В пору литературного и общественного декаданса писатель слагал истории о любви к жизни, о стремлении к красоте, о смелых, чистых, неунывающих, здоровых душой и телом людях. Купринские фабулы порой эффектны, порой ровны и ориентированы на быт, но они всегда определенны, в них, как правило, нет загадки двумирности в символистской традиции.

В годы развития и становления в русской литературе неореализма чеховского, бунинского склада с характерным вниманием к детали, фрагменту и ослабленной ролью в повествовании самого сюжета Куприн предлагал читателю прозу, в основе которой — событие, анекдот. И в 1900-е, и в 1910-е годы излюбленный сюжет Куприна — случай, житейская история. Многие рассказы так и начинаются: «Все это случилось в Киеве» («Гад»); «Все это случилось в 1917 году» («Гога Веселов»); «Странные и маловероятные события, о которых сейчас будет рассказано…» («Звезда Соломона»); герой рассказа «Гоголь-моголь», в основу сюжета которого положено событие из жизни Ф. Шаляпина, указывает на то, что «история это давняя», и т. д.

Куприн мог уложить в рассказ объемом в полторы страницы печатного текста событийный ряд повести или романа. Так, в 1916 году он написал миниатюру «Люция» — лаконичное изложение цепи неимоверных событий и случаев: из клетки цирка вырывается лев, и помещик Ознобишин загоняет его обратно при помощи раскрытого зонта; следующая история — двухлетняя любовь Ознобишина и дрессировщицы Зениды, поглотившая четыре тысячи десятин незаложенной земли, дом в стиле ренессанс и фамильные портреты; следующая история — роман рассказчика и Зениды — начинается с дикого случая и, конечно, со слов «и вот однажды»: однажды Зенида и рассказчик вошли в клетку со зверями и распили там шампанское за здоровье почтенной публики; наконец, смерть этой отчаянной Зениды — опять же случай: тигрица Люция растерзала ее.

Устремленность Куприна к природе сказалась и на укладе его быта. В 1911 году он с семьей обосновался в Гатчине, купил там дом в пять комнат, с террасой, с тополями вокруг, за который расплачивался вплоть до 1915 года. Почувствовав в садоводстве творческое начало, он посчитал его своим вторым призванием, возделал огород, занялся яблонями, цветами, клубникой, растил парниковые дыни. Не удивительно, что «Сказку о затоптанном цветке» он посвятил рыжим хризантемам. У Куприных завелась живность — и собаки с кошками, и лошади, и куры, и гуси… В доме проживало одиннадцать домочадцев! Гатчина стала для Куприна надежной бухтой. Там он творил. Летом часто, запасясь холодным квасом, писал в саду, на столе из толстого сруба. Любил работать ночами в своем кабинете, за письменным столом из белого ясеня. Стол этот был своего рода альбомом — он был расписан и разрисован гостями, и эти автографы Куприн собственноручно покрывал лаком.

Гатчинское бытие располагало и к иным, вечным темам. В Куприне сказалась духовная традиция древней святоотеческой литературы и русской классики. Куприн — писатель с православным мироощущением. Его интерес к доцивилизованному, по сути — языческому, древнему коду мира ни в коей мере не умалял его христианскую культуру.

Темы его прозы — бессмертие души, дуалистическое состояние бытия, диалектика добра и зла, горя и радости. Куприн в притчах, легендах, в бытовых сюжетах обращался к философским, религиозным проблемам, без которых невозможно представить русскую литературу.

Моральные ценности в прозе Куприна — это ценности православные. В 1913 году он написал рассказ «Капитан» — о великодушии и всепрощении, о победе добра: во время урагана, в минуты, когда впору было надевать чистые рубашки и готовиться к смерти, матросы разбивают камбуз, выпивают ром, учиняют погром на корабле; волевой капитан спасает людей от гибели, матросы предчувствуют близость наказания, однако капитан прощает их и в честь Рождества одаривает всю команду провизией и ромом, в итоге ненависть к капитану сменяется у матросов беспредельным обожанием. В том же году был написан рассказ «Светлый конец», который заканчивался мотивом вечности души: в минуту смерти князя Атяшева Некто нежно забрал его душу и тело в иное бытие — в бесконечный и сладкий сон. В рассказе 1914 года «В медвежьем углу» выражена та же тема бесконечности бытия: в грязном губернском городе умер капитан, тело покойного обмыли убогие и пьяные старухи, на глаза, как принято, положили два пятака, но земная суета не могла оскорбить умершего — лицо его улыбалось «улыбкой какого-то неземного блаженства»; продолжалась и сама земная жизнь — живые пили вино, целовались «жаркими открытыми губами», любили друг друга и все это называли победой жизни над смертью.

