За дверью был круглый зал.

Гладкий. Чистый. Старый.

По стенам шли кольца белого света. В центре стояла низкая платформа. Над ней висело ядро. Другое. Больше того, что мы вытащили на доках. Толще. Тяжелее. Внутри него медленно ходили тусклые нити, будто кто-то держал в стекле живую молнию.

Вокруг платформы шли шесть кресел с контактами. Пять пустых. Одно занято.

Я сначала не понял, кто там сидит.

Потом подошёл ближе и у меня в груди стало тяжело.

Женщина. Худое лицо. Волосы седые. На висках старые узлы контактов. Глаза закрыты. Руки на подлокотниках. Лицо знакомое до боли, только старше лет на двадцать.

— Мама, — выдохнула Лиза.

Я молчал.

Голос просто не вышел.

Отец остановился рядом со мной. Плечи у него опустились. Будто из него разом вышел весь воздух.

— Значит, всё-таки дотащили и её, — сказал он тихо.

У Лизы пальцы побелели на пистолете.

— Она же умерла.

Отец кивнул один раз.

— Для вас — да.

— Ты мне сейчас скажешь, что и это было по бумагам? — спросил я.

— Скажу, — ответил он. — И скажу ещё хуже. После меня взяли её. Хотели проверить семейную связку. Только она выдержала не так, как я. Её посадили глубже. В нижний сон. Я думал, она сгорела в первом цикле.

Лиза подошла к креслу и замерла. Просто смотрела. Лицо сухое. Каменное. И от этого было страшнее, чем от крика.

— Мама, — сказала она ещё раз. Тише.

Я смотрел на мать и пытался собрать в голове простую вещь: нас обоих вырастили на могилах, которых не было. Отца похоронили по приказу. Мать тоже. А сами держали их под городом как детали.

— Суки, — сказал я.

Отец не спорил.

Голос внутри заговорил сразу:

Сердце нулевого пояса активно.

Резервный баланс доступен.

Для включения требуются два носителя первой линии.

— Переведи, — сказал я.

Вы и Сергей Крайнов.

— А мама?

Второй контур удержания.

Нестабильное состояние.

Прямой вывод невозможен без частичной потери памяти и моторики.

Лиза резко повернулась ко мне.

— Что это значит?

Я сглотнул.

— Это значит, что снимать её резко нельзя. Убьём. Или оставим пустой.

Она медленно перевела взгляд на мать. Потом на отца.

— Вы тут все так живёте?

Отец прислонился к стене и закрыл глаза на секунду.

— Живём — громкое слово.

За дверью в коридоре бахнуло. Потом ещё раз. Значит, Коршунов уже нашёл след и давил вниз.

— Времени нет, — сказала Вера.

Она уже осматривала зал так же, как любой другой объект. Где укрытие. Где вход. Где мёртвая зона. Правильный взгляд.

Ильич подошёл к одной из боковых панелей и быстро пробежался пальцами по старым ключам доступа.

— Если запустим резервный баланс, верхний сектор проживёт без Сергея. Часов шесть. Может восемь.

— Этого хватит? — спросил я.

— Чтобы вынуть людей отсюда и не дать куполам лечь сразу — хватит.

— А если не запустим?

Он посмотрел на меня спокойно.

— Тогда Коршунов всё равно возьмёт отца обратно. Или сядет на другой узел. И через сутки скажет наверху, что спас город ценой пары секретов.

Сказано было просто. Как про дождь или сломанный насос. От этого только злее.

— Запускаем, — сказал я.

Отец открыл глаза.

— Подожди.

— Чего ждать?

— Меня надолго не хватит. Если сажусь в сердце пояса, я беру на себя удар старого контура. После этого либо выйду стариком на десять лет старше, либо вообще не выйду.

— А если я сяду один?

— Не дотащишь. Кровная связка нужна не для красоты. Так этот сектор и держится.

Голос внутри подтвердил:

Стабильность одиночного запуска — 12 %.

Риск разрыва сектора — высокий.

— Спасибо, утешила.

— Тёма, — тихо сказала Лиза. — А мама?

Все замолчали.

Вот оно.

