В имперский период римские погребальные надписи обычно предварялись буквами DM, означающими Dis Manibus, то есть «Божественным духам умерших (или духу умершего)». Особый интерес представляют так называемые «говорящие камни», то есть эпитафии, обращенные к прохожим[953]. Многим из мертвых есть что рассказать, и часто стоит остановиться, чтобы их выслушать, даже если беседа будет односторонней. Иногда говорящий камень уговаривает прохожего остановиться:

Привет, путешественник, подойди и отдохни немного. Если ты откажешься и скажешь «нет», тебе все равно придется вернуться сюда[954].

Эй, юноша, остановись и посмотри на мою могилу, чтобы ты знал, что тебя ждет. Я не сделал ничего плохого. Я выполнил много обязанностей. Живи хорошо, ведь вскоре смерть придет и к тебе[955].

Очень редко мертвые выбирают, с кем им разговаривать, как в следующей эпитафии, посвященной памяти Гиппонакта, поэта, прославившегося своим злобным юмором:

Если ты негодяй, держись подальше от моей могилы. Но если ты честный человек из хорошей семьи, будь весел, присядь и, если хочешь, вздремни[956].

Формулировка, в полной мере использующая лаконичность латинского языка, гласит:

Sum quod eris. Fui quod es. Как я есть, так и ты будешь. Как я был, так и ты есть.

Иногда мертвые просят путешественников поприветствовать их по имени и произнести слова: «пусть земля тебе будет пухом»[957] – sit tibi terra levis (обычно встречается в аббревиатуре STTL)[958]. Или же резко отправляют живых в путь: «А теперь уходи, странник. Смерть придет!»

Некоторые из мертвых кратко рассказывают историю своей жизни. Невыносимый человек по имени Публий Везоний Филер обращается к прохожим со следующими словами: «Гость, останься на минутку, если это не составит тебе большого труда!». Затем он рассказывает, как его предал близкий друг, выдвинувший против него ложные обвинения, как эти обвинения в конце концов были сняты, и как он до сих пор ненавидит своего бывшего друга, поэтому будет вечно его проклинать[959]. Как и другие умершие, которых мы встречали, Публий унес свою злобу с собой в могилу.

А вот сдержанность всегда достойна восхищения. В метрической эпитафии Эсхила нет упоминания о многочисленных победах, которые он одержал благодаря своим трагедиям, а говорится только о его военных заслугах[960]:

Эсхил Афинский, сын Эуфориона, мертв. Эта гробница в пшеничных полях Гелы хранит его. Священная роща Марафона могла бы рассказать о его славном мужестве, которое хорошо познали длинноволосые мидяне[961].

Один мим с юмором замечает:

Много раз умирал я, но так – никогда[962].

Но едва ли есть более философская эпитафия, чем это замечание некоего Тиберия Клавдия Секунда:

Бани, вино и женщины приводят к упадку жизни. Но что такое жизнь без бань, вина и женщин?[963]