Я не очерствею и буду скорбеть по каждой потере.

Если бы я знал, как охотиться на мэштавнов, то сам повел бы отряд через джунгли Целента, без Кирси. Будь у меня больше опыта, возможно, она – да и многие другие – остались бы живы.

Я один, стою, облокотившись о перила ограды по правому борту. Меня обдувает холодным ночным ветром. Эскадрилья зависла над ложем белых облаков. Мы остановились посреди открытого неба и уязвимы. Ранее пытались встать на прикол у небольшого островка, но с борта «Феррума» заметили в зарослях деревьев провлона. Тогда решили не рисковать и отошли подальше.

Нам всем нужно отдохнуть, оправиться и оплакать ушедших.

Добыв ключ Брона, я должен чувствовать себя так, будто одержал великую победу. Но как можно праздновать, потеряв тридцать душ? Тридцать человек не пережили вылазки. Те, кто рассчитывал на меня и верил, что я верну их домой.

Внутри меня пустота, бездна.

Меня преследуют крики погибших. Я прямо слышу, как они вопят, бороздя пальцами землю и исчезая в джунглях. Помню взгляд Кирси, изувеченной, лежащей в луже собственной крови.

«Ты спасла нас, Кирси».

«Нет. Мертвые спасли».

Я зажмуриваюсь. Дышу глубоко, пытаюсь прогнать эти образы, голоса. Но они теперь часть моей сути.

Я уже не тот мальчишка, каким был прежде, до того как мне на плечи легла такая ответственность. Когда-то я без страха выпрыгнул за борт корабля, чтобы собственноручно сразить горгантавна. Тогда мне было нечего терять. Я рассчитывал только на себя и рисковал всем ради собственных целей.

Кто-то нежно кладет мне ладонь на руку. Поднимаю голову и вижу Брайс. Просто находясь рядом с ней, я ощущаю тепло. Ее лицо покрыто синяками, но она все же мягко улыбается.

– Мы ждем тебя на камбузе. Арика приготовила кое-что, чтобы утешить нас.

– Я не голоден.

Она кладет голову мне на плечо и обнимает одной рукой. Так мы стоим, два живых, теплых человека, окруженные холодной пустотой.

– Еда поднимет настроение.

– Мне кусок в горло не полезет.

– Мне тоже, но попробовать стоит.

– Брайс…

Она разворачивает меня к себе, в ее взгляде – отчаянная нежность.

– Я знаю, что ты хочешь сделать, Конрад. Ты хочешь затаиться где-нибудь на корабле и запрятать свои чувства как можно глубже, потому что боишься, думаешь, будто если кто-то увидит в тебе человека, то сочтет слабым.

Я не отвечаю.

– Ты не единственный, кто борется с собой. Команда тебя уважает. Они тебя любят. Ты их друг, и ты нужен им.

Слова Брайс как бальзам на душу, да и Кирси предупреждала насчет угрызений совести. Но не могу же я просто взять и отмахнуться от чувств. Прикинуться, будто ничего не случилось.

– Мне нужно время, – говорю наконец.

– Что?

– Мне нужно время, чтобы побыть в одиночестве.

Брайс отстраняется.

– Я не это имел в виду, – спешу поправиться. – Просто… мне нужно время, чтобы разобраться с этим по-своему.

Брайс пристально смотрит на меня, скрестив на груди руки.

– Брайс, – твердо произношу я. – Мне это очень нужно.

Она вроде бы хочет возразить, но, так ничего не сказав, разворачивается и уходит. Однако, остановившись у самого люка, бросает:

– Тебя будет не хватать.

О, как же внутри все сжимается. Веду себя порой как откровенная сволочь, но чувство такое, будто я заперт в комнате и на меня медленно опускается потолок. Надо просто подышать. Проветриться и разобраться в себе. Может, если бы я был жестоким и бессердечным человеком – таким же, как дядя, – то тридцать жертв ничего бы для меня не значили.

Однако мать учила быть лучше этого мира.

Я снова слышу ее голос, который твердит: «Иногда ты должен делать то, на что не решатся другие, ведь ты сильный и добрый».