Главное.

Отец, мать, сектор, город, Коршунов у двери.

И нас трое в одной точке.

Отец первым сказал то, о чём я уже подумал.

— Если запускаем резерв, Марину сейчас не вытащим.

Лиза вздрогнула.

— Вообще?

— Вообще сейчас — нет. Потом, когда контур успокоится, шанс будет.

— Какой шанс?

Он помолчал секунду.

— Не знаю.

Вот честность иногда режет сильнее лжи.

Лиза подошла ко мне почти вплотную.

— Решай.

— Я уже решаю.

— Нет. Сейчас по-настоящему решай. Мы запускаем узел и оставляем маму тут ещё на сколько-то. Или валим всё к чёрту и тянем её руками. Третьего варианта нет.

Она была права.

Третьего варианта не было.

Я посмотрел на мать. На отца. На дверь, в которую уже били снизу. На ядро над центром. На людей нулевого пояса, которые стояли по краям и ждали нашего слова.

Сын во мне хотел одного.

Оператор видел другое.

— Запускаем резерв, — сказал я.

Лиза отвернулась. Просто отвернулась и отошла к стене.

Мне было больно это видеть. Очень.

Отец кивнул.

— Тогда быстро.

Он подошёл к платформе и сел в левое кресло. Я в правое. Металл под спиной оказался тёплый. Старый. Знакомый. Сразу появилось чувство, будто я не сажусь, а влипаю в схему, которая давно меня ждала.

— Руки на контакты, — сказал Ильич.

Мы с отцом положили ладони.

Белые кольца света по залу стали ярче.

Голос внутри проговорил уже почти по-человечески:

Резервный баланс.

Два носителя подтверждены.

Внимание: часть нагрузки будет перераспределена на родственную сеть.

— Это ещё что? — спросил я.

Отец повернул ко мне голову.

— Это значит, что сердце пояса потянет нас обоих через семейный слой. Держись и слушай меня. Если начнёт рвать память — не отпускай узел. Иначе сядет всё.

— Весело.

— Не ной.

Вот тут я даже криво усмехнулся.

Потом контакт взял меня целиком.

Мир ушёл.

Снова.

Только теперь без красноты. Без боли сразу. Сначала шёл белый свет. Тихий. Потом улицы. Подземные. Верхние. Сектора. Купола. Линии питания. Я увидел город как схему изнутри. Не карту. Не план. Живое тело из узлов, швов и древних костылей.

И всё это сидело на первом контуре.

На нём.

На матери.

На ещё ком-то ниже, кого я пока не видел.

Отец был рядом. Я чувствовал его как вторую руку. Тяжёлую. Опытную. Упрямую.

— Не лезь вверх, — сказал его голос внутри схемы. — Бери нижний круг. Я держу внешний.

— Понял.

— Если увидишь чёрные швы, не трогай. Это старые заплатки. Порвёшь — полезет грязь.

— Понял.

Я пошёл вниз.

В схеме это выглядело как спуск по кольцам. Один слой. Второй. Третий. На четвёртом пошли мёртвые зоны. На пятом нашёлся узел матери. Он держался на тонкой белой нити. Очень тонкой. Ещё чуть — и оборвётся.

— Вижу её, — сказал я.

— Не трогай. Только закрепи край.

— Чем?

— Собой. Чем же ещё.

Мне очень не понравился этот ответ. Всё равно выбора не было.

Я подал часть своего контура в белую нить. Та сразу стала плотнее. Зато меня самого шарахнуло в висок так, будто гвоздь вбили внутрь.

— Терпи, — сказал отец.

— Да я и так.

Снаружи, в реальном зале, кто-то орал. Я это слышал как через воду. Потом короткая очередь. Потом Вера:

— Они уже у двери!

— Минуту! — крикнул я, хотя не знал, вышло ли это наружу.

Голос внутри выдал:

Стабильность резервного баланса — 41 %.

— Мало.

— Давай правый сектор, — сказал отец. — Там купола южной кромки. Если они лягут, Коршунов получит повод выйти наверх героем.

— Сейчас.

