До школы Сеня добралась так быстро, что даже в боку закололо. Не бежала, конечно, но почти срывалась на стыдный нелепый бег. Воздух был серым, влажным, с ночной сыростью, и лужи под ногами были такие гладкие, что в них отражалось хмурое небо. Сеня шла и думала про его пальцы. Про то, как они держали ее руку вчера — осторожно, как будто проверяя, можно ли так вообще. Не крепко, а чуть неуверенно, будто это впервые и он сам не знает, что делает. Ее ладонь с утра была словно другой. Теплая память оставалась на коже, как след от кружки с горячим чаем. Пока ела бутерброд с сыром на кухне, под мамины неодобрительные взгляды, написала Гере, прикрывая телефон рукой:
Sene4ka: Представляешь, мальчик из класса вчера взял меня за руку. Сам. И держал. Просто так.
Sene4ka: А потом мы еще переписывались, и он прислал строчку из Сплинов, а я вторую, и так весь куплет, прикинь? Это было даже лучше, чем за руки держаться.
И парочку смеющихся смайликов, чтобы Гера не подумала лишнего. Ничего, Сеня не поплыла, просто прикольный случай, подумаешь. Но Гера и не собиралась ничего понимать — Трехглазый переехал к ней так же стремительно, как Гера перестала быть сутками онлайн. Сидят сейчас, наверное, на ее белой кухне, пьют кофе и целуются.
— Ты опять зависла в телефоне, — проворчала мама, подливая Сене еще чая.
Сеня убрала телефон в карман. Съела половину бутерброда, остальное оставила на столе — кусок сыра выскочил из-под хлеба, лег неровно, Сеня положила его на место.
— Куда руками грязными в еду лезешь! — снова буркнула мама, но утренние новости занимали ее сильнее.
Сеня поспешила покинуть кухню, поднесла пальцы к лицу. Они пахли сыром и тайной. Сеня накинула плащ, крикнула маме: «До вечера!» И выскочила из дому.
У школы было шумно. Перед входом толпились ашники, Сеня растерянно подумала, что почти никого из них так и не знает. Поискала глазами Соню. Та стояла в стайке других девчонок и жевала булку, запивая ее соком из пакетика. Сеня махнула рукой, но Соня, увлеченная подружками, ее не заметила. Зато Женя отлепилась от стены и пошла к Сене навстречу. Вместе с ней Сеню окутала волна сладкого парфюма. Теперь Женя не казалась ей состоящей из чистого света, как в первый день. Образ Жени собирался сразу из всего. И темные круги под глазами, иссушенные кончики волос и корочка шелушащейся кожи в дырочках проколов на носу. Ничего из этого больше не заслоняла широкая улыбка. Широкая настолько, что почти нарисованная.
— Ты что-то совсем пропала, — сказала она, подходя ближе. — В группе не пишешь, на переменах с нами не тусуешься.
Сеня замешкалась, но ответ нашла:
— Пытаюсь вас догнать по алгебре с физикой. — Делано вздохнула. — Вы пипец какие прокачанные, чувствую себя отстойницей.
Женя засмеялась, встряхнула кудрями:
— Ничего, у тебя своя суперсила. Пойдем? Или Почиту с Лилькой дождемся, они курить побежали. А меня от курева тошнит с утра.
— Я замерзла уже, ты подожди, если хочешь, а я побегу.
Сеня обхватила себя за плечи. В плаще и правда было зябко. А еще хотелось оторваться от Жени и зайти в класс одной, успеть перекинуться с Фростом взглядами. Может, даже переплести пальцы под партой.
— Ну давай, увидимся тогда, — кивнула Женя. — Пойду их потороплю, что ли…
Сеня обогнала группку малышни на крыльце, скинула плащ в раздевалку, сунула ботинки в мешок для сменки и в балетках рванула по лестнице в кабинет. Первой была история. В кабинете уже сидели Афонины, но, кроме них, лениво переговаривавшихся вполголоса, Сеня никого не нашла. Парта у окна пустовала. Под ребрами у Сени чуть дрогнуло. Она поправила лямку рюкзака, прошла внутрь, уже чувствуя, как в животе начинают подниматься неприятные волны тревоги. Может, он просто в раздевалке. Или стоит где-то в коридоре, прячется от лишнего внимания. Сеня опустилась на холодный стул, запустила аську. Ник Фроста светился рядом с зеленым цветочком.
Sene4ka: опаздываешь?
Он тут же начал набирать ответ.
FROST(): заболел кажется. Температура ночью поднялась
Сеня нахмурилась. Заболел? Вчера же все было нормально. Может, понял, что вчера они перегнули, и решил слиться?
FROST(): у меня бывает, когда переволнуюсь
FROST(): =(
FROST(): первый раз за одиннадцать лет хотел пойти на уроки, а подстава такая!
Сеня закрыла телефон ладонью. Рука немножко подрагивала. Значит, первый раз хотелось в школу? Глупая улыбка сама собой растянула губы.
Sene4ka: поправляйся скорее
Sene4ka: будет тебя не хватать
Подумала и отправила сердечко вдогонку. Выключила телефон и открыла учебник. Там царскую семью уже сослали в Екатеринбург, а до подвала в доме Ипатьевых оставалось рукой подать. Есть над чем сконцентрироваться, чтобы не замечать пустое место там, где должен был сидеть Фрост. И весь урок Сеня старательно не смотрела в телефон. Отвечала на вопросы исторички Татьяны Павловны, тянула руку и ловко цитировала конспект. Женя даже обернулась к ней и показала большой палец, а Почита кинул в нее записочку с корявым: «зубрилка царсква» и смайликом. Сеня даже подумала, что вот так все дальше и пойдет. Бэшники привыкнут к ней окончательно. А она заставит их принять Фроста. Будет милой и хитрой и отцом припугнет, если придется. А к выпускному все окончательно помирятся. И вот Сеня в красивом платье уже танцует медляк, обнимая Фроста за плечи, а рядом Лилька виснет на Почите. И никаких больше жеваных бумажных плевков, никаких тычков и оскорблений.
На третьем уроке их выгнали в спортзал.
— Гашанов заболел, — сказала Маргарита Олеговна, появляясь в дверях кабинета. — Сорок минут свободные, но без самодеятельности. В спортзал, и никуда больше.
Она скользнула по ним взглядом, остановилась на задней парте, где обычно сидел Фрост, чуть заметно нахмурилась. Класс нехотя поднялся. Стулья заскрипели, Почита громко зевнул, Афонин попросил его закрывать пасть, а то слюни во все стороны.
— В зал, — повторила Марго. — И чтобы ни одного писка оттуда, ясно? Я к вам еще зайду.