Героями многих рассказов Куприна стали христианские святые. В 1915 году он написал повествование о бессмертии души, об амбивалентности жизни, о благодати и кровавом грехе, о покровительстве и заступничестве Божьей Матери — «Сад Пречистой Девы». За пределами Млечного Пути цветет чудесный сад — владение Пресвятой Девы Марии; там растут цветы, и в каждом — частица души человека, обитающего на земле, она бодрствует во время его сна, водит его «по диковинным странам, воскрешает умчавшиеся столетия»; эти цветы — «души снов человеческих». Ни одну душу не забывает Мать Иисуса «в своей беспредельной милости», будь то подснежник или могильный плющ. Этот рассказ — молитва Господу, благодарение за сотворенное Им. В нем же повествуется и о неукротимом гневе Господнем.

Гнев и кротость, строгость и милость, грехи и добродетели соседствуют в земном и небесном бытии. Этой теме писатель посвятил большинство своих философских рассказов. В том же, 1915 году Куприным был создан рассказ-притча «Два святителя», в котором он восславил одного из любимых народом русских святых — Николая Угодника. Перед Господом предстают два святителя. Первый — кроткий пастырь своего стада епископ Николай, к которому приходили христиане и язычники, римские вельможи и наемные убийцы, и все пороки владыка лечил своей благостной душой, никого не оставлял без внимания, не считал зазорным замарать свои белые ризы и помочь мужику вытащить из грязи телегу и лошадь. Второй святитель — Касьян Римлянин; когда-то свободный римский гражданин, «он свободно владел греческим и древнееврейским языками, разбирал арабские, халдейские, финикийские и египетские надписи, начертанные на папирусе и на камнях, понимал в музыке, стихосложении и архитектуре и был усердным посетителем многочисленных философских школ»; однако под конец жизни он удалился в монастырь и разработал монашеский устав. Касьяна, блюстителя Божьего закона, Бог Саваоф наградил именинами раз в четыре года — чтобы земные заботы не отяготили его, Николая Угодника — именинами два раза в год: «И пусть чтут тебя все слабые, голодные, вшивые и больные, все погибающие и преступные, христиане и язычники, и все грешники поневоле и по неразумению». Вера для писателя — соблюдение Божьего устава, Его строгого закона, в которых милость Бога к человеку.

К образу Николая Угодника Куприн обратился и в 1918 году, написав притчу «Пегие лошади» — о том, как любимый святитель и ходатай Руси, «грешной, доброй, немудреной», побелил восставшего на православие злого хулителя святоотеческих книг и святых тайн — Ария Великанища.

Война, реальное воплощение Ария Великанища, вызвала у Куприна, поручика в запасе, патриотические чувства. Он пишет одноактный водевиль «Лейтенант фон Плашке», сонет «Рок», в которых прославляет подвиг смиренного и готового лечь «под нож» народа. В его гатчинском доме устраивается госпиталь: в столовой — десять коек, в соседней комнате — перевязочная. В 1914 году Куприн мобилизовался по собственному желанию и был отправлен в Финляндию. Его служба продлилась пять месяцев, и за все это время он написал всего один рассказ «Драгунская молитва». В Гельсингфорсе он временно командовал ротой, обучал солдат.

* * *

Февраль Куприн принял так же, как в основном и вся творческая интеллигенция. Причем именно в это взбаламученное время он отстаивал честь интеллигенции, оказавшейся в двусмысленном положении. Выдумали, возмущался писатель, партию И.И.И.И., то есть Иван Иваныч Испуганный Интеллигент, зубоскалят над ней, тогда как интеллигент верил в грядущую свободу во времена самодержавные. Пытаясь найти себе место в новой России, он редактирует эсеровскую газету «Свободная Россия». В ту пору многим писателям были близки эсеровские идеи; участвовали в эсеровских альманахах и газетах А. Белый, А. Блок, А. Ремизов, С. Есенин, Н. Клюев, Е. Замятин…

К октябрьскому перевороту Куприн отнесся крайне отрицательно. В июне 1918 года он безрассудно, поддавшись чувству, выступил в газете «Молва» со статьей в защиту великого князя Михаила. Ему импонировали непритязательность князя, его романтическая любовь, его морганатическая супруга… Следственной комиссией при революционном трибунале статья Куприна была признана публичным восхвалением личности Михаила Александровича и подготовкой почвы для восстановления в России монархии. В ночь на 1 июля во время игры в преферанс со знакомыми гатчинцами писателя арестовали. Он был доставлен в Гатчинский совдеп, затем переправлен в Петроград, в помещение ревтрибунала, а далее его решено было перевести в выборгскую тюрьму «Кресты». На запрос жены комендант бросил в телефонную трубку: «Расстрелян к чертовой матери». Арест продлился три дня.

Куприн воспринимал революционные потрясения не как политик. Он прежде всего был творческой личностью, негативно реагировавшей на любое насилие и кровопролитие.