Я увидел южную ветку. Старая, вся на швах. Я знал такую работу. Её не строили. Её латали раз за разом до состояния, когда уже не ясно, что тут родное, а что на честном слове.

Подал туда поток.

Схема застонала.

И тут я увидел кое-что ещё.

Маленькую тёмную иглу в самом сердце внешнего контура.

Чужой модуль.

Паразит.

Через него Коршунов и держал верхние узлы на поводке.

— Пап.

— Вижу.

— Это его закладка.

— Да. Не лезь сейчас.

— Почему?

— Потому что баланс ещё сырой. Выдёрнешь — рванёт всё.

Очень хотелось выдрать. С руками. Со всей этой мразью. Но он был прав.

— Тогда сколько?

— Пока не знаю. Держи линию.

Снаружи дверь в зал всё-таки сдалась.

Я услышал это ясно.

Грохот.

Крик.

Потом выстрелы уже внутри.

Гера орал, что он не для этого рождён. Вера материлась коротко и зло. Ильич командовал людьми к центральной стойке.

— Артём, — сказал отец внутри белого света. — Они войдут сюда раньше, чем ты успеешь стабилизировать всё. Когда это случится, у тебя будет один шанс. Или держать узел. Или идти бить Коршунова. Два дела сразу не сделаешь.

— Ты прям умеешь радовать.

— Учился.

Я почти уже закончил правую линию, когда по схеме вдруг прошёл чужой удар.

Жёсткий. Холодный.

Коршунов всё-таки дотянулся до верхнего модуля и влез в контур через свою закладку.

Белый свет тут же потемнел местами.

— Он здесь, — сказал я.

— Да. Идёт по внешнему кольцу. Хочет снова сомкнуть нас на его схему.

— Как его выбить?

— Или дождаться, пока я закончу наружный баланс. Или пойти прямо туда сам.

— И тогда?

— И тогда я останусь тут один. С шансами так себе.

Чудесно.

Меня выдернуло из схемы резко.

Сразу в реальный зал.

Свет белый. Воздух горячий. Пот по спине. Ладони прилипли к контактам. Отец рядом уже серый, как бумага. По носу у него кровь.

Перед нами зал в дыму.

У двери влетели двое серых. Один уже лежал. Второй стрелял с колена. Вера работала от колонны. Ильич сидел за боковой консолью и держал сектор карабином. Гера, весь чёрный от копоти, перетаскивал к двери тяжёлую тележку. Лиза стояла у кресла матери и стреляла коротко. Чётко.

Коршунова я увидел сразу.

Он не шёл в лоб. Он уже обошёл справа и двигался к боковой панели сердца пояса. В руке тот самый чёрный модуль. Ему оставалось шагов семь.

— Сука! — рявкнул я.

Отец даже головы не повернул.

— Сиди, — сказал он сквозь зубы. — Ещё немного.

— Он сейчас воткнёт свой модуль!

— Вижу.

— Тогда что?

— Выбирай.

Вот и всё.

То самое место.

Или держу узел с отцом и даю шанс сектору.

Или срываюсь с кресла и иду бить Коршунова в лицо, пока он не убил всё к чёрту.

Я посмотрел на Лизу.

Она поймала мой взгляд и сразу всё поняла.

Просто кивнула один раз.

И перевела огонь на серого у двери, чтобы дать мне секунду.

Я сорвал ладони с контактов.

Свет в зале сразу просел.

Отец зашипел от боли, но руки не убрал.

— Дурак, — сказал он.

— Твой сын.

— Это и плохо.

Я уже бежал к Коршунову.

Он увидел меня на третьем шаге. Резко развернулся. Блок доступа уже поднимал к панели. Я влетел в него плечом, и мы оба улетели на пол возле консоли.

Модуль выскочил из его руки и скользнул под платформу.

Он бил как всегда коротко. Без суеты. Один удар в горло. Один в шов ребра. Один локтем в висок. Я отвечал как умел. Жёстко. Грязно. Без красоты.

Он попытался дотянуться до ножа на голени. Я вбил колено ему в локоть и услышал хруст. Он всё равно схватил меня второй рукой за шею и ткнул пальцами в старый контакт у ключицы. Боль прошла до зубов.

