Кто знает, может быть, то, что мы называем жизнью, на самом деле является смертью, а смерть – жизнью?

Веб-сайт, который черпает информацию из «рассказа очевидца» о загробной жизни, переданного потомкам шведским мистиком, философом и теологом Эммануилом Сведенборгом (1688–1722), утверждает, что, когда я попаду в рай, я (1) получу безусловную любовь и приветствие, возможно, от ангелов; (2) познакомлюсь со «своим глубинным я»; (3) получу свободу исследовать Небеса; (4) пройду так называемый «полный обзор жизни»; и (5) получу возможности для обучения и развития[970].

Сведенборг был хорошим человеком, в этом я не сомневаюсь. Он был первым известным шведом, осудившим рабство. Но как он мог даже думать, что знает такие вещи, даже если предположить, что у него был внетелесный опыт? Что, если все, о чем мы говорили – сформулируем это прямо в лоб – чистая чепуха? Что, если вся забота, беспокойство, энергия и расходы, которые были потрачены на мертвых с самого начала человеческой истории, наряду со всеми страхами, ужасами, мечтами и надеждами, которые вызвала смерть, не стоят и гроша и являются огромных масштабов мошенничеством, которое люди практикуют по отношению к себе с незапамятных времен? Что, если Гораций прав, когда говорит, что все, что выживает после смерти, – это «пыль и тень»?[971]

Мы, может, и прошли долгий – по крайней мере в плане протяженности во времени – путь, с тех пор, как гоминиды впервые начали размышлять о смерти, но вера в загробную жизнь – это привычка, от которой трудно избавиться, независимо от того, поддерживается ли она религией. Я бы предложил три причины, по которым мы, люди, так стремимся верить в загробную жизнь. Первая – наше нежелание приравнивать смерть к забвению и потере сознания. Как проницательно заметил Сенека, «страх перед путешествием в подземный мир равен страху перед путешествием в никуда»[972]. Вторая причина заключается в утешении, какое несет вера в то, что, даже если умирает кто-то любимый, в будущем мире состоится воссоединение. И третья причина – это обнадеживающая вера в то, что наши близкие всегда за нами присматривают. С христианской точки зрения, есть еще четвертая причина верить в загробную жизнь, которая звучит примерно следующим образом. Неважно, что моя жизнь сейчас ничего не стоит. Я могу надеяться на то, что в будущем мире получу заслуженную награду.

Американский телепроповедник Джимми Сваггарт, который на три месяца отстранился от своих обязанностей после того, как в 1988 году был пойман в компании проститутки, заявил: «Если я не вернусь на амвон в эти выходные, миллионы людей попадут в ад». Поскольку его еженедельная аудитория в период расцвета достигала 2,1 миллиона человек, вполне вероятно, что «миллионы» могли бы с ним согласиться. Исследование, проведенное Центром Ропера в Корнельском университете в 2011 году, показало, что 7 из 10 американцев верят в жизнь после смерти, и эта цифра остается неизменной с 1960-х годов. (Процент тех, кто верит в ад, несколько ниже.) Опрос Исследовательского центра Пью, проведенный в 2013 году, показал, что даже 20 % агностиков и 13 % атеистов верят в загробную жизнь. Как двадцать лет назад отметил философ и нейробиолог Сэм Харрис: «Мы живем в стране, где человек не сможет избраться президентом, если открыто сомневается в существовании рая и ада»[973]. Вы, конечно, не можете быть истинным мусульманином или вообще мусульманином, если не верите в загробную жизнь, полную ужасных наказаний и потрясающих наград[974]. И вы не можете быть истинным христианином, если не верите в Христа как Искупителя. Психолог и теолог Дж. Гарольд Элленс писал: «Сказать “Я верю в вечную жизнь” – значит сказать: “Я не знаю, о чем говорю, поэтому бросаюсь в объятия Бога. Я доверяю Богу в этом непостижимом вопросе”»[975].

