — продолжил отец, не глядя на Сеню. — Пьянь последняя, а все туда же. Думаешь, лесхоз просто так с поставщиками дружит? Ага. Щас. Еще и по патронам ведомости не сходятся. Небось сливает браконьерам их за водку.
Сеня замерла. Лесник — это же папа Фроста. Она представила его — сутулого, в старой куртке, с глухим кашлем, но добрыми руками. В сторожке, где пахнет табаком и старым деревом. И порохом от стрельбы, которую они с Фростом сегодня устроили. Этих патронов дядя Витя точно недосчитается.
— А в чем он виноват? — вырвалось у Сени раньше, чем она заткнула рот ложкой супа.
Отец повернул к ней голову. Взгляд у него стал собранным. Как будто до этого он говорил сам с собой, а теперь понял, что все это время его слышала дочь.
— С чего это тебя лесник заинтересовал? — спросил он спокойно, но Сеня тут же почувствовала, как у нее вспотели ладони.
— Да просто. У нас в классе сын его учится. И мы на практику по биологии в лесхоз собирались, пока снег не выпадет.
— Сын, значит, — повторил он. — Практика, значит.
Мама встала за его спиной, опершись руками о спинку стула. Вид у нее был такой, будто ей выдали экзаменационный протокол и сейчас она проверит, сколько билетов выучила Сеня.
— Ты мне лучше скажи… — Отец положил ложку на край тарелки. — Как у тебя в школе дела? С математикой, допустим.
Сеня опустила глаза на стол. На клеенке были вытертые цветочки, в одном месте розовый цвет почти исчез, остался только контур.
— Нормально, — сказала она. — Готовимся к контрольной.
— Нормально — это как? — не отставал отец. — Нормально — это четыре. Пять — отлично, три — плохо. Два — вообще позор. У тебя что?
Мама молчала, но от ее молчания воздух за спиной стал густым, как кисель. Сеня чувствовала этот взгляд затылком.
— Пока четыре, — решила соврать она, вцепившись пальцами в край стола. — Но я подтянусь.
Отец вздохнул.
— Подтянется она, — повторил. — Ты же сама говорила, — он поднял глаза на маму, — в военной академии без нормальной математики делать нечего. Там конкурс какой, а у нее четверка.
Сеня попыталась представить себя в курсантской форме, и ее затошнило.
— Мы договорились же, — напомнила мама, — что ты постараешься. Ради будущего. Это не детский сад уже, Сень. Там все серьезно.
Ради будущего. Интересно, чьего именно? То, где она марширует в строю, чтобы потом вернуться в Трудовой инспектором на Завод, как отец?
— Постараюсь, — сказала она, потому что другого ответа все равно не было.
Отец нервно отодвинул от себя тарелку.
— Ладно, — проговорил он мягче. — Я не к тому, чтобы тебя ругать. Но ты должна осознавать… — Он замолчал, подбирая слова. — Сейчас время такое. Каждый за себя. Если сам за себя не поборешься — тебя и съедят. Ну и что потом?
Сеня кивнула. Ей очень хотелось сказать, что сегодня она уже поборолась за себя. Что она рискнула и сделала шаг туда, где сначала было очень страшно, а потом стало очень хорошо. Но слова застряли в горле.
— А в классе как? — вдруг спросил отец, как бы между делом. — Освоилась уже?
Сеня почувствовала, как внутри все снова сжалось до маленького, плотного шарика.
— Нормально, — ответила она осторожно. — Ребята очень хотят получить целевые направления, так что все стараются.
— Ты смотри не болтай лишнего. — Отец нахмурился. — Это ты дома просто девочка, а для города ты моя дочь в первую очередь. Ясно?
— Да нормально у нее все, — поспешно вмешалась мама. — Я с классной руководительницей на связи, она, если что, мне первой позвонит.
И заговорила о какой-то общей знакомой с прошлого объекта, затрещала, подливая отцу чай, пододвигая к нему пряники и слойки с джемом. Сеня пропускала их разговор мимо ушей, вылавливала только отдельные фразы: а вот дочка их, все пьянки-гулянки, в подоле принесла, а нечего лизаться по углам!.. При слове «лизаться» Сеня дернулась. По щекам разлился горячий румянец. Если бы мама сейчас повернулась к ней и спросила ради порядка: «Ты же у нас ни с кем не лижешься по углам?», Сеня бы ответила, что по углам не лижется, только на чужом диване и около сторожки в лесу. Но это только пока, может, дело и до углов дойдет. Но мама не спросила. Разговор медленно сошел на обычное ворчание, на планы поехать к морю в следующем году, на цены в магазине, на соседа с третьего этажа, который опять бросил окурки в подъезде. Сеня встала из-за стола, когда мама махнула рукой:
— Иди уже, делай уроки. А то потом опять ночью сидеть будешь.