— Ты не понимаешь, — прошипел он. — Без нас это всё развалится.

Я ударил его лбом в переносицу.

— Тогда вместе и ляжем.

Он дёрнулся подо мной. Сильный. Очень. Я чуть не упустил. Потом Лиза подлетела сбоку и ударила его рукоятью пистолета по затылку.

Он поплыл на секунду.

Хватило.

Я схватил его за китель, поднял на полколена и врезал в панель сердца пояса лицом.

Экран вспыхнул. Модуль наверху дёрнулся. По залу пошла белая волна.

Коршунов всё ещё был в сознании. Всё ещё. Вот живучая сволочь.

— Закончу без тебя… — прохрипел он.

Я посмотрел вниз.

Под платформой, там где скользнул его чёрный модуль, шёл узкий сервисный паз. Ведущий прямо в сердцевину консоли.

И меня осенило.

Я ухватил Коршунова за ворот обеими руками, развернул и с силой воткнул его ладонь в открытый паз.

Панель мигнула.

Несанкционированный внешний доступ.

Обратная синхронизация.

— Что? — успел выдохнуть он.

— Подарок, — сказал я.

Белая дуга ударила ему в руку, потом в плечо, потом целиком. Его выгнуло так, что я отпустил сам. Коршунов захрипел и рухнул на бок.

Голос внутри спокойно произнёс:

Внешняя закладка найдена.

Носитель паразитного модуля подключён напрямую.

Доступен сброс.

— Делай.

Подтвердите.

— Подтверждаю.

И вот тогда Красный Берег загудел второй раз за эту длинную ночь.

Только теперь удар пошёл через него.

Через Коршунова.

Он заорал уже по-настоящему. Без каменного лица. Без пустых глаз. Просто как человек, которому ломают что-то внутри. Чёрный модуль под платформой вспыхнул и сгорел.

В зале сразу стало легче дышать.

Белый свет выровнялся.

Выстрелы у двери стихли на секунду.

Голос внутри дал коротко:

Паразитная закладка удалена.

Резервный баланс восстанавливается.

Вернуться к сердцу сектора немедленно.

Я обернулся.

Отец всё ещё сидел в кресле. Только теперь уже почти висел на ремнях. Голова опущена. Кровь на подбородке. Руки на контактах.

Лиза тоже обернулась.

— Тёма!

Я рванул обратно.

По дороге увидел, что у двери серые начали отходить. Без Коршунова в центре у них сразу пропало желание умирать красиво. Вера воспользовалась этим без жалости.

Я сел в кресло и вцепился ладонями в контакты.

Схема взяла меня снова. Уже без раскачки.

Отец был рядом, но очень тускло. Как лампа на последнем токе.

— Держишься? — спросил я.

— Через силу, — ответил он. — Давай центр и выводи мать на мягкий контур. Иначе всё зря.

— Сможешь?

— Молчи и работай.

Я взял центральную нить. Ту, что держала мать. Аккуратно. Очень. Осторожнее, чем любую другую. Подал в неё свой поток и одновременно отвёл часть давления в резервное ядро.

Белый свет над схемой дрогнул.

Потом успокоился.

Голос внутри проговорил:

Резервный баланс — 73 %.

Второй носитель переведён в мягкое удержание.

Вывод возможен через сорок семь минут.

Сорок семь минут.

Я чуть не рассмеялся от усталости.

После всего этого — сорок семь минут.

— Мы взяли её, — сказал я отцу.

Он молчал секунду. Потом тихо ответил:

— Хорошо.

— И тебя тоже вытащим.

— Потом.

— Пап.

— Потом, Артём.

И в этом “потом” было всё. Усталость. Боль. Годы внизу. Вина. Упрямство.

Я закончил центральный круг. Потом внешний. Потом южную дугу, которую надкусил Коршунов. Когда схема наконец выровнялась, весь нулевой пояс словно сделал один длинный выдох.

Свет в зале стал мягким.

Ровным.

Живым.

Меня выбросило в реальность плавно.

Руки дрожали. Глаза резало. Горло пересохло. Я сидел в кресле и не сразу понял, что в зале стало тихо.