Пришлось нехотя плестись за остальными. Зал тут же наполнился эхом галдежа, размножил его, неприятно надавил уши. Высоко под потолком висели тусклые лампы, стенки шведских стенок опасно поблескивали, Сеня ненавидела даже стоять рядом с ними, не то что залазить и корячиться. Официально они должны были самостоятельно разминаться. Урок был смежный, кто-то из ашников забрался на перекладины, болтались там, как ленивые летучие мыши. Из подсобки достали мяч, лениво пошвыряли его о стену и забыли, рассосались на скамейках у стен, кто ближе к дверям, чтобы сбегать в раздевалку или покурить на улицу. Сеня осталась стоять у стены, теребя ремешок от платья, и смотрела, как Соня закалывает волосы так, что цветные прядки делают ее голову похожей на радугу, и смеется, когда не попадает по кольцу. Захотелось встать рядом и тоже попробовать, потом решить, у кого из них хуже получается. И посмеяться, и пойти сидеть на лавочке у большого окна в мутную плитку. Может, Сеня рассказала бы ей про Фроста и маршрутку и пальцы, переплетенные с пальцами. Может, Соня сказала бы ей что-нибудь поддерживающее, типа он такой загадочный и интересный, тебе повезло. Но к Соне уже подбежала ашница в красном спортивном костюме, и они начали толкаться, звонко хохоча. И Сеня сама не заметила, как ее вынесло к дверям в раздевалки. Там было тихо, пахло пылью и старым потом.
Она шла, глядя на зашарканный пол. Из кабинок послышались голоса, потом смех и чей-то тонкий визг:
— Вадик, отстань, я сказала!
Сеня остановилась. Визжала Настя. Дверь в коридор между раздевалками была приоткрыта. Сеня уже собиралась повернуть назад, сделать вид, что ей вообще туда не нужно, но раздался грубый голос Афонина:
— Не дергайся, говорю. Нормально же попросил.
Сеня задержала дыхание и приблизилась к двери. Афонин стоял к выходу спиной, загораживал его. Рубашка на нем натянулась, была маловата.
— Больно, — повторяла Настя тихо, пока он шарил под ее свитером, сжимал там и выкручивал. — Вадик, отпусти.
— Не ной. Тебе же так нравится, что ты ноешь.
Афонин рванул ее к себе, Настя ткнулась плечом в стену. На секунду Сене показалось, что он ударит ее, или укусит, или сделает что-то еще, чего даже представить себе страшно. Сеня замерла. Сказать что-нибудь? Войти? Но ноги приклеились к полу.
— Не надо здесь, отпусти. — Настя вывернулась, оттолкнула Вадика, одернула свитер; Сеня успела увидеть светлую кожу с красными следами от пальцев и выскользнувшую из лифа правую грудь.
Вадик ругнулся сквозь зубы, обхватил Настю за шею, сжал разок. И отпустил.
— Ломаешься, как целка.
Настя выскочила из раздевалки, проскользнула мимо Сени, только растрепавшаяся коса ударила Сене по плечу. Афонин вышел следом, спокойный и чинный, как будто ничего и не было. Взглядом скользнул по Сене, остановился на секунду, но только поморщился. Сеня смотрела ему вслед. В животе у нее стало пусто, как будто туда засунули ледышку.
В девчачьей раздевалке было теплее. Только удушливо пахло сладким парфюмом, который, кажется, был у половины школы. Сеня тоже хотела себе такой — в длинном флакончике с сердечком на крышке, но мама сказала, что это баловство.
— О, Сеня пришла. — Лилька развалилась на скамейке, джинсы она сняла и осталась в коротких спортивных шортах, худая до оторопи, но такая же красивая. — Иди, у нас тут культурная программа.
— Какая еще… — начала Сеня и осеклась.
Женя на скамейку уже легла, на груди у нее лежала маленькая металлическая фляжка. Сеня такие только в кино и видела. Обычно у геологов, покоряющих зимнюю тайгу. Фляжка была видавшая виды, с царапинами и наклейкой, наполовину отодранной.
— Что это? — спросила Сеня, хотя ответ был очевиден по запаху, который перебивал даже сладкие девчачьи духи.
— Компот, — хмыкнула Лилька. — Хочешь?
Женя усмехнулась и сделала глоток. Лицо у нее скривилось, глаза чуть зажмурились, но рука не дрогнула.
— Фу, жжет, — сказала она, выдыхая; в голосе прозвенело что-то новенькое — хрипотца, которую Сеня раньше не слышала.
Лилька выхватила фляжку, запрокинула голову и отпила.
— О, пошлó, — сказала она, вытягивая губы, как будто отпускает дым. — Сейчас можно будет на физре рекорды ставить. Гашанов обкончается, как я буду в шортах на козла лезть.
— Гашанов заболел, — напомнила Сеня. — Там только ашники с мячом скачут.
— Тем более. — Лилька фыркнула. — Считай, производственная гимнастика. Покажем ребяткам, что значит взрослая жизнь.
Женя повернулась к Сене и напряженно на нее уставилась, будто только сейчас заметила ее. Глаза у нее были стеклянные, как у рыбы на прилавке.
— Будешь? — спросила она, протягивая фляжку.
Сеня качнула головой:
— Мне нельзя.
— Кто сказал? — Лилька ухмыльнулась.
«Папа», — хотела сказать Сеня, но прикусила язык. Папа говорил, что пьющая женщина — позор. Хуже только гулящая. Сам он, впрочем, часто приходил с планерок нетвердой походкой. Мама тогда ставила мясо на бульон. Можно было сделать назло, вылакать всю фляжку, посмотреть, а станет ли мама варить для нее похмельный суп, но в теле еще было свежо тошнотворное послевкусие от апельсинового пойла в Лебяжьем.
— Не хочу, — отказалась Сеня, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.
Женя насмешливо осклабилась, отвернулась от Сени:
— Больше нам останется, — и снова бережно прижала фляжку к губам.
— А тебе самой норм? — спросила Сеня. — Не затошнит? Еще литература же в расписании.
Лилька громко засмеялась в ответ:
— Такая ты детка, конечно, Казанцева. Обнять и плакать. — И тоже отвернулась, закопалась в сумке, будто вычеркнула Сеню из разговора.
— Я пойду, — пробормотала она. — Посмотрю, что в зале.
— Иди, — отмахнулась Лилька. — Почита мутки свои закончит, скажи, что мы тут его ждем.
— А вот про это не говори, а то набегут. — Женя потрясла в воздухе фляжкой, в ней булькнуло. — Ты же не стукачка.
Слово ударило, как мокрая тряпка.
— Не скажу, — пообещала Сеня.
И сама от этого ответа почувствовала легкую тошноту.
В зале прибавилось движухи. Парни кидали мяч, и тот глухо бился о пол. Почита носился вместе с ними, но больше орал, чем участвовал. На скамейке у стены сидел Антон с толстой тетрадкой на коленях. Он что-то подсчитывал, водя по полям ручкой.
— Академик, мля! — хохотнул Почита, промчавшись мимо. — Марго тебе все равно накажет.
Антон поднял глаза, усмехнулся, но тетрадь не закрыл. Сеня подошла и опустилась рядом:
— Ты чего опять зубришь? Физика теперь только на следующей неделе.