И прошла по коридору, чувствуя, что ноги стали ватными. Закрыла за собой дверь в комнату, прислонилась к ней спиной. Никакого больше свечения, никакой зоны чувствительной хрупкости — просто девочка, которая, кажется, расстраивает своих родителей. Сене казалось, что, если еще чуть-чуть постоять у двери, прижавшись лопатками к двери, она просто растворится в ней и выпадет куда-нибудь в другую квартиру, где никого не интересует ни математика, ни будущая военная академия. Но дверь оставалась дверью, и с той стороны уже слышался грохот посуды, — наверное, мама принялась за вечернюю уборку.
Сеня оттолкнулась и подошла к столу. Телефон лежал там же, где она его оставила, — пузатый, с потертым корпусом, с царапинами на экране. Рядом — пенал, учебники, тетрадь по алгебре, раскрытая на задаче, в которой она так и не поняла, откуда взялась эта дурацкая дробь. Сейчас бы написать Гере. Сеня щелкнула по контакту «Гера» и спустилась вниз по переписке. Строки побежали вверх, как на лифте: «как дела?», «ты там ешь нормально?», «смотри фото кота на остановке», «мамка бесится опять», «у нас все листья облетели». Короткие ответы Геры попадались все реже: «ага», «норм», смайлик, еще парочка. Последнее было от Геры, позавчера: «у меня тут завал, потом напишу, ок?». Пальцы сами набрали: «Я сегодня поцеловалась». Как будто это что-то такое простое и обязательное, типа купить новые джинсы. Галочка в списке задач: «поцелуй — выполнен». Стерла все буквы, они послушно исчезли, осталась только пустая строка и мигающий курсор.
Можно было написать по-другому: «Мне страшно и хорошо», «Мне кажется, я стала другой», «У меня будто новая кожа». Но ничего из этого не казалось достаточным.
Сеня закрыла диалог. Экран снова показал список контактов. Гера осталась там, одной строкой среди десятка чужих имен. Сеня почувствовала, как внутри опять начинает подниматься тревога, из-за которой хочется или бежать, или прятаться, или одновременно и то и другое. Она включила компьютер. Зашла к бэшникам в группу. Там среди привычных тем «Флуд», «Барахолка», «Прикольчики» появилась новая — «Выпускной». Сеня кликнула.
Окно чата распахнулось, как дверь в шумную комнату. Сразу вывалились обрывки фраз, никнеймы, смайлики.
LILYALI00: я вам еще раз говорю, я не пойду в СТОЛОВКУ, вы че совсем???
PO4ITA$: ага, ща, официалы, салатики эти, мамы в кофтах с люрексом
55Nutik55: а что плохого в нормальном выпускном? ну типа фотограф, музыка, тортик
LILYALI00: плохое в том, что там будут РОДАКИ и УЧИТЕЛЯ. а я хочу как люди, без этих всех а вы шампусик только пригубите&
AFONYA: +1. давайте на хате у кого-нить, норм тема. или база какая
PO4ITA$: домик, шашлычок, девчонки топлессссс.
Строчки мелькали, поднимались вверх. Сеня читала, чувствуя, как под грудью становится холодно.
LILYALI00: и главное, я не хочу после экзаменов. я уже с ума сойду. давайте ЗАРАНЕЕ
PO4ITA$: ну так и решается. сдаем бабки не школе, а сами себе. собрали — и вперед
55Nutik55: так вам Марго деньги отдаст, ага
PO4ITA$: да че она? ей главное, чтоб отчет, а нам главное — не умереть от скуки. Слышь, Афонин, бабу свою успокой.
AFONYA: завали! но ваще реально: лучше мы на эти деньги норм тусу сделаем. а то официалка — для фоток родителям
Женя кинула смайлик с бутылкой. И картинку с фейерверком.
Сеня скроллила вверх-вниз, чтобы увидеть, не упустила ли чего в начале.
JenyaKiss: короче, хочу пьянку сейчас, а потом уже пусть родаки устраивают.
LILYALI00: а если офиц за свой счет пусть родители делают. мы прикинемся, что идем, и все
AFONYA: ага, а бабки нам. я бы себе плеер новый взял
PO4ITA$: ты задолбал со своим плеером, ты каждую тему к плееру ведешь
AFONYA: ну еще я бы бухло норм взял и мясо, шашлык. и чтоб нас никто не трогал
Сене стало тяжело дышать. Вроде бы ничего такого страшного они не предлагали — базу, хату, шашлык. Но от этих строк по спине все равно пробежали мурашки. Как будто она стояла на краю какой-то ямы и слушала, как внизу смеются и зовут ее, а она не видит, что же там происходит.