В бинокль с борта «Смелого» за мной наблюдает солдат Стражи. Недовольный такой назойливостью, я разворачиваюсь к люку. Спускаюсь в него и, гремя подошвами о палубу, иду по темному коридору. Слышу эхо голосов: вся команда сейчас на камбузе – стуча вилками и ножами по тарелкам, мои люди переговариваются вполголоса.

Тянет пойти на камбуз, присоединиться к тем, кто вдохновляет меня и придает сил. Однако стоит сделать шаг в сторону столовой, и перед мысленным взором возникает изувеченное тело Кирси, потом раздавленный «Отважный», падающий Холмстэд, сгоревший от удара током Дрейк, Громила, который уходит на другой корабль, даже не попрощавшись.

Чувство вины душит меня, от него не уйти. И тогда я сворачиваю налево, прочь от камбуза. Шаги эхом отдаются от стенок пустого, тихого коридора и пропадают во тьме, где не светят кристаллы.

Войдя в капитанскую каюту, запираюсь и гашу свой камень. Вслушиваясь в вой ветра за иллюминатором, спиной приваливаюсь к двери и сползаю на пол.

Я просто сижу. Сам не знаю, как долго.

Голос матери возвращается, хоть уже и не такой четкий. Я словно забываю, как он должен звучать. Забываю саму маму. «Никогда не хорони свои чувства, Конрад», – говорит она мне.

Сидя на холодном полу, я вспоминаю период из детства, когда тайно начал драться в Низинной бойцовой яме на Холмстэде. Я пошел на это ради матери, ведь день ото дня ей становилось все хуже. Формально четырнадцать лет – слишком юный возраст для дуэлей, но распорядители закрывали на это глаза: главное, чтобы я дрался, а бои приносили деньги.

Всякий раз, как мама засыпала, я, прихватив отцовскую трость, вылезал из таверны Макгилла через слуховое окно на чердаке. Спустя три недели боев удалось заработать на лекарство. О, как я был воодушевлен! Мое сердце пело от радости, и я летел домой по переулкам с удвоенной прытью. А когда приносил маме лекарство, она становилась прежней, как в былые времена: улыбалась, смеялась.

Эти лекарства только облегчали симптомы. Излечить маму от легочной гнили они не могли. Впрочем, уже то, что мама хотя бы на время становилась прежней, очень радовало.

К несчастью, однажды на пути к таверне, в темном переулке, меня перехватили трое здоровенных уродливых гадов.

Атвуды.

Кажется, в ту ночь была годовщина памятной дуэли, на которой мой прадед по отцовской линии убил в поединке Стефана из Атвудов. И вот эти мрази решили на мне отыграться, отомстить за честь рода.

Завязалась драка. Земля обагрилась, а я остался лежать и скулить в переулке. Один из Атвудов взял меня за волосы на затылке, но я изловчился, ударил его концом трости в пах. И когда он, ошеломленный, разжал руку, я бросился наутек. Бежал, несмотря на рану на голове, несмотря на боль в легких. Бежал, оставив позади раздавленную ампулу с лекарством.

Мне удалось от них оторваться.

Забравшись на чердак таверны, я спрятал отцовскую трость в углу. Потом, морщась от боли, подсел к огоньку в очаге.

Оказалось, мать ждала меня.

– Где ты был? Что случилось?

– Нигде. Ничего.

Я скривился, держась за руку, и улегся спать у тлеющих углей.

– Не поступай со мной так, – велела мать. – У тебя кровь, и ты хватаешься за руку, будто она сломана. Говори.

Даже легочная гниль не ослабила ее духа. Во всяком случае, тогда у матери еще оставались силы. Встав со своей ветхой кровати, она присела передо мной на корточки, закрыла собой рыжий свет углей.

Костлявыми пальцами взяла меня за подбородок и заставила посмотреть ей в глаза. Белые пряди, лишенные прежнего лоска, ниспадали ей на худые плечи, однако взгляд был пламенным и властным.

– Говори, – резко потребовала мать. – Живо.

– Мама…

– Я не лотчера растила, – раздраженно проговорила она. – Неужели ты настолько слаб, что не можешь открыть правду родной матери?

Отец рассказывал о силе взгляда, мол, отвернуться, потупиться – значит сдаться. Проявить слабость. Но когда я посмотрел матери в глаза, то понял, что больше не смогу держать в себе правду.