Заманчиво поверить, что все древние народы по-своему верили в какую-то загробную жизнь. Но так ли это на самом деле? Могло ли быть так, что значительное меньшинство египтян считали, что идея пытаться сохранить гниющее тело просто смешна и что есть гораздо лучшие способы потратить свои сбережения, чем спустить их все на так называемый Дом вечности? Сомневались ли некоторые из них, что маленькая фаянсовая фигурка высотой всего в несколько сантиметров может чудесным образом превратиться в человеческого работника, или что они смогут утолить голод в гробнице, просто покусывая изображение хлеба? Что касается греков, то все ли они считали Гомера последней инстанцией в плане представлений о том, чего следует ожидать в Аиде?

Единственные древние народы, которые предоставляют нам существенные доказательства своего скептицизма, – это греки и римляне, хотя эти доказательства носят анекдотический и фрагментарный характер. Как мы видели ранее, пожилой Кефал говорил, что с возрастом люди все больше боятся ужасов смерти. Хотя многие пожилые люди, возможно, согласились бы с этим, существует впечатляющий список философов, которые отказывались верить в загробную жизнь. Гераклит Эфесский (ок. 540 – ок. 480 гг. до н. э.) сказал: «Трупы более заслуживают быть выброшенными, чем навоз»[976]. Лукреций, главный римский сторонник эпикуреизма, хотел избавить людей от страха смерти, который считал причиной стольких несчастий:

Привыкните к мысли, что смерть – это ничто и не имеет для нас никакого значения. […] Поскольку смерть устраняет возможность испытывать страдания и боль, […] мы можем быть уверены, что после смерти нечего бояться и что тот, кто не существует, не может быть несчастен[977].

«Смерть, – писал философ-стоик Сенека, – это небытие. Мы зажигаемся, а затем гаснем. В промежутке между этим мы страдаем, но по обе стороны этого отрезка царит глубочайшее отсутствие тревоги»[978].

Впрочем, когда дело доходило до опровержения учения о бессмертии души, никто не был более красноречив, чем Плиний Старший[979]:

У всех после последнего дня та же самая судьба, что была у них до первого дня. С момента смерти тело и душа [anima] так же мало чувствуют, как до рождения. Но наше тщеславие распространяется даже на будущее […]; как будто бы жизнь человека в чем-то отличается от жизни животного или как будто бы мы не находим в жизни много гораздо более долговечных вещей, которым однако никто не предсказывает подобного бессмертия. Какую форму имеет душа сама по себе? Из какого вещества она состоит? Где у нее мышление? Каким образом она видит, слышит или кто ее волнует? Кто имеет выгоду от нее или в чем счастье без нее? Каково, наконец, ее местообитание и сколь велико количество отделившихся за столько веков душ словно теней? Все это плод детских фантазий и страстного желания человека никогда не прекращать своего существования. […] Действительно, эта сладкая, но глупая вера уничтожает самое замечательное благо природы – смерть, и делает уход из жизни вдвойне печальным, и даже мысль о будущем тревожит[980].

Сам Плиний, к слову, умер мужественно – вдыхая ядовитые пары, выделявшиеся при извержении Везувия в 79 году н. э. Это то самое извержение, что привело к разрушению Помпеи, Геркуланума и Оплонтиса в Неаполитанском заливе. Уплыви он на своей лодке прочь, как вполне мог бы сделать, он бы выжил. Вместо этого он остался, чтобы спасти жизни других, хотя нельзя сбрасывать со счетов вероятность того, что его первоначальным мотивом для этого было научное любопытство.

Вот и все об интеллигенции, которая, конечно, представляет лишь небольшую часть населения. Плутарх (кон. I – нач. II века н. э.) утверждал, что в его время только матери и кормилицы страдали от детского ужаса перед клыками Цербера и тому подобным. Что ж, впечатляющая статистика, если она верна, но скольких матерей и кормилиц Плутарх опросил, прежде чем прийти к такому выводу?[981]

Кроме того, ряд эпитафий свидетельствует о распространенном неверии в загробную жизнь:

Нет никакой лодки в Аиде, нет перевозчика Харона, нет хранителя ключей Эака, нет собаки по имени Цербер. Мы, умершие и спустившиеся вниз, – лишь кости и пепел. Больше ничего нет. То, что я тебе рассказал, – правда. А теперь иди своей дорогой, прохожий, чтобы ты не подумал, что я слишком многословен для мертвеца[982].