Сеня закрыла глаза и прислушалась к себе: чего это она так испугалась? Того, что они потратят деньги как захотят? Того, что обманут Марго? Что их поймают? Или того, что никто не отмечал ее, не спрашивал, что она думает. Никто не писал: «Сень, а ты как?» Это было одновременно и облегчением, и обидой. Можно молчать и не высовываться. Можно не выбирать сторону. Но от этого почему-то становилось только хуже.
LILYALI00: КСТАТИ! кто вообще за то, чтоб не сдавать школе? плюс в чат
Плюсы посыпались как град. «+», «+++», «я!», «ясен пень», «пжлста», Почита просто смайлик с поднятой рукой. Сене хотелось закрыть ноут, выключить свет, спрятаться под одеяло. Но она сидела, вцепившись пальцами в край стола. Внутри все дрожало от неправильности. А какой именно — не объяснить. Сеня закрыла окно обсуждения. Щелк. Но легче не стало. Тревога никуда не делась, просто потеряла форму.
Экран ярко светил в полутьме комнаты. На обоях плясали квадратики отражений. Сеня откинулась на спинку стула, почувствовала, как сухо во рту. Она оглянулась. Все было по-прежнему: кровать, шкаф, плащ на стуле, учебники. Только внутри все стало густым и липким. Можно было открыть тетрадь и попытаться сделать домашку. Можно было послушать музыку. Можно взять ручку и исписать страницу чем угодно — до тех пор, пока рука не устанет. Но ни одно из этих «можно» не вызывало в Сене желания встать. Она сидела, пока ноги не затекли. Тогда тело само поднялось, будто оторвалось от стула без ее приказа.
Сеня вышла в коридор. Здесь было темнее, чем в комнате. Из кухни бормотал телевизор — мама, похоже, включила новости. Отец негромко что-то сказал, мама ответила коротко. Сеня поймала себя на том, что не различает слов, только интонации: уставшую, кислую, нервную.
Мамины сумки стояли там, где всегда, — на тумбочке у вешалки. И старая, большая, коричневая, с немного облезлыми ручками — тоже. В детстве она казалась Сене чем-то вроде шкафа Нарнии: никогда не знаешь, что мама оттуда достанет — платочек, конфету, ключи, мелочь на мороженое. Сейчас Сеня не думала ни про Нарнию, ни про мороженое. Она вообще старалась не думать. Просто подошла ближе.
Из кухни донесся смех диктора, мама фыркнула. Никто не вышел в коридор. Никто не спросил: ты чего тут ходишь одна, иди к нам, попьем чая вместе?
Сеня протянула руку к сумке. Молния была приоткрыта — мама все время торопилась, то ключи вытащить, то телефон, то какие-нибудь бумажки. Сеня просунула пальцы внутрь. Нащупала сначала упаковку с влажными салфетками, потом мягкий кошелек. Сеня вытащила его, зажала в одной руке, другой раскрыла кнопку. Щелчок показался громким, но из кухни никто не отозвался. Сеня не смотрела внутрь. Вот это было важно — не смотреть. Пока не смотришь, как будто ничего не происходит. Просто держишь в руках какой-то предмет. Просто трогаешь. Пальцы сами нашли отделение с купюрами. Шуршащая бумага под кожей. Она вытянула несколько купюр сразу, не разобрав сколько. Три или четыре, может, пять. Они слиплись в пальцах.
Сеня захлопнула кошелек так быстро, что почти прищемила себе кожу. Засунула обратно в сумку, как будто хотела спрятать не кошелек, а то состояние, в которое себя только что отправила. Рукой поправила ремешок, чтобы все выглядело так, будто никто сюда не лез. Сердце колотилось не в груди, а где-то в горле. Сене казалось, что деньги шуршат так громко, что мама сейчас скажет из кухни: «Ты что там делаешь?» Но из кухни вместо этого доносился только голос диктора.
Сеня развернулась и вернулась к себе в комнату. Купюры она так и держала в кулаке, спрятав руку в карман пижамы. Теплый, шершавый комочек. Ей было бы легче, если бы она заранее придумала, зачем ей эти деньги. На красивое платье, на косметику, на те сладкие духи с сердечком на крышечке. Но у нее не было ни одной внятной версии. Она закрыла дверь в комнату и сунула скомканные купюры в карман плаща. Сразу стало легче дышать. Ушла тревожная дрожь, захотелось спать. Сеня выключила лампу, закуталась в одеяло и тут же провалилась.