Опустив плечи, я уступил, сломался, будто хрупкое стекло, что, разбившись, рассыпается осколками по полу.

– Я все потерял. Твое лекарство пропало.

Мама коснулась моей руки. Нежно и одновременно твердо.

Я все ей объяснил. Покраснев и заливаясь слезами, избитый и раненый – душевно и физически, – рассказал, как у меня украли первую за несколько месяцев победу. А все из-за родовой вражды, к которой я не имел никакого отношения.

Мама взяла меня за плечи и, притянув к себе, обняла:

– Никогда не хорони свои чувства, Конрад. Иначе они отравят тебя изнутри. Сядь. Взгляни на меня.

Я утер нос грязным рукавом и сел.

– Этот мир утверждает, будто бы ты должен скрывать свои чувства, потому что они ослабляют тебя. – В ее глазах пылал огонь. – Он ошибается.

– Но, мама…

– Послушай, Конрад. Злиться – это нормально. Грустить – тоже. Нормально показывать людям, что ты что-то чувствуешь. Обещай, Конрад, впредь говорить со мной. Дай слово.

– Мама…

– Обещай, – резким тоном потребовала она.

И тогда я дал слово – одно из многих, которые потом нарушил. Как, например, в ту ночь, когда отправился за Эллой, оставив маму – прямо перед нападением горгантавнов, – чтобы больше никогда не увидеть ее в живых.

Я сидел, опустив голову на руки, но вот сейчас поднимаю ее. Матери нет, однако ее тепло окружает меня, придает сил. Велит подняться и взглянуть в лицо своим неудачам.

Я не лотчер.

Еще на Венаторе мастер Коко предупреждала, что я не смогу быть лидером, если буду оглядываться назад. Потери – обычное дело для нашего цеха. Дядя говорил нечто похожее. Кирси чувство вины не давало вести за собой экипаж. Возможно, все они правы. И мама тоже была права. Лучше пойти к друзьям, обрести силу в тех, кто мне дорог.

Мертвых я никогда не забуду. Им – вечная память, а я должен позволить себе быть человеком и чувствовать.

Медленно встаю и направляюсь к столу. Сейчас мне надо сделать кое-что для себя, а после я смогу смотреть вперед.

Из стопки документов на столе достаю путевой лист «Отважного» и перечитываю имена: Адель из Робинов, Синтия из Хизеров, Александр де Жорж… Провожу пальцами по этим строчкам, словно надеясь узнать что-то о павших.

Закончив, достаю из стола конверты и составляю письма. Пишу долго, так что рука начинает болеть. Закончив с «Отважным», связываюсь с остальными кораблями. Запрашиваю имена погибших, а потом пишу дальше.

Что для меня эти тридцать имен? Тридцать смертей, и все – на моей совести. Однако для меня это не просто число и не напрасная жертва. Сжимая в руке ключ Брона, я говорю себе: победой мы воздадим почести ушедшим товарищам.

Запечатав последний конверт, иду прямиком на камбуз. Не уверен, правда, остался ли там еще кто-то. С тех пор как мои люди сели за стол, прошло больше часа. Так долго меня ждать не стали бы, верно? Может, они сейчас в другой каюте? В комнате отдыха? Или разбрелись по постелям? Однако проверить не помешает.

Войдя, я едва не расплываюсь в улыбке от облегчения. Команда никуда не ушла, однако на камбузе тихо и неуютно. Китон с Родериком стоят в углу и о чем-то шепчутся. Брайс – у иллюминатора, смотрит на пурпурное ночное небо. Элла хрустит печеньем, обсуждая с Есенией рулевые струны. Отто прилег на лавку и видит десятый сон.

– Капитан! – вскакивает из-за стола Арика.

Все разом оборачиваются. Китон, выдохнув, бежит ко мне и обнимает в попытке утешить:

– Я так за тебя переживала.

Арика идет к плите:

– Голоден, капитан? Спорим, еще как. Давай я тебе еды подогрею. Я тут наготовила…

Остальные тоже подходят. На их лицах – радость. Но разве им не положено злиться за то, что меня так долго не было?

– Арика приготовила настоящий пир, достойный Дня отбора, – говорит Родерик. – Мясо горгантавна в медовой глазури.