— У меня олимпиада на выходных. Районная. — И добавил уже тише: — Волнуюсь.
Сеня посмотрела на его тетрадь. Там было что-то с графиками системы и какими-то стрелочками, уходящими в бесконечность.
— Я вообще ничего не понимаю. У меня от такого только голова болит.
Антон хмыкнул.
— Ты же гуманитарий, — сказал он. — У вас свои ужасы.
— Если честно, я не знаю, кто я. Иногда думаю, что у меня вообще никаких интересов нет.
Антон внимательно на нее посмотрел. Изучающе даже. От его взгляда стало не по себе.
— Мне кажется, ты хорошо людей понимаешь, — наконец проговорил он. — И выдуманных, как на литературе, и настоящих. Может, тебе надо с людьми работать?
Сеня улыбнулась. Рядом с Антоном всегда было чуть легче. Он как будто не требовал от нее ничего — ни правильных ответов, ни смелости, ни шуток. Можно просто сидеть и слушать, как он говорит своим спокойным и мягким голосом.
— Ну, отец меня собирается в военную академию отправить. Там, конечно, тоже работа с людьми, но не та, про которую ты думаешь, — сказала она, старательно добавляя в слова яда, чтобы не показать, как сильно это ее волнует.
Антон поморщился:
— Не, ну какая из тебя военная? Тебе скорее психологом надо быть. Вон как Федя Морозов к тебе тянется.
Сеня чуть не подавилась слюной от его заявления.
— Да ничего он не тянется! Просто сидим рядом…
Антон улыбнулся краешками губ, но не насмешливо.
— Ему очень хреново было, — сказал после паузы. — Здорово, если ты его поддержишь.
Что ответить на такое, Сеня не знала. Почему ты сам с ним не поговоришь нормально? Почему ему плохо? Почему вы с ним как сволочи себя ведете? Но Антон, с этой его тетрадкой на коленях, был таким беззащитным и трогательным, что Сеня сдержалась.
— Ты деньги на выпускной сдала? — спросил он, помолчав.
Сеня вздрогнула:
— А разве сегодня?
— Ну, Маргарита Олеговна говорила, что до конца недели точно. Там десять тысяч, кажется.
— Ну, значит, завтра принесу, — вздохнула Сеня.
Антон кивнул, уже возвращаясь к своим знакам.
— Только не забудь. Марго лучше не злить.
Он сказал это как устоявшийся факт природы. «Марго лучше не злить» было примерно на одном уровне с «зимой холодно» и «по утрам темно». Сказал — и в зале тут же стало тише из-за стука каблуков по деревянному полу.
— Марго явилась, — сообщил Почита, с размаху шлепаясь на скамейку рядом.
Маргарита Олеговна вошла в спортзал так, будто это ее личная гостиная, а все они — гости, которым пора бы уже и свалить. На ней была строгая юбка до колен, блузка, на шее — тонкая цепочка. Каблуки — не слишком высокие, но достаточно, чтобы стук от них предварял появление самой Марго.
— Одиннадцатые классы… — произнесла она, заложив руки за спину. — Я просила вас не устраивать в зале балаган.
Двое парней из ашников попытались спрятать мяч за спину, мяч предательски выкатился. По углам сдавленно захихикали.
— И еще раз напоминаю, — продолжила Марго, — завтра каждый должен принести по десять тысяч на выпускной вечер. Чтобы потом не было «Ой, а я забыл», «Ой, а меня не предупредили». Останетесь без праздника, сами будете виноваты.
Она говорила спокойно, но у Сени от этого голоса всегда начинало где-то под ребрами сжиматься. Взгляд Маргариты Олеговны скользнул по залу и остановился на Антоне.
— Дрозд, — сказала она.
Антон поднял голову. Сеня почувствовала, как он вздрогнул.
— Почему не на дополнительном? — Марго даже не повышала голоса.
— Дополнительное после уроков, — спокойно ответил Антон. — У нас же сейчас физкультура.
Марго чуть улыбнулась, так что это было похоже на движение бритвы:
— У нас с тобой отдельная программа, ты забыл?
Она подошла ближе. Сеня ощутила запах ее духов — сухой, несладкий, с какой-то горькой ноткой, как у дорогого чая.
— Собирайся, — сказала Маргарита Олеговна и положила руку Антону на плечо.
Рука у нее была ухоженная, с тонкими пальцами и багровым лаком. Пальцы слегка сжали ткань Антоновой рубашки. Сеня словно услышала голос Почиты, будто он стоял прямо за ее спиной.
«Антошка умнее всех оказался, — хмыкал он в курилке, раскуривая сигаретку. — Это у меня тут малолетки текут по пятерке за пачку. А Марго чего стóит! Вцепилась в Антошку — не отодрать. Олимпиада у них, как же. Подготовка. Она ему такие функции показывает небось!»
Тогда все заржали. Вадик громче всех. А Сеня покраснела и сделала вид, что вообще не понимает, о чем речь. Сейчас эти слова всплыли, как мутные пузыри из гнилой воды. Маргарита Олеговна наклонилась к Антону чуть ближе, чем было нужно для учебного разговора.
— Пойдем, — сказала она тише. — Нам надо еще пару задач разобрать. Ты же хочешь хорошо выступить?
Антон кивнул. Захлопнул тетрадку, подскочил на ноги.
— Увидимся, — пробормотал он Сене.
— Ага.
Маргарита Олеговна повела Антона к выходу. Ее ладонь лежала на Антоновой спине, чуть выше поясницы. Кто-то присвистнул.
— Везуха пацану, — протянул Почита, не особо скрываясь. — Индивидуальный подход. Олл инклюзив, епта.
У стены прыснули. Сеня почувствовала, как внутри все опять стянулось в узел. И от слов Почиты, и от того, как Антон опустил глаза, проходя мимо них. У двери Маргарита Олеговна остановилась, повернулась к залу:
— Чтобы до звонка сидели тихо.
И вышла, уводя Антона за собой. Их шаги затихли в коридоре. Зал снова наполнился звуками — мяч, смех, чей-то свист. Но теперь все это казалось Сене липким. Теперь она сидела посреди зала, слышала крики и смех, но на самом деле до нее доносился только тонкий назойливый треск, как от телевизора с белым шумом.
Сеня достала дневник, просто чтобы занять руки, наугад перелистнула на середину, делая вид, что проверяет домашку. Мысли, правда, были где угодно, только не в дневнике. В животе все слиплось в один мерзкий ком.
— Казанцева!
Сеня вздрогнула, закрыла дневник. Над ней навис Почита, у него на шее поблескивала цепочка, а на майке красовался облезлый логотип «Adidas», но с четырьмя полосками.
— А где девки? — Он оглянулся. — Я чё-то Лильку с Женечкой потерял.
— В раздевалке, — ответила Сеня.
Почита поморщился.
— Вечно по норам сидят, пиздец, — пробурчал он. — Пошли.