В ту историческую пору Куприн как бы плыл «по воле волн», и следующая волна событий забросила его в белый стан. В мае 1919 года в связи с наступлением белых в Гатчине было объявлено осадное положение. Веря в фатум, писатель тогда отвергал саму мысль об эмиграции. В октябре армия Юденича перешла в наступление. Под грохот пушек Красной армии, в ясный день, не ощущая в сердце страха, Куприн… собирал морковку с грядок. Свою гатчинскую жизнь при большевиках и после их ухода из Гатчины он опишет в 1927 году, то есть уже в эмиграции, в автобиографической, документальной прозе «Купол св. Исаакия Далматского».

В город вошел Юденич, и офицер запаса Куприн по просьбе генерала П. Н. Краснова и начальника штаба Северо-Западной армии П. В. Глазенапа принялся редактировать прифронтовую газету «Приневский край». Когда началось наступление красных, Куприн был в районе Ямбурга и Нарвы. Жена и дочь бросились на его поиски, и семья, поначалу оказавшись в Нарве, переехала в Ревель. Затем Куприны, выхлопотав визу, отбыли в Финляндию.

Ностальгические настроения появились у Куприна уже в Хельсинки. Он скучал по своему гатчинскому огороду, по картошке с подсолнечным маслом, капустной хряпе с солью… В письме к И. Е. Репину писатель назвал свою ностальгию «голодом по родине». Репину же он жаловался: с финнами — тоска, они — как с другой планеты, морлоки; ему не хватает двух-трех минут разговора с половым Любимовского уезда, с зарайским извозчиком, тульским банщиком, владимирским плотником, мещерским каменщиком; впрочем, тоска — и он это понимал — отныне станет его спутницей. Он изнемогал без чистого, исконного русского языка, считая, что социалисты и интеллигенты не говорят на настоящем русском языке.

Однако пути назад не было, перед ним — три дороги: Париж, Берлин, Прага. Он выбрал Париж. Куприны приехали туда 4 июля 1920 года. В эмиграции писатель прожил 17 лет.

* * *

Париж стал приютом для многих русских писателей-изгнанников. Русский Париж — понятие не только географическое, но и духовное. 1 ноября 1920 года Бунин писал Куприну из Висбадена:

«Милые, ненаглядные Куприны. Мы здесь замучились от холода и черной работы и, несмотря на то, что квартира у нас будет 15–20 ноября, едем в Париж, в номер пока.

Так что, Ваше благородие, до скорого, надеемся, свидания.

Куприны поселились в квартале Пасси на улице Жака Оффенбаха, Бунины — по соседству. Эмигрантская общность становилась средой обитания для любого русского беженца. Куприн сблизился в эти годы с Мережковскими, А. Толстым, Алдановым, Тэффи, Буниным… Друг в друге они узнавали Россию. Потому друживший с Куприным К. Бальмонт и написал такие строки:

Перебравшись в Париж, писатель публикуется в газетах «Общее дело», «Последние новости», «Сегодня», позже — в «Русской газете», «Русском времени», «Возрождении».

И тем не менее Куприн держится в эмигрантском обществе несколько обособленно. Своей первой жене, стороннице его возвращения в Россию, он писал в 1923 году о том, что жить в эмиграции все равно что пребывать в тесной комнате, где разбита дюжина тухлых яиц. Писателя угнетали интриги, скука, подозрительность эмигрантского окружения. Он тосковал по России. Даже дача в Севр-Виль д'Авре не могла вывести его из ностальгического состояния — все-таки это была не Гатчина… Даже сирень там пахла керосином! Баронесса Л. С. Врангель вспоминала о том, как в эмиграции Куприн терял свою прежнюю веселость. Благодарный обожатель жизни, как сам себя назвал Куприн в письме к баронессе, теперь он лишился душевного комфорта.

Безденежье стало спутником Куприна. Бывали дни, когда семья пропитания ради ходила в лес Сен-Клу собирать дикие каштаны. Нужда заставила Куприна принять пожертвование — пять тысяч франков, распределенных специальным комитетом из фонда Нобелевской премии, присужденной Бунину. Своему давнему приятелю, борцу Ивану Заикину Куприн писал, что он гол и ниш, как старая бездомная собака.

Однако ему удавалось публиковать свою прозу, в свет вышли сборники «Купол св. Исаакия Далматского» (1928), «Колесо времени» (1929), повесть «Жанета. Принцесса четырех улиц» (1932), роман «Юнкера» (1933)… Франция читала дореволюционные и уже написанные в эмиграции произведения Куприна, читала «Гранатовый браслет», «Поединок», «Суламифь», «Олесю», «Яму», которой при переводе дали коммерческое название «La fause aux filles» — «Яма с девками». Ромен Роллан признался Куприну, что образы «Ямы» преследовали его в течение нескольких дней и вся Европа представлялась ему огромным публичным домом незадолго перед катастрофой. Французские критики склонны были усматривать в прозе Куприна влияние французской литературы, в том числе Мопассана; в «Поединке» им виделись традиции Стендаля, а в «Суламифи» — Флобера. Высокую похвалу получили «Листригоны»: французы открыли для себя купринскую Листригонию с ее культурой гомеровских времен.