По-настоящему тихо.

У двери лежали двое серых. Ещё троих местные уже скрутили на полу. Вера, вся в поту и копоти, стояла у колонны и меняла магазин. Гера сидел прямо на полу и тяжело дышал. Ильич держался за бок, но на ногах. Лиза стояла у кресла матери и смотрела на экран мягкого вывода.

Коршунов лежал у панели. Живой. В отключке. Руку ему прожгло до чёрного по кисти и выше. Лицо тоже почернело местами. Красоты не добавило.

— Он жив? — спросил я.

— К сожалению, — ответила Вера.

— Ничего. Это пока.

Я поднялся с кресла и едва не упал. Лиза подхватила под локоть.

— Сидел бы.

— Не могу.

— Можешь.

— Потом.

Она закатила глаза так, что я сразу понял: почти всё в порядке. Раз злится — значит, живая и держится.

Я подошёл к отцу.

Он всё ещё сидел, только руки уже отпустил. Глаза открыты. Смотрел прямо перед собой.

— Пап.

Он медленно перевёл взгляд на меня.

— Ага.

— Вышел?

— Частично.

— Это как?

Он криво усмехнулся.

— Старый стал ещё старее. Но мозги пока при мне.

— Хватит для начала.

Лиза подошла с другой стороны.

— Маму через сорок семь минут можно вытаскивать.

Он закрыл глаза на секунду.

— Значит, успели.

Из коридора донёсся топот. Все сразу напряглись. Вера вскинула оружие.

Из-за двери влетел Борисыч.

Живой. В крови. Хромает. Зато живой.

— Верх взяли, — сказал он. — Те, кто остался у Коршунова, отходят к шахте. Но это не главная новость.

— Что ещё? — спросил я.

Он тяжело выдохнул.

— Наверху уже пошла тревога по куполам. Кто-то из корпуса успел дать сигнал, что на Красном Берегу теракт и захват узла. Через час здесь будет не только их группа. Здесь будет всё, что можно поднять без объяснений.

Тишина стала тяжёлой.

Сорок семь минут до вывода матери.

Час до большой облавы сверху.

И подземный сектор, о котором никто не должен был знать.

Ильич посмотрел на меня.

— Теперь ты понимаешь, почему я сказал, что ты привёл сюда войну?

— Да.

— Тогда думай быстро. Или держим пояс и готовим уход. Или пытаемся остаться и получаем армию на голову.

Я посмотрел на мать в кресле. На отца. На людей нулевого сектора. На скрученного Коршунова. На Лизу, которая уже ждала моего слова.

И понял одну простую вещь.

Бежать дальше уже поздно.

Теперь придётся отвечать не только за себя.

— Коршунова не убивать, — сказал я. — Пока.

Вера слегка приподняла бровь.

— Это я услышала с трудом.

— Потерпишь. Он нам нужен живым. Через него будем ломать верх.

— Дальше.

— Мать выводим. Людей сектора собираем к эвакуации. Параллельно поднимаем всё, что здесь может стрелять и закрываться. Если корпус полезет вниз, встретить их должны не беглецы. Их должен встретить живой узел.

Отец посмотрел на меня долго.

Потом сказал:

— Вот теперь ты звучишь как оператор.

Я глянул на него.

— А внутри я всё ещё сын, которому вы оба задолжали очень длинный разговор.

Он кивнул.

— Справедливо.

— И будет ещё дольше, — сказала Лиза.

— Тоже справедливо, — ответил отец.

Голос внутри тихо добавил:

Внимание.

После удаления паразитной закладки открыт архив высшего уровня.

Доступно имя главного куратора проекта.

Я замер.

— Что? — спросил Борисыч.

— У нас сверху не один Коршунов.

— Кто тогда?

Я посмотрел в строки, которые вспыхнули перед глазами.

И впервые за всё это время почувствовал не злость.

Холод.

Потому что имя было знакомым.

Слишком знакомым.

— Тот, кто посмертно наградил меня после семнадцатого узла, — сказал я. — Генерал Романов.

И вот после этого стало ясно: Красный Берег был только началом.