Брайс пристально смотрит на меня, скрестив на груди руки:

– Где ты пропадал?

Я заглядываю ей в глаза. Инстинктивно хочется ничего не рассказывать, ведь иначе я стану уязвим. Вижу, что и сестра следит за мной. Она – Урвин и презирает проявления слабости. Однако я все равно не стану прятать чувства и отравлять себя изнутри. Буду сыном, которого воспитывала моя мать, а потому начинаю рассказывать…

– Писал письма? – сбитая с толку, спрашивает потом Брайс. – Кому?

– Семьям погибших.

В комнате становится тихо. Все смотрят на меня.

Родерик молча прикидывает в уме цифры.

– Ты написал тридцать писем? – уточняет он.

Киваю.

Неожиданно Китон подходит ближе, внимательно глядя на меня своими темными, теплыми глазами.

– Конрад, – она кладет руку мне на плечо, – в том, что произошло, твоей вины нет.

– Я ваш лидер, – говорю, выпрямив спину, – поэтому ответственность на мне.

– На тебе? – переспрашивает Родерик. – Вся ответственность?

– Да, – отвечаю.

Веселый блеск в глазах Рода пропадает, сменившись яростным пламенем. Этого я совсем не ждал.

– Это… это… – Помолчав, он выдавливает: – Это все дерьмо крачье, Конрад.

Я едва не делаю шаг назад, а у Китон отвисает челюсть. Даже Отто просыпается, а Арика едва не роняет лопаточку. Родерик бранится только тогда, когда приходит в бешенство. Теперь все смотрят на него, и я, в диком недоумении, тоже.

Однако Родерик еще не закончил. Покраснев, он продолжает:

– Конрад, ты не обязан страдать в одиночестве. Мы с тобой. Всегда были с тобой. Нечего всю вину брать на себя, ведь мы тоже здесь, точно так же проливаем кровь.

Я даже не знаю, как на это ответить.

– Если ты спокойно разделяешь с нами победы, то как тогда можешь целиком брать на себя вину за неудачи? – Уже тверже Родерик добавляет: – Мы все заодно. Все. ЗАОДНО.

Наконец он выдыхает, уперев руки в бока. Глаза у него немного влажные.

– Род прав, Конрад. Мы с тобой, – нежно произносит Китон.

Я обвожу взглядом команду, чувствуя себя донельзя глупо. Однако Родерик не остыл – он подходит и сгребает меня в медвежьи объятия. Это свирепый жест, грубый. Руки у нашего мастера-канонира такие мощные, что он при желании мог бы сломать мне хребет. Но вот он ослабляет хватку и обнимает меня уже как брат.

Следующая – Брайс. Я еще думаю, что она раскричится, но вместо этого она отпихивает в сторону Родерика и сама обнимает меня как никогда крепко.

– Прости, – шепчу ей.

– Больше не закрывайся от меня.

– Не… не буду.

Элла молча наблюдает за всей этой сценой.

Вскоре мы, утерев слезы, снова все улыбаемся, я и моя команда. Мои друзья. Нет, погибших мы не забыли, но надо двигаться вперед и пореже оборачиваться назад.

Мы рассаживаемся за столы, и все едят десерты: сочные, политые шоколадом тортики. Присутствие этих людей, их улыбки греют мне душу. Брайс сидит рядом, и мы держимся за руки. Она заглядывает мне в глаза, и мой желудок делает сальто. Так всегда происходит, когда Брайс на меня смотрит.

Наконец Арика выносит мое угощение, и я, невзирая на ужасы пережитого, невольно потираю ладони – глядя, как наш кок поливает ломоть мяса горгантавна горячим медом.

Отправив в рот кусочек, едва не вздрагиваю. Сочное мясо так и тает во рту, а терпкая сладость меда смягчает остроту перца.

– Арика, – говорю я, – это… просто дьявольски вкусно.

Наш кок лучезарно улыбается.

Элла присаживается напротив. Наслаждаясь тортиком, она говорит с Родериком, хвалит его «первоклассные» доработки турели. Я смотрю на сестру. Она сильно выросла как член команды. Когда Элла только поднялась к нам на борт, то ела отдельно, запершись в каюте, и ни в одной охоте участия не принимала. Теперь она заводит связи. Да и шкуру мою уже несколько раз успела спасти.