Сеня уже хотела сказать, что никуда идти не собирается, но он даже не подумал, что она может отказаться, просто стоял и ждал, пока она соберется. Пришлось встать и пойти.
В раздевалке лампочки горели вполнакала, свет был желтым и болезненным. Лилька сидела прямо на скамейке, закинув ногу на ногу, и водила каблуком по кафельному полу, оставляя мутные полосы. Она уже натянула джинсы, но над низким ремнем виднелась полоска спортивных шорт. Женя стояла у зеркала и пыталась собрать волосы резинкой, вид у нее был поплывший.
— О, явился. — Лилька скорчила недовольную мину, когда увидела Почиту. — Мы уж подумали, что тебя запалили наконец-то.
— Ща я тебя сам запалю. — Почита ухмыльнулся, опираясь рукой о косяк. — Вы тут точняк не компоты распиваете. Марго заглянет, живо разнюхает.
— Да успокойся ты со своей Марго, — отмахнулась Женя. — Она же Антошку к себе увела. Теперь пока не натискается, из кабинета не выйдет. — Она повернулась к Сене. — И эти люди запрещают нам на переменах курить, а? Тоже мне борцы за воспитание. — Она сморщилась. — Будут на выпускном трындеть про образ школы, который мы по жизни понесем; бесят.
— Там же родители еще, — вставила Лилька. — И эти… спонсоры. — Она передразнила Маргариту Олеговну тонким голоском: — «Наш выпуск — лицо школы, мы должны соответствовать уровню Завода».
«Завод» она сказала так, что сразу стало понятно: он там идет с большой буквы. Сеня тихонько опустилась на скамейку.
— Зато бухла завезут нормального, — лениво заметил Почита. — Не то говно, что вы во фляжках таскаете.
Женя подхватила фляжку с пола и засунула в сумку.
— Это эксклюзивный коктейль, между прочим: водка с водой и вареньем, — огрызнулась она. — Насчет бухла вообще можно не париться, там на спонсорах разгуляемся. Я про другое думаю.
Она вдруг стала серьезной, задумчиво прикрыла глаза, будто рассматривала схему идеальной выпускной ночи.
— Вот соберут они с нас по десятке, — продолжила она. — И на эти бабки мы будем сидеть в зале с шариками и слушать тосты Марго про светлое будущее. А могли бы… — она чуть улыбнулась, — могли бы просто снять какой-нибудь домик у реки на эти же деньги. Только наши. Без родителей, без этих… — Она махнула рукой. — Без Завода. Мангальчик, пледики, звездочки, мы в трениках, а не в этих корсетах.
— И в мартинсах, — вставила Лилька, глянув на Сеню.
У Сени дернулась нога, пальцы в балетках сами собой сжались. Про ботинки лучше было не вспоминать.
— Да хоть босиком, — подхватила Женя. — Представь: сидим у воды, купаться голыми бегаем, музыка орет, никому дела нет. И никакой Марго с «выпуск — лицо школы».
Почита присвистнул.
— Домик у реки, ты загнула, — сказал он, но не насмешливо, а задумчиво. — Хотя… если без пафоса брать… — Он явно что-то прикидывал в голове.
— Понятно, что не все поедут, — фыркнула Женя. — А нам все зачем? Своей компанией бы. — Она посмотрела на Лильку, потом на Сеню, будто примеряла ее к этой компании, как платье.
— Да все нам не нужны, — подала голос Лилька, — особенно Морозова на хрен. Этот урод все равно на выпуск не пойдет. — Она брезгливо поджала губы. — Откуда у него бабло? Только если мать спиздит на зоне у кого-нибудь.
Внутри Сени будто ногтем по стеклу провели.
— Ой, забей на него, — отмахнулась Женя. — Чё ты прицепилась? Сидит в углу и потеет, может, дрочит еще по вечерам на нас. Я б вообще внимания не обращала.
— А если я не хочу, чтобы он на меня дрочил? — взвилась Лилька. — Сидел бы в своем лесу, водяру глушил со своим папашей. Нет, приперся, умный, блядь, самый. И на выпускной небось припрется в мешке своем. — Она прыснула. — Лучше бы он на шнурке от наушников своих удавился уже.
Почита захохотал, прислонился плечом к косяку.
— Да, лучше бы он вообще куда-нибудь делся, — продолжила Лилька, разойдясь. — Свалил в свою Америку, или где он там мечтает сторчаться?
Сеня сжала кулаки так сильно, что костяшки побелели. В горле возникла сухая, острая крошка. Хотелось сказать: отвянь от него, он нормальный, это ты сама к нему лезешь, а ему на вас плевать. И папа у него хороший, и дома у них классно. Но воображение тут же подсунуло картинку: Лилька кривит губы и шипит так, чтобы всем слышно: ты в него втюрилась, что ли? И Почита начинает ржать. И вот уже бэшники обступают ее кругом, толкают, тянут за волосы и плюют ей на спину, как делали с Фростом. Потому что теперь она такая же, как он. Язык прилип к нёбу.
— Да пошел этот Морозов, — подытожила Лилька. — Нам без него куда проще было бы. Он только средний балл нам сажает. Вот где он сегодня? Снова прогулял. Из-за него нас еще с целевой программы снимут.
Женя дернула плечом, но крыть ей было нечем. Фляжка булькнула в ее пальцах, она снова поднесла ее к губам.
— Про средний балл ты, блин, правильно говоришь, — сказала она, глотнув, и поморщилась. — Хреново будет, если из-за Морозова нам всем места подрежут. Меня дома тогда сожрут.
— Тогда бухай меньше, чтобы от Морозова не зависеть, — заметил Почита. — Я вот по физухе качаюсь; если что, в менты возьмут легко.
Лилька показательно закатила глаза:
— Это если у тебя приводов до конца года не будет, дружок. А ту херню, что ты физухой называешь, в каждой подворотне по косарю за пакетик фасуют.
Сеня шагнула к двери, пока ее не втянули в вещи, о которых она абсолютно точно даже знать не хотела.
— Я пойду, — пробормотала она.
— Иди, — буркнула Лилька. — Только не пались насчет фляги.
— И вообще нас здесь не видела, — добавила Женя.
Сеня кивнула, проскользнула мимо Почиты, напряженно застывшего в дверном проеме. От него расходилось опасное тепло. В зал Сеня вернулась как раз в тот момент, когда звонок протянулся длинной дребезжащей трелью. Мяч покатился куда-то под лавку, кто-то из ашников напоследок шлепнул его ногой.
— Литература, — напомнила Настя, пока Вадик подхватывал их сумки с пола. — Сейчас Антонина Корнеевна душу нам вынет своим долбаным Есениным.
Сеня нащупала телефон, пока поднималась по лестнице, машинально проверив аську.
В списке контактов загорелся цветочек.
FROST(): привет
FROST(): мне получше
FROST(): хочешь, приезжай сегодня?
