К ночи почти все уже были дома. Мы схватили Джимми и Андреса, как только они прибыли, и ввели их в курс дела, что не заняло много времени, потому что информации у нас самих было мало, потом взяли себе коробку с пайками и вышли на погрузочную площадку в задней части здания, чтобы разогреть ужин и обменяться впечатлениями за последние несколько дней. Вскоре мне позвонили, чтобы сообщить о совещании руководителей групп в оперативном штабе.

Слово предоставили Рону.

— У нас трудности с местными властями, поэтому мы пока не выдвинулись на аэродром, но нам удалось развернуть вокруг самолета две группы наблюдения, и мы собираемся направить туда две группы для экстренного штурма, — просто на случай, если все пойдет плохо.

Эрик и Джей Ти, ваши группы изначально будут наготове для экстренного штурма. Я заменю вас другими группами сразу же, как только мы сможем выдвинуться вперед. Сразу после того, как мы разойдемся, добудьте все необходимое для проведения штурма, а также то, что позволит вам прожить три-четыре дня. Загрузите вещи в серо-голубые фургоны и приготовьтесь к переезду в аэропорт. О водителях не беспокойтесь; я их предоставлю. Будьте готовы выехать через десять минут.

Затем Рон переключил свое внимание на остальную часть группы.

— Что касается остальных, вся информация на информационной доске. Я составлю расписание, чтобы у всех была возможность посменно поработать в оперативном штабе. Мы сделаем все возможное, чтобы под тем или иным предлогом вы все могли выдвинуться вперед, чтобы хотя бы посмотреть на аэродром и на место, где находится самолет.

— И последнее. — Рон понизил голос до заговорщического шепота и продолжил: — У Джима Дэя на самом деле много работы, и ему нужна помощь каждого. Само по себе это упражнение — трудная и нудная работа, но, знаете вы об этом или нет, Джим не входит в число любимчиков полковника Беквита. Если мы не справимся и не сделаем все как следует, Старик вполне может использовать это как предлог, чтобы вышвырнуть Джима отсюда.

Офицерская работа — это область, которой я обычно не занимаюсь, как не занимается ни один сержант, но Джим Дэй — один из лучших молодых офицеров, с которыми я когда-либо служил, и хотел бы продолжать служить с ним. Думаю, вы все согласитесь со мной, если я скажу, что он редкой породы. Его стоит защищать, и лучше всего мы можем сделать это, убедившись, что он блистает. Передайте всем, чтобы были предельно точными и оказали Джиму всю помощь, которую только можно, но не позволяйте другим офицерам знать, что происходит. Они тоже хорошие ребята, но сейчас под прицелом не они.

Хорошо, на этом все. Вы можете вернуться к своим группам. Джей Ти, Эрик, дайте мне знать, когда будете готовы к отправлению.

«Это объясняет, почему Джима Дэя назначили руководителем учений, — подумал я, — хотя он и не является старшим капитаном в классе. Старина Чарли помещает его под микроскоп и внимательно изучает. Ну, это не обязательно плохо».

Но я согласился с Роном. Джим был хорошим человеком, и я хотел продолжать работать с ним. На самом деле не было никакой опасности в том, что он получит что-то меньшее, чем всеобщая максимальная и восторженная поддержка. Именно так мы и работаем.

Прежде чем погрузиться в микроавтобусы для поездки в аэропорт, мы с Джей Ти немного посовещались. Нам нужно было кое-что согласовать на тот случай, если в пути нас вызовут, чтобы немедленно провести экстренный штурм. Мы договорились, что группа Джей Ти войдет через правое крыло и пройдет в корму, а моя группа войдет через левое крыло и пройдет вперед. Мы подгоним микроавтобусы прямо к бортам самолета и поставим лестницы на место, обе группы поднимутся и войдут в самолет одновременно. Скорость должна была заменить скрытность. Как только самолет будет зачищен от террористов, мы должны будем открыть все аварийные трапы и эвакуировать пассажиров через каждый выход. В случае пожара или взрыва на борту мы открывали любые двери, до которых могли дотянуться, и выпускали через них людей.

В моей группе порядок входа в самолет был следующим. Низкорослые парни входили первыми — Джимми следовал за Андресом — и двигались по проходу к кабине. Я входил третьим, за мной следовал Пит. Поскольку мы с Питом были выше Джимми и Андреса, мы могли стрелять поверх их голов, пока они зачищали проход. Как только они достигали передней переборки кабины, мы с Питом прыгали вперед и зачищали кабину и носовой туалет.

Все это звучит сложно, но мы знали, что сможем проникнуть в самолет и зачистить свой сектор со скоростью выдавливания зубной пасты из тюбика. Контролируемый хаос проникнет с середины и прокатится в противоположных направлениях. Мы загрузились микроавтобусы. Я связался с оперативным штабом, подал сигнал Рону, и мы убыли.