Сон пришел стремительно. Сеня еще слышала телевизор за стеной, шорох маминых шагов в коридоре, но телом уже чувствовала траву под ногами. Холодную, чуть мокрую. Легкую рябь по стеблям. Фрост стоял рядом, Сеня видела его обнаженные плечи, но сфокусировать взгляд не получалось, мир легонько кружился. Фрост потянулся к ней, и она — к нему. Никакой одежды, никакой неловкости, про его руки на ее коже. Он проводил пальцами по ее бедру — именно там, где она вечером сама себя трогала перед зеркалом. Они опустились на траву, Сеня выгнулась навстречу Фросту, его рукам, его губам, его языку, под ладонью что-то треснуло, горячая боль выплеснулась на землю, Сеня успела разглядеть под разодранными пальцами искореженный край банки, той, в которую попала меткая пуля прошлым вечером. Сеня проснулась с пересохшим ртом и горячими щеками. И долго лежала так, пиная одеяло, сбитое ногами, и подушку, чуть влажную от пота.
Утром с кухни пахло кофе и чем-то жареным. Мама стояла у окна, пересчитывала деньги — мелкие купюры, сложенные в тонкую стопку.
— На. — Она протянула Сене конверт. — Маргарите Олеговне отнесешь. И смотри, чтобы не помялись. В этом месяце деньги просто растаяли. Прямо утекли куда-то…
Сеня взяла конверт. От маминых слов стало не по себе. Сеня не знала, что ответить, и постаралась просто не дергаться, чтобы ненароком себя не выдать. Купюры, вытащенные вчера из маминого кошелька, тихонько лежали в кармане плаща. Быстро позавтракать, накинуть его и выбежать на улицу. А дальше — придумается.
— Ешь давай, — проворчала мама. — И не забудь куртку. На улице минус был.
— Я в плаще пойду.
— В плаще — замерзнешь. Надевай куртку, — отрезала мама. — Не собираюсь я тебя потом лечить.
Сеня застыла. Если она оставит плащ дома, деньги останутся тоже дома. Но не бежать же сейчас перекладывать их под маминым внимательным взглядом. И спорить тоже бесполезно.
— Ладно, — тихо сказала Сеня.
Куртка висела в прихожей. Сеня влезла в нее и сразу стала большой и неуклюжей — плечи распухли, руки утонули в рукавах. Сеня украдкой заглянула в комнату. Плащ висел на спинке стула. Захотелось схватить его, сунуть под куртку, спрятать. Но мама уже позвала:
— Сеня! Давай быстрее!
Сеня дернулась, схватила сумку. Оглянулась еще раз на плащ в спальне. И оставила его висеть.
— Ты шапку взяла? — спросила мама.
— Да.
— Молодец. Иди.
Дверь подъезда хлопнула так громко, что Сеня вздрогнула. На улице действительно было холодно. Воздух резал щеки, под ногами похрустывали листья, скованные первыми заморозками. Сеня сунула руки в пустые карманы куртки и поспешила к школе.
Фрост шел домой, не глядя под ноги. Асфальт дрожал под ботинками, то ли от ветра, то ли от ломящей тело злости. Почита орал ему в лицо, а горячие брызги слюны попадали Фросту на щеки, и глаза у Почиты были красные, абсолютно бешеные. Скажешь хоть слово — убью. Да кому он скажет? Фрост свернул к подъезду, подтянул завязки худи. Руки все еще были в легкой дрожи. Ну и вечерок. Гриф вляпался, Почита вляпался, а Фрост теперь между ними, как в дыре старого забора, из которой торчат ржавые гвозди. Чуть дернешься — и повиснешь.
Фрост поднялся на свой этаж, стараясь дышать ровно. У двери остановился, провел ладонью по лицу, стряхнул напряжение. Бесполезно. Папа сидел на кухне. Вид у него был усталый, но довольный — он что-то разглядывал в своем потрепанном блокнотике. Услышал Фроста, повернул голову.
— О, пришел, боляка-раскоряка, — сказал он, прищуриваясь. — Звонила Маргарита Олеговна твоя, интересовалась здоровьем. Я сказал — температура, слабость, все такое. Она вроде поверила, но попросила завтра все равно зайти. А еще про деньги на выпускной напомнила, а я-то не знал, что уже собирают! Чего молчал?
Фрост едва не застонал вслух. Ну конечно. Выпускной. Сейчас ему только этого и не хватало. Он поставил рюкзак у дверного косяка, опустил на табуретку.
— Я нормально себя чувствую. Даже погулять вышел. А на выпускной не пойду.
Папа поднял бровь:
— Даже с Сеней? — Голос прозвучал нарочито невинно.
Фрост застыл. Щеки запылали так резко, будто кто-то поднес к ним спичку. Он отвернулся к раковине, делая вид, что рассматривает тарелки.
— При чем тут Сеня? — попытался он сказать ровно, но голос все равно сорвался чуть выше, чем хотелось.