FROST(): мы как раз про прогрессии не закончили
Сеня остановилась так резко, что в нее врезался мальчишка класса седьмого, буркнул «ой» и протиснулся дальше. Внутри все одновременно потеплело и сжалось в узел. В классе уже шуршали тетрадями, Антонина Корнеевна говорила про итоговое сочинение, ее голос просачивался в коридор через приоткрытую дверь. Еще одно сообщение вспыхнуло почти сразу.
FROST(): я сегодня дома один
FROST(): папа в лесхоз поехал
FROST(): можем пораньше начать
FROST(): только литературу прогуляешь
После последней строчки появился смайлик. Сеня провела пальцем по экрану. Она честно отвечала на уроках Антонины Корнеевны, тянула руку, учила стихи. Может, она заслужила один пропущенный урок? Сеня быстро набрала ответ.
Sene4ka: ты же болеешь
Написала и тут же стерла, не отправляя. Вместо этого набрала:
Sene4ka: ты уверен, что к тебе можно?
Отправила. Ответ прилетел почти сразу.
FROST(): да
FROST(): если захочешь — приезжай сейчас
FROST(): я встречу тебя на остановке
Сеня прикусила губу. Если она уйдет сейчас, Антонина Корнеевна отметит пропуск, потом будет задавать вопросы. Мама узнает, папа узнает. Но это будет потом. А Фрост зовет сейчас. Антонина Корнеевна подошла к двери, уже собираясь ее закрыть. А Сеня все торчала на пороге.
— Казанцева, вы заходите или как? — спросила она строго.
Воздух в коридоре стал густым, как кисель. Сеня сунула телефон обратно в карман, выпрямилась:
— Можно мне… в медкабинет? — Слова выскочили сами. — Голова кружится.
Это было почти правдой. Антонина Корнеевна поспешно кивнула.
— Только вы справочку потом через Маргариту Олеговну в журнал приложите, — сказала она. — И не забудьте конспект у Жени переписать.
Дверь захлопнулась. Коридор опустел. Сеня прижала ладонь к карману, где теплился телефон, и почувствовала, как под пальцами дернулся новый входящий. Она не стала читать его на месте. Развернулась и пошла по лестнице вниз — мимо стендов с выцветшими стихами, мимо расписания, мимо собственной фамилии в списке дежурных. Каждый шаг отдавался в солнечном сплетении: пропускаешь литературу. Пропускаешь шанс быть правильной. Зато, может быть, успеешь ухватить что-то другое — свое.
Утром ему стало получше. Голова не кружилась, горло почти не саднило, только в теле оставалась легкая ватность, как после ночного рейда, когда положили босса, но сидели над ним до пяти утра. Фрост вышел на кухню. Пол был ледяной, а на столе стояла кастрюля с кашей, закутанной в полотенце. Папа уже топтался в прихожей, в куртке и с термосом, торчащим из кармана.
— Ну как ты? — с подозрением прищурился он. — Врача вызываем или обождется?
— Норм. — Фрост пожал плечами. — Я в школу пойду.
Папа фыркнул:
— В школу он. После вчерашнего? Нет. Сегодня дома. А вот я такой роскошью не обладаю, у нас проверки, до вечера проваландаюсь. Так что ты давай тут сам. Ноги в тепле, все дела. И кашу съешь.
Фрост поджал ногу, нахмурился:
— Температуры нет уже. Чего дома-то сидеть?
Папа только отмахнулся, натянул шапку, проверил крышку у термоса, чтобы не протекла.
— Отлежись. Один день. Только за компом своим не торчи до ночи, я тебя умоляю.
И пока Фрост собирал слова, чтобы начать препираться, папа уже загремел ключами в коридоре, ругаясь на лесхоз и проверки.
— Дверь никому не открывай и сам никуда не таскайся, — бросил он на прощание.
Щелкнул замок. В квартире стало тихо. Фрост постоял в коридоре, прислушиваясь, понюхал кашу; есть не хотелось. Шторы в спальне были прикрыты, осенний тусклый свет проникал в комнату и делал все тоскливым. Фрост честно попытался отлежаться — упал поперек кровати, закрыл глаза. Сон не шел, только тревожные мысли. Фрост переполз с кровати к столу. Там рядом с системником и магнитофоном сверху лежала кассета с кривой белой наклейкой. Взял маркер и написал: «СЕНЕ».
Чернила были чуть шершавые. Сунул кассету в магнитофон, включил радио. Сначала зашипело, потом пробило голос ведущей и гитарный вступ. Он настроил антенну, нажал «REC» + «PLAY». Желтая лампочка загорелась, механизм загудел. Запись пошла.
Потом все превратилось в игру на реакцию: новости про кризис, доллар, стоимость нефти Фрост пропускал, песни ловил, но не все. Палец нависал над кнопкой «STOP», и нужно было поймать момент — не срезать вступление и не оставить болтовню, чтобы все было ровно, без мусора. К обеду голова гудела, комп, пытающийся закачать обновления, тоже. Фрост по привычке открыл программу с температурой — цифры ползли вверх.
— Давай, родной, еще полтора гига, — пробормотал он.
Компьютер дернулся, завис. Курсор застыл, экран потемнел.
— Спасибо, — сухо сказал Фрост.
Распахнул окно. В комнате тут же стало зябко. Фрост пошел на кухню, разогрел картошку с котлетой. Пока ел, смотрел во двор. Картинка становилась все прозрачнее, это опадали листья. Еще чуть — и первые заморозки, а потом и до снега недалеко. Может, станет чуть светлее. Когда котлета закончилась, Фрост написал Грифу.
FROST(): Сань, комп опять греется. Если железо брать, надо быстрее. Бабло уже есть.
Сообщение висело серой строкой, потом рядом загорелся зеленый кружок.
GRIEFF: Вечером подъедешь? Надо обсудить.
Видюха норм, а вот кулер толковый еще ищу.
FROST(): Смогу. В семь?
GRIEFF: Ок))
Он какое-то время смотрел на этот смайлик, потом открыл окно «Сеня». Она была офлайн, но это не мешало. А вдруг?
FROST(): привет
FROST(): мне получше
FROST(): хочешь, приезжай сегодня?
FROST(): мы как раз про прогрессии не закончили
Пока Сеня решалась, Фрост попробовал зайти на сервер, немного пофармил, но после пары боев температура в системнике опять поползла вверх. Он закрыл игру и оставил персонажа стоять в городе. Перебрал на столе провода, задвинул пустые кружки, сгреб в стопку тетрадки. Еще не темнело, но свет из окна стал совсем скучным. Фрост сменил футболку на менее грязную, прошел в коридор, мельком глянул в зеркало. Волосы лезли в глаза, он заправил их за уши.
Аська звякнула.
Sene4ka: Жду автобус, скоро буду.
FROST(): Встретить на остановке?
Sene4ka: Если хочешь =)
Он натянул толстовку, проверил, выключен ли свет на кухне, и вышел. На улице было сыро, листья под ногами превратились в кашу. До остановки Фрост дошел быстро, успевая придумать и отменить несколько фраз, с которых мог начать. Автобус подъехал, вздохнув и выпустив пар. Фрост стоял в стороне, щурился в мутное стекло. Сеня вышла почти сразу. Волосы растрепались, сумка болталась на одном ремне, щеки красные. Она заметила его и сразу начала улыбаться.