Арика обращается к Ес:

– Десерт?

– Ты же знаешь, что я не сладкоежка. – Тут же, осознав, как грубо это прозвучало, наш пилот извиняется: – Прости. Я после сегодняшнего немного устала.

– Не нужно оправдываться, – отвечает Арика. – Все хорошо.

Девушки пристально смотрят друг на друга. Момент немного неловкий, и мне кажется, что ни одна из них не хочет возвращаться к тому, что было между ними прежде.

– Ари, – выдыхает Ес, – я бы выпила кофе, если еще остался.

Арика с улыбкой бежит за кружкой.

Когда все разбредаются, чтобы отдохнуть перед отправкой на Пердицио, Брайс выходит в коридор вместе со мной. Глядя на нее, я вспоминаю нашу первую встречу – тогда она спасла мне жизнь. В ту ночь ее короткие торчащие волосы напоминали золотое пламя.

Мы с Брайс остаемся одни в затененном коридоре, и она снова обнимает меня. Через палубу в ноги отдается монотонное гудение двигателя. Брайс тем временем притягивает меня за шею к себе, но перед самым поцелуем я вдруг чувствую укол страха и сам спешу обнять Брайс, едва не задушив ее.

Моя команда может возвыситься или пасть единым составом, однако слишком уж часто мы избегали неминуемой смерти. Так ведь не может продолжаться все время?

Наконец, как ни печально, Брайс покидает меня, пожелав доброй ночи. Я остаюсь один, вслушиваясь в эхо ее шагов и заранее страшась опасностей на нашем пути.

* * *

Холодная рука меритократии душит нас, нарушает баланс в моей эскадрилье.

Я стою на палубе в лучах утреннего солнца и, поджав губы, стискиваю затянутые в перчатки кулаки. Каких-то двадцать минут назад мы еще готовились отправиться в сторону Пердицио, а потом пришло известие, что на «Эксплозио» после потери Кирси так и не смогли выбрать нового капитана. Всю ночь пытались, но ни к чему не пришли. Хуже того, ситуация обострилась, и двое членов команды даже попытались убить друг друга.

Я устало массирую виски.

Ес, натягивая струны, подводит нас к левому борту «Эксплозио». Это охотничий корабль класса «Титан», на его палубе стоят огромные гарпунные турели, а борта разрисованы черепами горгантавнов. Он вдвое длиннее «Гладиана» и втрое шире – такие габариты необходимы, иначе установленные на палубе невероятно мощные пушки «Омега» просто перевернут его.

Останавливаемся, и Родерик перебрасывает на борт «Эксплозио» трап. Я перехожу к ним вместе с Брайс, Эллой и Родериком.

Поверить не могу, что двое членов экипажа «Эксплозио» пытались зарезать друг друга. Разборки с применением силы в цехе Охоты запрещены.

Я ступаю на крашенную в черный цвет палубу корабля. Больше десятка человек кланяются при моем появлении. Это оборванцы без охотничьих курток, форм и жетонов. На их лицах суровое выражение, а рукава грязной одежды закатаны. Должно быть, наемные работники, которые помогают команде Кирси управлять столь внушительным судном. Сама же команда ждет меня на грузовой платформе.

В мою сторону направляется долговязый, худощавый блондин. Ветер треплет отворот его куртки с приколотым к нему синим жетоном квартирмейстера.

– Принц, – он склоняется в неглубоком поклоне. – Я Джером из семьи Джудит, самый опытный член этой команды. Служил под началом Кирси больше десяти лет и заслуживаю стать капитаном.

Я молча смотрю на него.

– Буду признателен, – говорит Джером, – если поддержите мою кандидатуру.

– Я здесь не за тем, чтобы принимать чью-то сторону, – отвечаю. – Я пришел убедиться, что вы быстро решите вопрос и мы сможем сосредоточиться на спасении Скайленда.

Джером мрачнеет.

Я прохожу мимо него и ступаю на платформу.