Папа усмехнулся:
— Да ни при чем, конечно. Просто спросил. А если ты насчет денег волнуешься, — мягко перевел тему папа, — то не волнуйся. Нормально у нас все с деньгами. Пока не увольняют.
Фрост коротко кивнул.
— Я, кстати, познакомился сегодня с этим… как его… Казанцевым, — продолжил папа. — Который все инспектирует. Нормальный мужик. Пусть и мрачный. Глаза такие… как будто сквозь стены смотрят. Но вежливый. Работу уважает.
Папа поставил кружку на стол, пошел к дверному проему, оглянулся через плечо, усмехнулся:
— Ты хоть ешь иногда, спортсмен. Вечно бегаешь где-то, худющий, аж смотреть страшно.
Он покрутил пальцем в воздухе.
— Ладно, — сказал он, — пойду про ментов догляжу. А ты про выпускной подумай. Чего нет? Потанцевать напоследок, а? — И добавил, уже смеясь: — Не зря же к вам Сеню перевели, ну?
Фрост хотел огрызнуться, но папа шмыгнул в коридор, дверь в его комнату скрипнула, телевизор стал громче. А Фрост остался на кухне. В животе пульсировало жгучее эхо — смесь страха и возбуждения. Фрост подошел к раковине, набрал холодной воды в ладони и прижал к лицу. Он должен был думать о встрече с Грифом, о железе, о долбаном Почите, наконец, который будет ходить по школе опасный, как граната без чеки. Но вместо этого всплывала другая картинка: как Сеня смотрела на него в библиотеке, как сидела на его диване, как сплетала их волосы. Как у нее дрожали пальцы, когда она потянулась к Фросту, какими на вкус были ее губы.
Нужно было собраться. Фрост взял рюкзак, проверил, на месте ли деньги. Понес их в комнату и засунул в углубление под подоконником, завесил штору так, чтобы папа не заметил ничего подозрительного. Дрожь внутри чуть унялась. Фрост присел на кровать, потом сполз так, чтобы можно было вытянуть ноги. Закрыл глаза. И понял наконец, как же он устал.
Проснулся он так, будто ночью его разобрали на запчасти, а утром кое-как собрали обратно, перепутав детали местами. Сначала Фрост никак не мог понять, где заканчивается сон и начинается реальность: в голове гудело, как в трансформаторной будке, тело ныло от шеи до ступней, глаза слипались. Он попробовал вдохнуть носом — и в ответ получил тупую, вязкую боль в районе переносицы и ощущение, что ноздри набили мокрой ватой.
Если простуженный, значит пока живой, констатировал он мысленно. Хотя ощущения были спорные. Фрост перевернулся на спину, застонал сквозь зубы.
На кухне хлопнула дверца шкафа, скрипнул табурет, зашуршала пачка печенья, закипел чайник. Папа пару раз глухо кашлянул. Запахом свежемолотого кофе не тянуло, значит до любимой турки дело еще не дошло.
Фрост зарылся лицом в подушку. Лежать бы так до обеда, потом еще день, неделю. Считать узор на обойных швах, слушать, как течет вода в батареях. Никуда не идти. Никого не видеть. Ну как никого? Одного-единственного увидеть очень хотелось. Точнее — одну. Фрост выругался себе под нос, нащупал рукой телефон на тумбочке. За ночь в аську успело прийти лаконичное сообщение от Грифа.
GRIEFF: Не дождался тебя вчера, чувак. Ты меня кинул или рассинхрон какой?
Фрост задумался, подбирая слова в ответ.
FROST(): У тебя вчера гостей был полон дом.
Гриф почти сразу прочитал.
GRIEFF: Бля. Ну мой косяк, считай чепэ. Перенесем на сегодня?
Фрост пошевелил шеей, ломота от нее переходила в голову, скапливалась в висках. Но выбора не было. Комп сам себя не обновит.
FROST(): Лады. Тоже в семь?
GRIEFF: Тоже в семь.
— Федя? — крикнул из кухни папа. — Ты там живой вообще?
— Щас приду.
Садиться не хотелось. Но оставаться лежать — еще хуже. Фрост заставил себя вытащить ноги из-под одеяла, нащупал тапки, встал. Пол был ледяным. Мир чуть поехал в сторону. Перед глазами на секунду посыпались черные мушки. В зеркале в коридоре на него посмотрел немного страшный тип. Под глазами синеватые полукруги, нос распух от насморка. Губы тоже чуть припухли. Но к ним претензий не было.
Папа появился в дверях кухни с кружкой в руках и замер, рассматривая его.
— Ого, — протянул он. — Краше только в гроб кладут. Совсем затемпературил?
— Норм. — Фрост увернулся от попытки потрогать его лоб.