— Привет, — сказала она. — Для больного ты слишком нараспашку вышел.
— Норм, — буркнул Фрост, не зная, куда себя деть от смущения. — Тут два шага же.
Они шли рядом, немного соприкасаясь локтями. Еще чуть — и взялись бы за руки, но Фрост как окаменел, Сеня поглядывала на него с беспокойством, но ничего не спрашивала. В подъезде пропустил ее вперед, потом замешкался у двери с ключами. Коридор с облезлой вешалкой и папиной кепкой на гвоздике выглядел совсем уж жалким. Сеня аккуратно сняла ботинки, повесила плащ.
— Ты извини, что бардак, — неловко проговорил Фрост.
— У вас уютно очень. — Кажется, Сеня не насмехалась. — И пахнет кофе так, что сразу хочется.
Фрост тут же потянул ее на кухню:
— Ну давай тогда сварим, делов-то.
Сеня послушно двинулась следом. На кухне было почти темно — только лампочка под шкафчиком давала тусклое желтое пятно на столе. Фрост включил чайник, и тот зашипел так громко, будто в квартире стало еще тише. Сеня стояла возле стола, держась за спинку стула, будто боялась занять лишнее место.
— Да садись ты. — От напряжения у Фроста даже голос дрогнул.
Сеня тут же села, сложила руки на коленях. Фрост всыпал в турку молотый с утра кофе. Сеня следила за каждым его движением. Щелкнула зажигалка, загорелся газ на конфорке.
— А я боюсь так зажигать, — призналась Сеня. — Каждый раз кажется, что весь дом взорву.
Фрост фыркнул. Дом и правда казался рухлядью, маленький хлопок — и разлетится. Старая клеенка потрескалась, одна плитка на стене была сколотой, холодильник иногда начинал дребезжать. Турка загудела. От нее начал подниматься густой сладковатый аромат кофе. Фрост снял с сушилки две чашки. Дождался, пока кофейная пенка поднимется и упадет. Разлил горячий кофе по чашкам, одну поставил перед Сеней. Она взяла ее двумя ладонями, зажмурилась. На кухне теперь пахло сваренным кофе. И еще чем-то. Легким, теплым, малознакомым. Фрост не мог понять, чем именно пахнет, но этот запах осел у него где-то под ребрами. От него стало тепло и тревожно. Только сев рядом, Фрост понял — так пахнет Сеня. Ее кожа, ее волосы, ее дыхание.
— Горячо, — предупредила она, делая глоток.
Фрост кивнул, подул в кружку. Легкое движение губ, пар колышется, ресницы дрожат. Фрост смотрел и понимал, что смотрит слишком долго. Отвел глаза, сделал глоток — обжегся, выругался под нос.
Она улыбнулась. Тихонько.
— Ничего, — сказала. — Теперь язык будет болеть.
Он хотел отшутиться, но не нашел слов. Просто вдыхал поглубже. Они пили молча, пока Сеня первой не отставила кружку в сторону, подперла подбородок кулаком:
— Ну что? Пойдем поботаним?
Они начали с физики. Точнее, сделали вид, что начали: тетрадка лежала открытая, ручка скатилась между подушек, а Сеня сидела прямо на его кровати, поджав под себя ноги так, что платье задралось почти до бедер в прозрачных колготках. От них Фросту стало тяжело дышать. Он склонился над тетрадкой, волосы упали вперед, почти коснулись ее руки. Фрост тут же отодвинулся.
— Давно хотела спросить… — Сеня рассматривала его с любопытством. — Почему у тебя такие длинные волосы?
Фрост моргнул. Хотел отшутиться, но не стал.
— Нравится. И все, никакого подтекста.
— Мне тоже нравится.
Сеня протянула руку — осторожно, будто проверяя, можно ли. Он не успел ни разрешить, ни запретить. Она уже коснулась пряди возле его виска. Теплые пальцы. Чуть ощутимое прикосновение. Она потянула за резинку, и темные пряди упали Фросту на плечи. Сеня пригладила их ладонью.
— Красиво, — выдохнула она, чуть отстранилась и тоже распустила волосы.
Прислонилась висок к виску, смешала пряди. Его — темные, ее — русые. Спросила:
— Можно?
Он хотел спросить, что именно, или сказать, что ей можно все, но она уже взяла тонкие кончики их прядей, пропустила сквозь пальцы. Свела их вместе. Сплела, как ниточки. Маленькую косичку из двух человек. Фрост смотрел на ее руки. На осторожные движения. На то, как серьезно она все это делает, будто не косичку плетет, а операцию на сердце делает. У него даже в груди заболело.
— Готово, — пробормотала она. — Так и будем теперь сидеть.
Она с трудом сдерживала улыбку, специально хмурилась, приблизившись к тетрадке, словно и правда пыталась разобраться в задачке, но постоянно поглядывала на Фроста. Он чувствовал ее взгляд кожей — как будто кто-то водил ладонью по воздуху над его шеей. Нужно было отодвинуться, вставить шутку, сменить тему, расплести прядки и собрать волосы, но тело сидело неподвижно, будто боялось лишним движением разрушить хрупкое равновесие между ними. Сеня подняла голову. Медленно, как из воды. Губы приоткрыты. Вся она находилась слишком близко. Почти невыносимо.
— Смотри. — Фрост забрал у нее ручку, ткнул в тетрадь почти не глядя. — Вот эта задачка точно будет в контрольной. Давай по ней пока пробежимся.
Сеня выпрямилась, закусила губу и потянула резинку с их общей косички, аккуратно расплела. Перекинула свои волосы на спину. И между ними сразу стало холоднее. Фросту захотелось стукнуть самого себя по уху. Вечно он так. Портит даже самый отличный момент своей тупостью.
— Я все равно ничегошеньки не понимаю, — призналась Сеня. — Мне эти цифры, эти формулы, значки все эти — как птичий язык. Никакой привязки к реальному, ерунда какая-то, и все.
Она хмурилась. И эту складочку между бровями нужно было разгладить легким прикосновением, но Фрост не мог пошевелиться.
— А если бы не про циферки было? — спросил он. — Если бы про что-то реальное? Вот смотри: это R — радиус, так?
Сеня кивнула.
— Радиус окружности. А если не окружности, а например… — Он задумался.
— Например, это был бы радиус хрупкости, — подхватила Сеня.
— Это что еще за хрень? — Фрост засмеялся раньше, чем испугался, что обидит Сеню, но та смотрела на формулу с интересом, может быть первый раз за все их занятия.
— Ну… — Сеня неопределенно повела рукой. — Это такое… расстояние. На котором человек начинает быть хрупким. И может… хрупнуть.
И сама рассмеялась первой.
— Хрупнуть? Это научный термин?