Все вместе мы спускаемся на нижний уровень, и вскоре я уже сижу в штабной каюте. Это просторная комната с иллюминатором, в который видно мой корабль. Брайс, Элла и Родерик стоят рядом со мной. Мы все прихватили свое дуэльное оружие. Пусть большинство из нас – охотники, мы приучились держать его при себе.

Барабаня пальцами по орлу Урвинов, я слушаю Мири из Октонов, штурмана «Эксплозио», которая претендует на место капитана. Когда я только ступил на платформу, она не сказала ни слова, только молча поклонилась.

Она явно не такая напористая, как Джером.

После того как Кирси погибла и еще двое членов команды отправились на губу, осталось всего пятеро законных претендентов на место капитана. Беда в том, что голоса разделились между тремя: Мири, Джеромом и мастером-канониром, который голосует только за себя.

Я сижу и выслушиваю всех, но спустя час уже начинаю подергивать ногой и прикусываю язык, чтобы не закричать, потому что драгоценное время уходит.

Джером гнет свою линию: мол, ему должны и капитанство – его по праву.

Голова раскалывается. Слушая перебранку претендентов, вспоминаю, как моя собственная команда во время Состязания постоянно цапалась из-за того, кому быть главным. Всего за пару недель заветный жетон перешел от Громилы к Себастьяну, потом ко мне, а после едва не угодил к Брайс. Пока мы не определились с лидером, охота шла хуже некуда.

Элла наблюдает за происходящим, презрительно скрестив руки на груди.

Члены экипажа «Эксплозио» петушатся. Двое даже умудряются сцепиться, но Мири их разнимает.

В комнате становится тихо. Я уже подумываю, что этот вопрос придется улаживать на ходу. Если Мири не станет пилотировать корабль, поставлю на ее место кого-то другого. Неважно, что «Эксплозио» мне не принадлежит; эта проклятая экспедиция куда важнее алчных людей, рвущихся воспользоваться смертью Кирси.

Однако неожиданно подает голос драйщица. Услышав ее откровение, Брайс хватает меня за руку, а Родерик ахает. Я же сам цепенею.

Оказывается, голоса разделились именно так, потому что Джером намерен отвести корабль обратно в Скайленд. Он считает, будто я слаб и веду эскадрилью на погибель, и не верит, что ключ Брона сработает.

Глубокое потрясение внезапно сменяется гневом. Вот же эгоистичные трусы! А ведь Кирси предупреждала, что в эскадрилье есть те, кто желает бросить поход. Черт возьми, предатели были на ее собственном корабле!

Мне не стоит вмешиваться, но я не могу отпустить «Эксплозио». Кто знает, какие опасности ждут впереди. А сами они без Мага назад через Край неба не перейдут. И тогда я, встав, отдаю голос за женщину, которая желает дойти до конца и выполнить задание:

– Вашим капитаном должна стать Мири из Октонов.

Джером и его сторонники в бешенстве накидываются на меня:

– Как вы смеете вмешиваться?!

– Только послушайте этих пустозвонов, – негромко произносит Элла. – Острова падают с неба, а их волнует только иерархия на борту этой никчемной посудины.

– Жалкой? – повторяет за ней Джером. – «Эксплозио» – жалкий?

Я вскидываю руку, намереваясь остановить сестру, но ее понесло:

– Если поставить его против судьбы всего Скайленда? Да, он – жалок. Вообще, все мы – жалкие. Я. Ты. Мой брат.

Джером закипает.

Мастер-канонир, тоже претендовавший на чин капитана, опускает голову и сосредоточенно хмурится. Наконец он отрывается от стены, и в комнате становится тихо. Мы только и ждали, когда он сделает выбор.

– Постороннее вмешательство, – спокойно произносит мастер-канонир, – заставило меня отказаться от притязаний.

Я качаю головой, а он говорит дальше:

– Отдаю свой голос за Джерома из Джудит.

– Трусы! – взрывается Элла. – Если покинете эскадрилью, все умрете. Вам не пройти за облачную стену! Еще и Скайленд обречете.

Джером и его сторонники улыбаются, радуясь победе. Мири с отвращением вскидывает руки вверх: хотя бы она понимает всю нелепость планов квартирмейстера.

Джером и два его сторонника подходят ко мне.

– Ваше высочество, я забираю «Эксплозио», мы уходим. – Затем он обращается к Мири и ее сторонникам: – Можете оставить службу и пересесть на любой другой корабль.

