Разделились мы быстро.

Не потому что никто не хотел лишних слов. Хотели все. Просто когда слова начинают лезть, а времени на них нет, приходится жевать их молча и заниматься делом.

Большую баржу повели к северной мели. Там шёл Ильич с людьми, мать, отец, Лиза, Марина, раненые, старики, пацанва и весь тот груз живых, который мы успели вытащить снизу. Анна брала маленький катер и должна была потом вернуть его к речному приёмнику под Вороньей башней.

Мы — это я, Борисыч, Вера и Гера.

Классическая компания для хорошей глупости.

Перед сходом на катер Лиза всё-таки поймала меня у борта.

Не за рукав. За кисть. Крепко.

— Только давай без фокусов, ладно?

— Это очень размытая просьба.

— Нет. Она очень понятная. Не геройствуй, не лезь первым туда, где можно обойти, и не начинай на голой злости. Ты на одной злости сегодня уже половину города перевернул.

— Не половину.

— Я не в цифрах сейчас.

Я кивнул.

— Понял.

Она долго на меня смотрела. Потом сказала уже тише:

— Если увидишь момент, где можно не биться до последнего, а просто отойти, отойди. Я серьёзно.

— Серьёзно.

— И не отвечай мне так, как будто я мама.

— Ты сейчас хуже мамы.

— Слава богу.

Я уже хотел отойти, но она вдруг шагнула ближе и быстро ткнулась лбом мне в подбородок. На секунду. Потом сразу отпустила руку и отвернулась.

— Всё, иди уже. А то я сама передумаю и с тобой полезу.

— Люблю тебя.

— Заткнись и иди.

Нормально попрощались.

Мать подозвала меня взглядом уже с баржи. Я спрыгнул обратно на настил.

— Что?

— Наклонись.

Я наклонился. Она, лёжа под одеялом, всё равно умудрилась поймать меня за ухо.

— Ай, мам.

— Чтоб помнил.

— Что именно?

— Что я тебя даже отсюда достану, если начнёшь дурить.

— Да понял я уже.

— Не понял. Но это потом.

Она отпустила. Лицо у неё было уставшее донельзя. Глаза живые.

— Вернись, — сказала она снова. — Просто вернись. Не красиво. Не героем. Просто вернись.

— Вернусь.

— Ну и хорошо.

Отец сидел рядом, завернувшись в чужой плащ, как старый злой филин. Когда я подошёл к нему, он только коротко сказал:

— На четвёртом не бери главный пульт с ходу. Сначала смотри питание. Если у них там уже воткнуты новые мосты, тебя может шарахнуть обраткой прямо в мозги.

— Спасибо. Очень ласково.

— Я не умею ласково.

— Уже заметил.

Он помолчал.

Потом всё-таки добавил:

— Я бы пошёл сам. Просто сейчас от меня там пользы меньше, чем гордости.

— Я знаю.

— Вот и не бесись на это.

— Не бешусь.

— Врёшь.

— Немного.

Он коротко усмехнулся.

— Нормально. Значит, мой.

И всё. На этом и закончили.

Катер оказался мелкий, злой и быстрый. Старый служебный корпус, низкая рубка, мотор с характером. Анна завела его с третьего раза и сразу повела вниз по тёмному рукаву, не включая лишний свет.

Город шёл справа от нас.

Склады. Бетонные стены. Ржавые лестницы. Служебные платформы. Где-то выше — мосты и старые переходы. Ещё выше — уже обычный Новогорск. Или то, что он показывал людям как обычную жизнь. А под этим всем тянулась наша грязь.

Экран с моей рожей мы увидели снова минут через десять.

На стене старого элеватора, прямо над водой, мигала та же фотография. Теперь уже с подписью крупнее.

АРТЁМ КРАЙНОВ. ЖИВ. ВООРУЖЁН. КРАЙНЕ ОПАСЕН.

СООБЩАТЬ НЕМЕДЛЕННО.

Гера прищурился.

— Слушай, а фото могли бы и получше взять. Тут ты как бухгалтер перед запоем.

— Не ной. Я там молодой.

— Вот именно. Люди увидят тебя сейчас и решат, что объявление фальшивое.

— Может, это и к лучшему, — сказала Вера.

Анна, не отрываясь от руля, усмехнулась.

— Не надейтесь. Уже пошли повторные сводки. Теперь его рожа на всех служебных линиях, а в паре районов уже гонят через уличные динамики.

— Что говорят? — спросил я.

— Что бывший инженер Крайнов жив, причастен к диверсии на Красном Берегу, вооружён, опасен и действует в составе террористической группы.

Гера кашлянул.

— “Террористическая группа” — это мы, получается?

— А ты чего хотел? “Уважаемые неудобные граждане”?

— Ну было бы приятно.

Голос внутри отозвался:

Зафиксирован рост публичной частоты упоминаний.

Вероятность узнавания в служебных кварталах — высокая.