На надгробных камнях иногда высекают буквы NF F NS NC, которые означают Non Fui. Fui. Non Sum. Non Curo, то есть: «Я не существовал. Я существовал. Я не существую. Мне все равно», хотя Non Curo может также означать «Меня это не заботит» или даже «Мне плевать», или, в современной формулировке, «Мне пофиг». Надпись, найденная в еврейском некрополе в Бет-Шеариме, гласит, то ли без особого энтузиазма, то ли, возможно, с презрением: «Удачи тебе с воскрешением», хотя неясно, к кому она обращена[983]. И давайте не будем забывать о неутомимой армии расхитителей гробниц – месопотамских, египетских, греческих, римских и прочих, которые думали только о прибыли здесь и сейчас. В Египте, где смерть была целой всемогущей индустрией, должно быть, существовало огромное социальное давление, заставляющее подчиняться, независимо от того, верил ли человек в загробную жизнь или нет. В конечном счете, однако, нет возможности оценить, какой процент древнего населения допускал возможность того, что смерть означает лишь небытие.

Например, Эпикур, основатель эпикурейства, несмотря на свою философию, направленную на преодоление страха смерти, сам был настолько напуган, что создал погребальный фонд, чтобы он и его семья получали пожертвования навечно[984]. Марк Аврелий, убежденный стоик, принял меры предосторожности и посвятил себя в Элевсинские мистерии.

А вот еще такая острая эпитафия:

Манам покойного Гая Юлия Феликса, прожившего 82 года и 7 месяцев. […] Если маны существуют, пускай земля вам будет пухом[985].

Буквы DM иногда появляются на христианских надгробиях вместе со словами «рыба живых», христианской формулой, которая происходит от того, что греческое слово «рыба» (ἰχθὑς) служит аббревиатурой фразы «Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель» (Ἰησοῦς Χριστός Θεοῦ Υἱός Σωτήρ). Похоже, это тоже попытка подстраховаться.

Индуизм, который уделяет посмертию столько же внимания, как и любая другая религия, также временами демонстрирует неопределенность. В Брихадараньяка-упанишадеученик спрашивает своего учителя:

Скажи мне: когда человек умирает, и его речь исчезает в огне, его дыхание – в ветре, его зрение – в солнце, его разум – в луне, его слух – в четырех сторонах света, его физическое тело – в земле, его атман – в пространстве, волосы на его теле – в растениях, волосы на его голове – в деревьях, а его кровь и семя – в воде, что тогда происходит с этим человеком?

На что учитель отвечает:

Друг мой, мы не можем говорить об этом при всех. Возьми меня за руку, поговорим об этом наедине[986].

Что делать перед лицом такой многообразной неопределенности? Гораций, по обыкновению своему, дает отличный совет:

Поскольку жизнь коротка, поступайте мудро, процеживайте вино и сокращайте надежды на далекое будущее. Даже пока мы разговариваем, время летит незаметно. Carpe diem! Ловите момент! Старайтесь как можно меньше надеяться на завтрашний день[987].

Это тот же совет, который «хозяйка таверны» по имени Сидури дала Гильгамешу еще двумя тысячами годами ранее[988]:

И тот же совет мы находим в египетской «Песни арфиста», которая высечена – как ни странно – на стенах гробниц, что совершенно не соответствует общепринятому египетскому представлению о загробной жизни. Следующий отрывок связан с фараоном XI династии по имени Интеф[990] (ок. 2000 г. до н. э.):

Одной зажиточной римской семье так полюбился их маленький раб, что они заказали его портрет со следующей надписью:

Тиберий Клавдий Виталий заказал этот памятник для милейшего Марциала, раба, рожденного в доме, который вполне заслужил его. Он прожил 2 года, 10 месяцев и 8 дней[992].

Как гласят бессмертные строки The Beatles, «Все, что тебе нужно, это любовь».

Кажется, это хорошая нота для завершения.

Портретный бюст римского раба по имени Марциал, 100–115 гг. н. э. Цифровое изображение предоставлено программой открытого контента Getty