— Теперь да. Смотри.
Она написала строчку: Rх = D — T / (n · S). Фрост наклонился ближе.
— Rх… радиус хрупкости, — зачитала Сеня шепотом. — D — расстояние… между кем?
— Между людьми, — подсказал он. — В момент надлома.
— Ага. — Она медленно кивнула. — Значит… если D маленькое?
— То ты уже… — Он запнулся. — Ну, все. Хрупнулся, короче.
— А T тогда что?
— Попытки сближения. — Фрост почесал висок. — Чем их больше, тем… ну… безопаснее.
Он чувствовал Сенино дыхание на своей коже. От него было щекотно и горячо.
— А n?
— Ну, всякое непрожитое, наверное, — протянула Сеня. — Травмы всякие, сколы.
— А S? — Больше всего Фросту хотелось провести языком от ее уха по шее вниз, но надо было искать слова и произносить их, не выдав, как жарко разрастается под пупком.
— Сила связи, — выдохнула сбивчиво. — Эмоциональной. Или какой получится.
Сеня смотрела на него так внимательно, будто формула имела отношение не к бумаге, а к тому, что происходило между ними прямо сейчас.
— Если S равна нулю… — тихо произнесла она, — даже легкий контакт… разрушает?
— Да, — сказал он.
Сеня опустила взгляд. На их колени. На расстояние между ними — меньше ладони.
— А если n слишком много?
— Тогда радиус хрупкости… бесконечный. — Он пожал плечами. — Человека лучше не трогать. Сколько ни приближайся — все равно… больно.
Она подняла глаза. И расстояние между ними вдруг стало невычислимым.
— А если T… равен нулю? — спросила она.
Фрост хотел пошутить, но голос сам стал хриплым:
— Тогда Rх не считается.
Пауза.
— Это зона неизвестной опасности.
Сеня медленно выдохнула.
— Может… — она сказала едва слышно, — стоит проверить? Что там в зоне?
Он не успел ответить. Она смотрела так, будто уже знала формулу результата. Фрост дернулся было назад, но поздно: Сеня коснулась его губ — очень осторожно, едва-едва, будто боялась сделать больно. Поцелуй был таким легким, что сначала он даже не понял, что это поцелуй, а не случайное касание. Волосы Сени скользнули ему по щеке, мягкие, теплые. Сердце ударило ребром куда-то выше груди. Она тут же хотела отстраниться — он почувствовал, как дрогнули ее пальцы на его толстовке, как напряглись плечи.
— Извини… — начала она, но не успела договорить.
Фрост прижал ее к себе как мог крепко. Она застыла так, и только оба их сердца стучали оглушающе. Потом Сеня коснулась его губ снова. На этот раз чуть сильнее, теплее. Поцелуй стал настоящим. Губы, язык, горячо, невыносимо приятно, зубы мешают, нос мешает, хочется еще. Горло сжалось. Воздуха перестало хватать. Сеня оттолкнула его, когда он уже был готов сползти с кровати на пол.
— Надо подышать, — пробормотала она и смущенно засмеялась.
— Пойдем… — Голос Фроста сорвался. — Пойдем лучше до леса дойдем. Пока светло еще.
Сеня кивнула. Он встал, дал ей руку. Они молча вышли из комнаты, молча собрались в прихожей, неловко мешая друг другу, будто тела стали неповоротливее и тяжелей. Вышли на улицу, тучи совсем разошлись, но небо все равно было низким. Сеня шла рядом, рука иногда задевала его локоть. Но Фрост просто не посмел взять ее ладонь в свою. Рядом со сторожкой никого не было, только крупная ворона скакала во дворе, но испугалась и взлетела, тяжело хлопая крыльями.
Сеня остановилась у двери, огляделась. Фрост положил ладонь ей на спину, чтобы направить от сторожки к лесу, но Сеня выгнулась навстречу его прикосновению, повернулась к нему. И этого хватило. Они снова поцеловались. Горячо и яростно, даже зло. Хотелось уменьшить Сеню и засунуть себе за щеку. Хотелось ощупать ее всю, но руки не слушались, висели вдоль тела. И воздуха опять перестало хватать. Фрост первым отстранился, голова начинала гудеть от возбуждения так же, как перегретый компьютер.
— Подожди, — прохрипел он. — Сейчас…
Он забежал в сторожку, достал ружье. Осторожно, как будто оно могло испугать ее одним видом. Но Сеня не удивилась.
— Я хочу попробовать, — сказала она тихо.
Он протянул ей ружье, но не отпустил сразу. Повернул ее руки, подстроил пальцы под спуск, ладонь под цевье.
— Держи крепче. Так. Еще… вот.
Ее волосы касались его подбородка, когда он наклонялся ближе, показывая, куда целиться. Он повел ее пальцем по спусковому крючку. Ее дыхание сбилось. Он сжал ее руку чуть сильнее, хотелось, чтобы она почувствовала, что так он тоже умеет.
— Теперь… можешь, — прошептал он.
Грохот выстрела ударил по воздуху, разорвал тишину. Сеня вздрогнула всем телом, почти отпрыгнула. Фрост успел подхватить ее за локти. Она рассмеялась — испуганно, дрожащим, ненастоящим смехом.
— Еще раз? — спросил он.
— Да… — она выдохнула, — только давай снова вместе.
Он опустил ружье обратно ей в руки. И снова обнял сзади, направляя. И снова почувствовал ее дыхание у своей щеки. Второй выстрел вышел ровнее. А потом она обернулась и снова потянулась к нему. Они целовались в тишине — после грохота, среди запаха пороха и сырой древесины. И только ворона недовольно каркала с высоты облетевшего тополя, но Фрост ее почти не слышал, сердце в нем стучало громче.
— Мне уже надо домой… — проговорила Сеня, когда Фрост окончательно перестал контролировать руки и они сами собой начали искать, где под плащом расстегивается ее платье.
— Знаю.
Губы пересохли и болели. Фрост не мог перестать рассматривать Сеню, какой растрепанной и светящейся в первых сумерках она была, как покраснел кончик ее носа, как к щеке прилипла русая прядка, а потом она нервно убрала ее за ухо, как вся она состоит теперь из их поцелуев, и Фрост тоже, и ничего важнее этого быть не может.
— Тебе точно пора?.. — начал он, глупо надеясь, что Сеня решит остаться и снова поцелует его.
— Мне надо успеть, — пробормотала она, одергивая плащ. — А то мама крик поднимет.
Фрост кивнул. Они двинулись вместе вниз по пологой тропинке от сторожки, которая была усыпана липкими желтыми листьями. Одна ветка хлестнула Сеню по плечу, и он придержал ее ладонью. Они шли молча, но тишина была легкой, на остановке никого не было, только пустая скамейка и тусклый фонарь, подрагивающий от влажного ветра. Сеня остановилась напротив Фроста, застегнутая на все пуговицы плаща, она показалась ему очень далекой, такую не поцелуешь на прощание.