— Даже не начинай, — пробормотал я.

— Что она? — спросил Борисыч.

— Говорит, что моя слава растёт.

— Поздравляю. Ты всегда хотел популярности.

— Да пошёл ты.

Катер шёл дальше.

Анна держала маршрут хитро. То под стеной, то под старой трубой, то в тени опор. Видно было: район она знает не по картинке.

— Слушай, — сказал я. — Ты давно по этим кишкам бегаешь?

— По этим — нет. По соседним — достаточно.

— Романов знает, что ты против него?

Она помолчала секунду.

— Он знает, что я неудобная. Но до сегодняшнего дня думал, что это можно пережить в семье и бумагах. Сегодня я для него уже не родственница. Сегодня я дыра в контуре.

— Душевно у вас там.

— А у вас, я смотрю, просто курорт.

Тоже верно.

К речному приёмнику мы подошли через двадцать минут.

С виду — просто старая бетонная ниша под башней, куда когда-то заходили служебные баржи с кабелем и фильтрами. Сейчас половина стены обросла ржавчиной, створки у воды перекошены, на верхней галерее одна живая лампа и ни души.

Ни души — это всегда враньё. Вопрос только, где они сидят.

Анна заглушила мотор и шёпотом сказала:

— Дальше пешком. На пирсе две камеры. Одну я уже ослепила. Вторая живая, но слепая секундами. Идти надо точно, не топтаться. Внутри у приёмника дежурный пост, но он старый. Если повезёт, сидят двое и дремлют.

— А если не повезёт? — спросил Гера.

— Тогда бодрствуют.

— Очень полезное уточнение.

— Я стараюсь.

Катер ткнулся в бетон мягко. Мы выскочили на мокрый пирс и сразу ушли под навес из старых труб. Я поднял голову. Там, выше, над служебными корпусами, уже торчала сама Воронья башня.

Тонкая, тёмная, стеклянно-металлическая сволочь.

На фоне серого неба она выглядела так, будто вбита в город гвоздём.

— Вот это да, — тихо сказал Гера. — А я думал, башня — это так, красивое название.

— Это и есть красивое название, — ответила Анна. — Для очень некрасивого места.

Голос внутри тихо ожил:

Зафиксирован совместимый узловой контур.

Источник — четвёртый уровень башни.

Дистанция — малая.

— Я уже чувствую её, — сказал я.

— Что именно? — спросил Борисыч.

— Старый контур. Тот, что на четвёртом. Он живой.

— Значит, правильно идём.

Пирс был узкий. Скользкий. Слева вода. Справа стена. На середине стояла первая камера — чёрный глаз под козырьком.

Анна подняла руку.

— Стоп. Сейчас.

Она достала из кармана маленький планшет, что-то быстро нажала, и камера мягко повисла в одну сторону, как будто ей стало скучно смотреть.

— Пошли.

Мы проскочили под ней по одному.

Дальше была металлическая дверь в служебный отсек. Старый доступ, карточная щель и ручной кодовый барабан.

— Красота, — сказал Гера. — Два вида геморроя в одном.

— Не трогай руками, — сказала Анна. — У него тревожный контур на корпусе. Если дёрнешь без допуска, он тебе так свистнет, что услышат на третьем этаже.

— А приятно-то как.

Она приложила карту, потом повернула барабан, потом ещё раз карту — уже под другим углом. Замок щёлкнул.

— Заходите.

Внутри пахло пылью, мокрой проводкой и старым кофе. Настоящий служебный объект. Узкий коридор, шкафы вдоль стен, лючки с кабелем, лампы в решётках. Где-то выше гудела вентиляция.

И тишина.

— Где дежурка? — спросил я.

Анна показала налево.

— За углом. Если нам повезло, там двое. Если не повезло — трое. Один обычно на камерах, один на входе, один шляется курить к лестнице.

— Оптимистично.

— За что люблю мужчин, так это за умение называть план оптимистичным, когда он дрянь.

Вера пошла первой. Мы за ней. Двигались быстро, но без беготни. На таких объектах бегущая фигура палится лучше выстрела.

Дежурка и правда была за углом.

И нам почти повезло.

Там сидели двое. Один у мониторов, второй полулежал на стуле с кружкой в руке. Оба не ожидали гостей. Вообще.

Вера сняла того, что у мониторов, рукоятью в висок. Я подхватил второго за шею и вжал в стол. Кружка упала, кофе плеснуло на штаны и пол.

Он дёрнулся, мыкнул что-то в ладонь и сразу понял, что кричать не надо.

— Тихо, — сказал я. — Очень тихо.

— Вы кто… — прохрипел он.

— Санэпидемстанция.

— Что?

— Ничего. Спи.

Я приложил его об стол ещё раз, и он съехал под него аккуратно, как мешок.

Борисыч уже смотрел в мониторы.

— Так. У нас тут не пусто. На первом этаже трое в коридоре. На втором двое в архивном крыле. Третий и четвёртый этаж по камерам чистые, но это может значить что угодно. На крыше пост. На шестом движения не вижу.