Когда мы прибыли на аэродром, то связались с Джимом Дэем и нашли место для расположения, которое находилось вне видимости с самолета, но все же позволяло сразу выйти на рулежную дорожку, ведущую к нему. Мы никогда не проводили экстренный штурм сходу, но подготовка к нему всегда являлась частью хореографии реагирования отряда «Дельта» на угон самолета. Через несколько часов вся наша группа выдвинулась на аэродром, и мы по очереди дежурили в составе штурмовых групп на случай нештатной ситуации.

На протяжении последующих семидесяти двух часов нас пропустили через отжимной пресс. Во время реагирования на угон самолета одна из вещей, которую делает наша сторона, — это война на истощение тех, кто захватил заложников. Цель состоит в том, чтобы измотать их умственно, физически и эмоционально.

Задача переговорщика — убедиться, что все имеет свою цену. Если террористы хотят воды — они должны дать что-то взамен. Если они хотят, чтобы откачали туалеты, они должны что-то дать взамен. При каждом сеансе переговоров делается попытка сбить террористов со своего плана и ослабить их контроль над инициативой. Если их нельзя заставить сдаться, мы хотим, чтобы они находились в самом низком состоянии из всех возможных, когда начинается штурм. Мы хотим, чтобы они были уставшими, измотанными и лишенными уверенности в себе. Но во время этого упражнения нас доводили до крайности.

По мере приближения сроков выполнения требований напряжение будет нарастать. Мы поднимались и занимали позиции для штурма только для того, чтобы потом отступить. Затем, пока мы пытались немного отдохнуть, возникала какая-то чрезвычайная ситуация, и мы снова были на ногах. Казалось, это происходило каждые несколько часов.

У Джима и Рона было полно дел с «местными властями» и представителями «американского посольства».

Посол требовал, чтобы его информировали о каждом изменении обстановки, но руководство в Вашингтоне дало указание не допускать его. Появился руководитель резидентуры ЦРУ и сообщил, что все оперативные планы должны получать одобрение от него. Получив отпор, он ушел, бормоча угрозы. «Местный» министр внутренней безопасности потребовал, чтобы были привлечены наши снайперы/наблюдатели; посольство США отказалось вмешиваться, потому что посол был возмущен тем, что его исключили из информационной цепочки. Мы подозревали, что это резидент спровоцировал требование министра безопасности. Возникали проблемы за проблемами, и их нужно было решать.

Требования утомляли всех нас, особенно Джима и Рона. На второй день испытаний мы схватили Джима и Рона по одному, отвели их в укромное место и заставили лечь и отдохнуть несколько часов. В те времена мы, руководители групп, чередовали командные обязанности и принимали на себя удары всех конкурирующих интересов. Мы построили психическую оболочку вокруг своего подразделения, придерживались нашего оперативного плана и отражали самые опасные покушения на него.

Дважды за вторую ночь мы готовились к штурму. В первый раз мы уже были в боевом порядке, подойдя к самолету на двадцать пять метров, когда нас отозвали обратно. Во второй раз нас отозвали тогда, когда мы были уже на самолете, держась за двери, готовые начать обратный отсчет. Это отняло у нас много энергии, эмоциональной и рациональной. Гораздо труднее отступить от цели, не обнаружив ее, чем с самого начала подойти к ней. И каждый раз, когда мы отступали, нам приходилось оставлять две группы начеку на случай, если нас обнаружат и придется начинать экстренный штурм.

Но каждая трудность, с которой мы сталкивались, каждая проблема, которая всплывала в ходе этих учений, на деле давала о себе знать в последующие годы. И всякий раз, когда мы сталкивались с новым и новым раздражителем во время операции, мы включали его в будущие учения. Последующие курсы КПО попадали в настоящий ад, потому что они испытывали на себе накопленный опыт каждой операции, предшествовавшей их прибытию.

Наконец, незадолго до рассвета третьего дня мы пошли на штурм.

В тот момент для всех участников, для заложников, для «террористов» и для нас это казалось реальным. Мы играли на все деньги. И когда я вошел через аварийный выход в самолет, я стрелял на поражение — хорошо, что это был холостой огонь.

Что меня больше всего поразило при входе в самолет (и то, к чему я так и не привык, хотя в будущем я к этому готовился), так это невыносимая вонь. Сто человек, набившихся на маленьком пространстве в течение трех дней, создают почти невыносимый запах. Это бьет вас подобно удару в лицо — это то, через что вы должны физически пробиваться, когда открываются двери. Снайперы рассказывали, что когда они приблизились к самолету, чтобы помочь нам справиться с пассажирами, они столкнулись со стеной дурного запаха, лившегося из открытых дверей, на расстоянии пятидесяти метров.