— Федя… — Достала из кармана сложенную купюру. Мятую, но ровную по краю. — Это за занятие, — сказала тихонько. — Мы же… договаривались.
— Не договаривались. — Фрост отодвинул ее руку. — И вообще, какое занятие? Мы больше… болтали, чем решали.
— Но мы же договаривались.
— Да ладно. — Фрост попытался улыбнуться. — Не бери в голову.
Она покраснела. Почти незаметно. Сжала купюру в кулаке.
— Возьми, — повторила она. — Пожалуйста.
— Нет. — Он качнул головой.
— Федя…
— Сеня, — сказал он с нажимом. — Правда. Не надо.
Она постояла, будто взвешивая, потом тихо вздохнула, спрятала купюру обратно.
— Тогда… просто скажи, когда мы увидимся в следующий раз. Не в школе, а так.
Фрост кивнул.
— Спасибо тебе, — проговорил он и сам не понял, за что благодарит.
За урок? За кофе? За формулу? За поцелуй? Она кивнула быстро, будто боялась, что смелость растает. И вдруг — почти неслышно — провела пальцами по его руке. Не взяла ладонь, просто провела — тепло, осторожно, как будто проверила, что он не исчез. Фрост хотел поймать ее пальцы и прижать к губам, но не решился. Ему показалось, что если он сделает шаг вперед, то просто утащит ее обратно в сторожку. Автобус выкатывался из-за поворота медленно, будто давал им еще немного времени. Фары светили тускло, в тумане было видно, как ветки колышутся над крышей.
Сеня отступила на шаг. Дождалась, когда двери расползутся перед ней, поднялась по ступенькам, но перед тем, как зайти в салон, оглянулась. Взгляд был смущенный, но радостный. Автобус закрыл дверь, тронулся. А Сеня все еще стояла в проходе и смотрела через стекло. И Фрост не мог отвести от нее глаз в ответ. Когда автобус все-таки исчез за деревьями, Фрост провел ладонью по волосам и выдохнул — глубоко, будто пытался вытолкнуть из груди остатки тепла, которое она оставила. Но тепло не уходило. Он посмотрел в сторону дома.
Через сорок минут ему нужно было быть у Грифа. Самое время выкидывать из головы всю романтическую чепуху и выдвигаться навстречу, благо деньги все это время болтались в рюкзаке.
Так что собирайся, Феденька, и двигай к заводу поближе. Проветри голову. И не только голову. Дорога к Грифу была знакомой: сначала один автобус, потом другой, потом к повороту на промзону и пешком вдоль трассы. В его сторожевой будке свет обычно был приглушенный, но сегодня там все пылало, как в новогоднюю ночь.
Фрост услышал голоса еще метров за двадцать. Не обычный говорок Грифа, не размеренное бурчание охранника из другой смены. Чужие голоса — быстрые, злые, спорящие. И смех. Злой и рваный. Такой, после которого обычно идут глухие шлепки и удары. Фрост замялся, спрятался за стволом березы. Дерево было холодное, как железо. Ствол влажный.
Перед сторожкой стояли четверо. Трое — незнакомые. Грубые лица, одинаковые куртки, короткие стрижки, один курил и сплевывал на землю. И Гриф, напрягшийся, сутулый, совсем тонкий, щелкнешь — и сломается. Вот уж кому стоило рассчитать свой радиус хрупкости. У одного из пацанов в руке была маленькая спортивная сумка. Ткань блестела в свете лампы.
— Мы же договаривались, парни, — произнес Гриф.
— Договаривались? — Один из пацанов хмыкнул. — А сучоныша твоего кто будет учить? Он нас кинул, в натуре. Сколько нам еще ждать?
— Я же сказал, что разберусь. — Гриф резко вскинул голову.
— Разберись, — сплюнул второй. — И быстро. С тебя долг и проценты. А придурка твоего мы сами поучим. Как его?.. Потап?
— Почита, — процедил первый.
Фрост задержал дыхание, чтобы никто не услышал, как сдавило у него в груди от страха. Хренов Почита, кажется, влип. А вместе с ним Гриф. Фрост прижался к дереву.
— Я сказал — найду. — Гриф замотал головой. — И деньги, и Почиталина. Я все порешаю, ясно?
— Порешаешь? — Тон стал издевательским. — Ты уже много чего порешал, дорогой. Только где бабки? Где товар?
Они стояли так близко к Грифу, что Фросту стало не по себе. Он помнил, как папа говорил про Грифа, когда тот заглянул однажды перетереть про железо: с такими лучше не связываться, Федя, они без тормозов. Тогда Фрост отмахнулся, но папа, как обычно, оказался прав.
— Дайте мне неделю, — попросил Гриф.
— Мы давали тебе две.
— Я все решу.
— Не уверен — не обещай.
Пауза повисла тяжелая, густая. Лампа под потолком сторожки слегка мигала. Но даже в ее дрожании легко было заметить, как мертвецки побледнел Гриф.
— Ладно, — наконец сказал тот, что держал сумку. — Трое суток. Но если денег не будет, то говорить будем так, что ты запомнишь. И твой придурок малолетний тоже.
Он толкнул Грифа в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы тот покачнулся. Фрост понял: надо уходить. Сейчас. Тихо. Назад, в сторону леса. Обойти будку. Пройти по трассе так, чтобы не попасть в свет фар от проезжающих машин. Оказаться дома и забыть все, что услышал. Он уже отступил на шаг, когда из темноты раздалось:
— Кто там шарится?
Фрост замер. Воздух стал стеклянным.
— Да там собака сторожевая, пацаны, забейте, — сказал Гриф. — Три дня, значит три дня. Я вас понял. Пойдемте выпьем, да? Надо выпить…
И увел их в будку, даже не обернулся, но Фрост сразу понял — в неловком копошении у березы он себя выдал, если не пацанам, то Грифу. Фрост отлепился от березы и по грязи побежал к трассе. Он почти выбрался из промзоны, когда из-за сарая у спящего КПП вылез Почита. Рюкзак на одном плече. Лицо — белое, как у человека, которого только что вывернули наизнанку. Глаза блестели, он дышал со всхлипами. Он не сразу заметил Фроста. Но когда заметил, то задохнулся от ярости.
— Морозов? — выдохнул Почита. — Ты чё тут делаешь?!
Рванул к нему. Схватил за грудки, тряхнул.
— Слышишь! Ты никому… понял? Никому ничего не говори! Если ты… если ты хоть слово в школе скажешь, я тебя… — он задыхался, — я тебя убью, понял?!
Фрост отступил. Сердце колотилось так, будто хотело выбить ему ребра.
— Ты труп, — выплюнул он прямо Почите в лицо. — Тебя эти братки найдут и глаз на жопу натянут.
— Завали, Морозов! Я тебя урою, понял? Мне терять нечего!
Секунду они стояли друг против друга, Почита сдался первым, свернул за угол сарая и растворился в темноте. А Фрост остался стоять. Его мелко потряхивало ознобом.