Папа скептически приподнял бровь:
— Может, вызовем врача? Отлежишься недельку со справочкой.
— Я нормально, — с нажимом повторил Фрост.
— Ох, дружочек. — Папа прислонился плечом к дверному косяку. — Вид у тебя не очень, если честно. Может, все-таки дома останешься? Я Марго позвоню, объясню.
— Не надо звонить, — сказал Фрост. — У нас там проверочные тесты еще, нельзя пропускать.
Папа посмотрел пристально, вздохнул.
— Ты хоть таблетку-то выпей, герой, — смягчился он. — Температура небось держится. — Он вернулся на кухню, отыскал таблетки и выдал Фросту. — И оденься сегодня потеплее, а то носишься в одной толстовке до снега, а потом болеешь…
Фрост пожал плечами, но таблетки взял, запил холодным чаем. Быстро собрался, плеснул в лицо водой, почистил зубы. Понюхал футболку, поморщился, нашел свежую. Таблетка начала действовать, и тело чуть расслабилось. Даже есть захотелось, но Фрост уже опаздывал.
— Я пошел, — бросил он папе.
— Хоть позавтракал бы!
— Не хочу. Я… реально опаздываю.
Папа шумно выдохнул:
— Давай. Только если хуже станет — домой сразу. И напиши мне на перемене!
Фрост кивнул и выбежал на улицу.
Снаружи заметно похолодало. И даже ненавистная куртка стала бесить чуть меньше. Небо повисло низко, в нем не было ни границы, ни цвета, одни оттенки серого, как на старом мониторе. До остановки Фрост шел в каком-то полусне. Машины проезжали мимо, поднимая мелкие брызги. Пара школьников помладше пробежали вприпрыжку, толкая друг друга в плечо, орали что-то, но Фрост не расслышал что, только заметил их перекошенные лица.
Автобус подошел быстро. Двери открылись с шипением, в нос ударило привычной смесью бензина, влажных курток, чужого пота и освежителя воздуха с запахом «морской бриз», который к морю не имел никакого отношения. Фрост втиснулся внутрь, ухватился за поручень. Каждый рывок автобуса приглушенно отдавался в затылке. Старая бабка на соседнем сидении скосила на Фроста глаза, потом отодвинулась, поджимая сумку. Хотелось рассмеяться. Или плюнуть ей под ноги. Но Фрост только еще крепче сжал поручень. Школа встретила привычной суетой. Фрост прошмыгнул по двору, стараясь не попасться на глаза бэшникам. Сдал куртку, забрал номерок. До кабинета истории поднялся, перепрыгивая через две ступеньки. За дверью уже глухо гудели голоса, шуршали тетрадки. Фрост остановился на секунду, прислонился плечом к стене. Вдохнул. Выдохнул. Толкнул дверь. Марина Аркадьевна стояла у доски, выписывая мелом очередную дату. Ее строгий профиль, аккуратный пучок, брошка на лацкане — все как всегда. Бэшники при появлении Фроста притихли на долю секунды. Достаточно, чтобы Фрост почувствовал, как на него обернулись.
— Морозов, — произнесла Марина Аркадьевна, прищурившись. — Ну надо же.
Он только кивнул, пробрался к своей парте. По пути поймал короткий взгляд Лильки, цепкий и обжигающий.
— Фигасе, — прошептала она Женьке. — Зомби-апокалипсис, что ли, начался?
Смех подлип к затылку. Но Фрост уже почти не слышал — впереди была Сеня.
Она сидела, чуть наклонившись над тетрадью, волосы сползли на плечи. На шее — знакомая цепочка, на запястье — резинка для волос. Услышала шаги, подняла голову. Секунда замешательства и улыбка. Радостная и ясная. Фросту сразу стало лучше. Он сел рядом. Для вида раскрыл тетрадь, швырнул на стол ручку. Марина Аркадьевна уже лекцию развернула: императоры, реформы, учите даты, дети, это ваша опора на экзаменах. Сеня слушала, чуть наклонив голову. Больше всего Фросту хотелось поцеловать ее за ухом.
Под столом он осторожно вытянул ноги, нащупал бедром Сенину коленку. Сеня чуть вздрогнула, но не отодвинулась, только выпрямилась, как невидимую струну вдоль позвоночника натянула.
Фрост осторожно положил ладонь на свое колено и медленно придвинул руку вперед, пока пальцы не коснулись ткани ее юбки. Тепло пробилось через слои одежды. Сеня слегка напряглась, пальцы, стискивающие карандаш, побелели. На долю секунды дыхание у нее сбилось, и Фрост поймал этот сбой, как лаг в игре. Он едва заметно провел пальцами вдоль ее коленки. Не погладил толком, просто проверил, что она здесь, что она не исчезла, не обсыпалась штукатуркой в подъезде. Сеня не отодвинулась. Только сильнее наклонилась к тетради, подалась ближе к нему. Фрост обхватил пальцами ее колено и сжал, провел пальцами чуть выше по внутренней стороне обжигающего бедра.