Анна подалась ближе.

— Сервисный лифт?

— Вон он, — сказал он, ткнув в экран. — Пока стоит на нуле.

— Хорошо. Нам на второй техэтаж. Оттуда в кабельный ход.

Я уже смотрел на основной монитор. Там, выше по башне, шли окна вещательного сектора. За матовым стеклом шевелились тени. Немного. Но были.

— Он там, — сказал я.

— С чего ты взял? — спросила Вера.

— Не знаю. Просто чувствую.

Голос внутри ответил:

Высокая вероятность присутствия ключевого оператора на верхних уровнях.

— Вот и она согласна.

— Очень удобно, — сказал Гера. — Когда у тебя в голове личная сплетница.

— Я всё слышу, — ответил я.

Подтверждаю.

— Чур меня, — сказал он и перекрестился.

Анна уже вытаскивала из шкафа связку служебных накидок.

— Наденьте. На одну минуту это нас может спасти от тупого взгляда в коридоре.

— А на две? — спросил Гера.

— На две вас спасёт только чудо.

— Слабый сервис.

Мы натянули серые плащи техслужбы поверх всего. Смотрелось отвратно. Но на секунду могло сойти.

Лифт был маленький. Старый. С решёткой и дрожью в полу. Прямо как любит жизнь.

— Кто с нами внутрь? — спросил Борисыч.

— Все, — сказала Анна. — По-другому потеряем время.

— А если встанет?

— Тогда полезете в шахту. Не ной заранее.

Мы вошли тесно. Я, Вера, Борисыч, Гера, Анна. Решётка скрипнула, лифт пошёл вверх.

И вот в этот момент, пока под ногами старый трос пел свою мерзкую песню, я вдруг почувствовал странную вещь.

Снаружи — сирены, розыск, стрельба, Романов.

Внутри — узкая железная коробка, пять человек и моя голова, которая наконец перестала бежать и стала считать.

Голос внутри тихо сказал:

Сердечный ритм выровнен.

Когнитивная перегрузка снижается.

Рекомендуется сохранить состояние.

— Спасибо, — пробормотал я.

— Опять она? — спросил Борисыч.

— Ага.

— И что говорит?

— Что если я не сорвусь сейчас на злость, то, может, не совсем сдохну раньше времени.

— Мудрая женщина у тебя в голове.

— Не женщина, — буркнула Анна.

— Не спорь, — сказал Гера. — По уровню контроля уже женщина.

Лифт дёрнулся и остановился на втором техэтаже.

Решётка открылась.

Коридор был пустой. Слева архивная дверь. Справа щитовые и кабели. Далеко впереди кто-то разговаривал. Негромко. Без тревоги.

Пока всё шло слишком ровно.

Мне это не нравилось.

Анна повела нас вправо, к неприметному люку в стене. Там действительно был старый кабельный ход. Узкий, пыльный, живой только наполовину. Лезть — только по одному и почти ползком.

— Вот оно, счастье, — сказал Гера. — Я знал, что без канализации нас не отпустят.

— Заткнись и полез, — сказала Вера.

— Без нежности ты.

— Да.

Я полез первым.

Там было узко даже для меня. Кабели по правой стене, железные рёбра по левой, пыль и старый жаркий воздух. Ползёшь — чувствуешь, как башня дышит вокруг. В таких местах сразу понимаешь: здание не пустое. Оно слушает.

Голос внутри стал заметно тише. Потом снова ожил, но уже по-другому.

Совместимый контур близко.

Внимание: на линии есть чужой след.

Недавнее вмешательство.

— Что значит “чужой след”?

Кто-то уже работал с четвёртым уровнем до вас.

Я замер на секунду.

— Кто? Коршунов?

Неопределённо.

Почерк отличается.

Очень интересно.

За мной шли остальные. Анна последней.

Мы вылезли из кабельного хода в маленькой технической нише четвёртого уровня. Здесь уже был другой воздух. Более сухой. И другой гул. Старый контур сидел где-то совсем близко, под полом или за стеной. Я его почти чувствовал пальцами через бетон.

В нише была ещё одна дверь. Узкая. Без камер. Без табличек.

Анна шёпотом сказала:

— За ней распределитель. Обычно пустой. Если кто-то и бывает, то техи на обходе.

— А если не обычно? — спросил Борисыч.

— Тогда узнаем сразу.

Я положил ладонь на замок.

Щелчок.

Голос внутри отозвался мгновенно:

Доступ разрешён.

Обнаружен активный сеанс на контуре четвёртого уровня.

— Тут кто-то есть, — прошептал я.

Мы переглянулись.

Вера подняла ствол.

— Открывай.

Я открыл.

И сразу понял, что спокойная часть дороги кончилась.

В распределителе был свет. Живой. Не дежурный.

И у старого ядра четвёртого этажа кто-то уже стоял.