Еще одна вещь всегда оставалась неизменной. Будь то учения или настоящая операция, если сам инцидент длился более суток, заложники и террористы всегда реагировали одинаково. Их чувство реальности было ограничено пределами самолета. Самолет был их планетой (по сути, их вселенной), и все, что находилось за его пределами, становилось для них чуждым. Групповая психология, которая прорастала и укоренялась за этот короткий период времени, всегда удивляла.

Снаружи работа с заложниками происходила по плану. После того, как руководители группы внутри самолета встретились и обсудили первоначальный отчет о действиях во время штурма, мы позвонили Джиму Дэю, что готовы передать место происшествия местным властям. Пройдя эти формальности, мы покинули самолет.

Мы отошли к ангару, который был нашей зоной ожидания, и уложили свое снаряжение. Наконец-то мы закончили, чему я, например, был чертовски рад. Я так устал, что был будто пьяным. Некоторые ребята почти уснули на ногах, и, по большому счету, у нас у всех были остекленевшие глаза и навалившаяся усталость. Потом Рон созвал нас всех вместе.

— Нам осталось сделать еще кое-что, ребята, — сообщил он нам. — Загрузите все снаряжение в микроавтобусы, но оставьте пистолеты и автомат. На обратном пути мы собираемся остановиться на девятнадцатом полигоне и пройти тест по стрельбе. Мы должны быть там в 08:30, так что давайте двигаться. Когда снаряжение будет загружено, садитесь в машины. Руководители групп, дайте мне знать, когда будете готовы двигаться.

Я заметил двух сотрудников, Билла и Карлоса, которые внимательно наблюдали за нами, пока Рон сообщал нам последнюю информацию. Но когда мы повернулись, чтобы погрузить снаряжение в микроавтобусы, не было ни нытья, ни ворчания, и, не увидев никаких проявлений недовольства, два наблюдателя отправились к своей машине и уехали.

«Ничто не остается незамеченным, и ни одно действие не может остаться незамеченным», — подумал я, наблюдая, как Билл с Карлосом уходят. Мы устали, мы были голодны, мы хотели спать, и мы думали, что закончили, когда нас оглушили известием об очередном испытании. И пройти одно из наших контрольных упражнений по стрельбе в таких условиях было бы чертовски сложно.

Но когда я подумал об этом, это обрело смысл. Единственное, что не было проверено при штурме самолета, так это наши реальные огневые возможности. И когда мы, наконец, вошли в самолет, мы были уставшими, голодными, сонными и расстроенными — и все это могло повлиять на точность нашей стрельбы. Крайне важно, чтобы подразделение знало, как каждый человек поведет себя в таких условиях. В очередной раз пришлось поразиться скрупулезности наших тренеров.

Всю дорогу до Форт-Брэгга я спал, но, похоже, от дремоты только еще больше захмелел. Когда мы вылезли из микроавтобусов на полигоне №19, нас встретил сержант-майор Шумейт.

— Отлично, дамы, — промурлыкал он. — Сегодня утром здесь нет ничего нового; все это дерьмо вы выполняли раньше. Огневые места помечены текущим обозначением вашей группы. Начинаете отсюда, а затем в индивидуальном порядке идете туда, где увидите открытое место. Двигайтесь вместе с мишенью — я не хочу торчать здесь все утро. И постарайтесь не застрелиться. — Он сделал паузу. — Если, конечно, в этом не будет крайней необходимости. — И с ухмылкой отмахнулся от нас.

Я чувствовал, что двигаюсь в замедленном темпе, и вдобавок, когда двигался к первой точке, я был как в тумане. Обычно я легко справлялся с этими стрелковыми упражнениями, но теперь мне потребовалась вся моя концентрация, чтобы сосредоточиться на требуемом задании на каждом огневом месте.

Сама стрельба оказалась несложной; казалось, мой инстинкт взял верх и направлял меня в этой части. Но я должен был думать о том, что мне необходимо сделать, а затем говорить самому себе, что я решил. Усталость — это сильный наркотик. Но выстрелы прошли там, где должны были пройти, и в отведенные сроки. Я не понимал, что уже закончил до тех пор, пока Донни не взял мою зачетную карточку и не сказал мне идти и садиться.

«Закончил. Наконец-то закончил. Разве это было не круто? — Я почистил свое оружие и сложил его в сумку. — Сейчас июнь, а я начал этот путь в сентябре прошлого года. Не так уж и давно, но с тех пор многое произошло, и я немного изменился».

Я обнаружил в себе некоторые вещи, которые никогда не имели возможности проявить себя раньше. Я не чувствовал себя по-другому, я чувствовал себя, ну скажем, расширенным. Как будто теперь я мог дотянуться на бóльшее расстояние. И проделав за последние десять лет долгий путь от холмов округа Флойд, в штате Джорджия, я почувствовал себя счастливым. И до сих пор ценность моего пути была намного выше, чем его стоимость.