— Морозов, вы с нами? — окликнула его Марина Аркадьевна.
Оказалось, что он сидел зажмурившись.
— Ага, — выдохнул Фрост. — Немного голова кружится.
— Сидели бы вы дома, Морозов, а то перезаражаете весь класс, — недовольно проговорила Марина Аркадьевна и вернулась к теме.
Сеня чуть отодвинулась. Глянула на него мельком, по щекам у нее расползся румянец, она улыбалась, прикусив губу. Села так, чтобы их плечи соприкасались, и продолжила записывать конспект. Тепло от этого крошечного соприкосновения держало Фроста весь урок лучше, чем утренний обезбол.
Кажется, он задремал сидя и даже испугался, когда прозвенел звонок. Сеня вздрогнула от неожиданности вместе с ним.
— На перемене никто никуда не уходит, — строго сказала Марина Аркадьевна. — К нам зайдет Маргарита Олеговна.
Класс загудел. Закряхтел Афонин, Лилька достала из сумки расческу и принялась елозить по волосам. Встречаться с Марго не входило в планы Фроста, да и денег с собой он не взял. Фрост наклонился к Сене.
— Я… сейчас вернусь, — быстро прошептал.
Она подняла глаза:
— А Марго?
— Я быстро, надо воды теплой попить, горло. — Он тяжело сглотнул. — Простыл все-таки.
— А нечего было в лесу целоваться, — прошептала Сеня, и от ее шепота все тело стало пузырчатым, как газировка.
Фрост судорожно вздохнул и выскользнул в коридор. Там носилась малышня, а старенькая техничка протирала подоконники влажной тряпкой. В умывальнике вода из крана била тонкой ледяной струей. Фрост наклонился, прополоскал рот. Посмотрел на себя в зеркальце над краном — эффект от умывания был спорный, но, по крайней мере, он чуть взбодрился. Нужно было остаться дома. Или прямо сейчас уйти с уроков. Но близость Сени не давала покоя. Хотелось трогать ее и облизывать, хотелось попробовать ее на вкус. Надо только подышать, дождаться, когда Марго закончит собирать дань, вернуться в класс после звонка. Фрост вышел из туалета и пошел вниз по лестнице.
Лестница на первый этаж, еще пролет, запах пыли и мела. За высокими окнами виднелся школьный двор — мокрый, пустой, с лужами во вкраплениях мелких желтых листьев. Фрост толкнул дверь, вышел. Воздух полоснул легкие холодом, но после душного класса это было даже приятно. Он засунул руки в карманы, прошел чуть вперед — за угол, где обычно курили старшеклассники, но заморозки спугнули даже их.
«Вот здесь и досижу перемену», — подумал Фрост, прислоняясь спиной к шершавой стене.
— Морозов. Стоять.
По спине пробежали ледяные мурашки. Почита уже шел к нему, глубоко засунув руки в карманы брюк. На губах — знакомая ухмылка, глаза при этом были совсем не веселые.
— Чё, решил прогуляться? — почти дружелюбно поинтересовался он. — На свежий воздух, значит, потянуло?
— Чего тебе от меня надо, а? — начал Фрост.
Но Почита уже одной рукой ухватил его за ворот толстовки, рванул вперед так резко, что Фрост споткнулся и полетел в узкий проход курилки, куда, кроме бэшников, никто и не ходил.
— Поговорить надо, — прошипел Почита ему в ухо.
Фрост попытался дернуться, но куда там, в теле совсем не осталось сил. Почита вцепился в воротник так, что не вырвешься.
— Слушай сюда, гений. — Голос Почиты стал ниже. — Ты вчера кое-что видел.
Затылок неприятно прохладил кирпич. Звонок с верхних этажей сюда не докатывался почти совсем — только глухое «дзынь» где-то далеко.
— Я никому… — начал Фрост.
Почита ткнул его плечом в стену.
— Ты никому, да? — прошипел он. — А если слово хоть одно про меня, про Грифа, про вчера утечет в школу… хоть намеком, хоть как, я тебя реально урою. И никто искать не будет.
Фрост чувствовал, как внутри все сжимается в тугой колючий комок. Страх, но поверх страха поднималось другое. Злость. За все бесконечные тычки и плевки. За то, как Прочита легко схватил его и держит.
— Да пошел ты, — неожиданно для самого себя сказал Фрост. — Я лучше сам Марго расскажу. Чтобы тебя на хрен выгнали из школы. И в универ ты никуда не поехал, а пошел служить… и там бы сдох.
Последнее слово он выдохнул почти шепотом, но Почита услышал. Лицо его изменилось. Улыбка исчезла, он прищурился абсолютно по-звериному:
— Чё ты сказал? — и не стал ждать ответа.
Сразу ударил. Кулак врезался прямо в нос. Звук глухой, с противным хрустом. Фросту показалось, что ему в лицо вылили ведро кипятка. Тут же полились слезы. Нос взорвался болью. Воздух из легких вышибло. Фрост попытался вдохнуть — и захлебнулся собственной кровью. Соленое, теплое, с металлическим привкусом заполнило рот, потекло по губам. Второй удар пришелся в скулу. Голова мотнулась в сторону, затылок вновь встретился со стеной, искры разлетелись перед глазами.
— Ты меня понял? — Дыхание Почиты обжигало лицо. — Понял, да? Одно слово, и я тебя убью.
Фрост держался за нос, пытался хотя бы как-то остановить поток. Кровь протекала между пальцами, капала на асфальт красными кляксами. Почита сунул руку в его карман, вытащил телефон.
— О, — хмыкнул. — Мобила еще при тебе. Круто.
Фрост рванулся:
— Не трогай…
И захлебнулся кровью, жалко булькнул. Почита поднял телефон на уровень глаз, покрутил в пальцах. Бросил его под ноги и дважды впечатал подошвой ботинка в асфальт. Внутри корпуса жалобно хрустнуло. Фрост скользнул по стене вниз, присел, упираясь ладонями в землю, чтобы не повалиться навзничь. Кровь продолжала идти, капая между пальцев.
— Попробуешь открыть рот — считай, мы с тобой разговор только начали сейчас, — добавил Почита, уже разворачиваясь. И ушел. Спокойно, не оглядываясь. Как будто только что выбросил мусор.
На секунду стало совсем тихо. Фрост слышал только собственное сиплое дыхание и гул крови в ушах. «Вот и все», — подумал он удивленно спокойно. Он аккуратно отнял руку от носа, посмотрел на ладонь. На коже размазалась густая ярко-красная кровь. Он провел языком по зубам — все на месте, шатающихся не было. Уже достижение. Телефон валялся на асфальте. Фрост на четвереньках дополз до него, поднял. Экран был разбит окончательно, черный прямоугольник с белыми прожилками. Фрост машинально нажал на кнопку включения — ничего. Еще раз. Пусто.
— Сука.
Возвращаться в класс таким — избитым и жалким, даже не пришло в голову. Фрост встал, опираясь спиной о стену. Ноги были ватные, но держали. Фрост пересек пустой школьный двор и оказался на остановке. Лицо болело от любого движения. Когда он влез в автобус, пассажиры показательно от него отвернулись. Фрост сунул деньги водителю, получил билет, пролез к самому заднему сиденью, уткнулся затылком в холодное стекло. Каждая кочка отзывалась в носу тупым ударом.
У поворота на лесхоз Фрост попросил остановить. Асфальт под ногами был мокрым, в ямах стояли мутные лужи. Над заводскими трубами тянулся грязный пар.
Тропа к сторожке была давно натоптана. Сосны, кривой забор, знакомый ржавый замок. Ключ, как всегда, лежал в щели под подоконником. Металл был ледяным, пальцы плохо слушались. Но замок щелкнул, дверь подчинилась. Внутри сторожки было прохладно и пусто. Папа небось еще из дому не вышел. Только сегодня Фрост не планировал сидеть в сторожке. Он вытащил из шкафа ружье и прижал к груди. Дерево холодное, металл гладкий, тяжелый. Пальцы нащупали привычные выступы, шероховатости. Патроны лежали в деревянной коробке на верхней полке. В прошлый раз он брал три. Сейчас в пригоршне поместились все десять. Папа все равно заметит, сколько их убыло, какая уже разница. Осторожно засунул патроны в карман.
Вышел на стрельбище, собрал банки из травы, поставил их ровнее.
— Это — за нос, — хрипло сказал он, приглядываясь к самой маленькой, с вмятой боковиной.
Рядом поставил вторую:
— Это — за телефон.
И третью, чуть поодаль:
— А это за то, что ты такой мудак…
Получилось глупо, почти по-детски. Но ему сейчас было все равно. Фрост отошел на привычное расстояние. Встал, как учил папа: ноги чуть шире плеч, корпус расслабить, плечо под ружьем, щека к прикладу. Прицелился.
Перед внутренним экраном вспыхнуло лицо Почиты. Голубые глаза и длинные ресницы, спортивный костюм с полосками, сигаретка в углу рта. Фрост выдохнул и нажал на курок.