– Нет, – тихим голосом возражаю я.

– Что? – оборачивается Джером.

– Вы никуда не полетите.

– Здесь не Скайленд, принц, – зло щурится квартирмейстер. – Вы мною не командуете.

– Нам нужен ваш корабль, – говорю я. – Если же вам так сильно хочется уйти, берите спасательную шлюпку, ящик бобов и воду.

Лицо Джерома становится пунцовым. Он подходит и, брызжа слюной, произносит:

– Стало быть, дуэль!

Воцаряется полная тишина. Я прищуриваюсь и сжимаю в кулаке орла Урвинов. Но мое дыхание остается ровным. Смотрю Джерому в глаза.

– Это было бы ошибкой, – говорю.

– Вы такой лотчер, что не примете вызов?

Я и не обязан. Джером не в том положении, чтобы бросать вызов мне и моему авторитету. Не говоря уже о том, что мы – охотники и драки не в наших обычаях. Но если иначе чертов «Эксплозио» в эскадрилье не удержать, то так тому и быть.

– На палубе, – шепотом произношу я. – Через четверть часа.

– Конрад, – обращается ко мне Родерик. – Ты не…

– Нет, так надо.

С этими словами я быстро покидаю каюту.

* * *

Жарко. Солнце печет, а в воздухе царит странное спокойствие. Все корабли, следуя моему приказу, окружили «Эксплозио», чтобы каждому желающему была видна его палуба.

Дядя пытался преподать мне уроки. Не думаю, что сумел многое усвоить, но сегодня я стою здесь, лично ответив на вызов, совсем как он – когда сразился с Адделин, с Сионе. Этими дуэлями король хотел продемонстрировать, почему бесполезно с ним драться.

Однако я принял вызов не затем, чтобы доказать свое превосходство или подтвердить статус. Я сражаюсь за судьбу Скайленда.

Расстегнув куртку, отдаю ее Родерику.

– Ты уверен? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю, закатывая рукава серебристой формы.

С других кораблей спускаются веревочные лестницы, народу на палубе «Эксплозио» прибывает. Всем охота посмотреть на дуэль. Несколько кораблей зависли над нами, и члены их экипажей следят за происходящим, перегнувшись через перила. Самое страшное – то, что у кого-то происходящее вызывает восторг. Словно это какая-то игра и Скайленд не ждет нас с победой.

Недалеко от меня стоит Тара с блокнотом и записывающим камнем в руках. Она готова зарисовать или записать все, что ей предстоит увидеть. Потом она, скорее всего, при первой же возможности доложит о результатах дяде. Особенно если я проиграю.

Зато хотя бы Магу это, похоже, неинтересно. «Римор» один парит в отдалении. Вряд ли исследователь видит нас с такого расстояния.

Ко мне подходят Брайс и Элла. Я жду, что Брайс попытается отговорить меня от поединка. Коммандер Оба может заставить «Эксплозио» остаться. К тому же на борту корабля осталось достаточно людей Кирси, и они управятся с судном даже без Джерома и его отступников.

Вместо этого Брайс заглядывает мне в глаза и говорит:

– Размажь его.

Благоговейно взглянув на нее, Элла оживленно кивает в знак одобрения. Потом, подавшись ближе, напутствует:

– Следи за глазами. Глаза выдадут его ходы, его чувства. Глаза – предатели.

О, как она похожа на отца.

Брайс, сняв у меня с шеи ветрозащитные очки, однако, не берет меня за руку и не делает других ободряющих жестов – уверена в моей победе. Вместе с Эллой она отходит в сторону.

Как же глупо, что даже в столь важную экспедицию, в которую каждого отбирали с пристрастием, затесались лотчеры. От злости я бы сейчас, наверное, гарпун переломил надвое.

Проклятые трусы.

Наконец Джером и его приспешники поднимаются на платформе. У него в руках дуэльный посох. С виду оружие мало использовали.

Сейчас нам не нужны арбитры.

Джером быстро идет ко мне, сделав грозное лицо. Думает, наверное, что, раз он вдвое старше и чуть выше, ему удастся внушить мне страх.

Глупое крачье дерьмо.

Кто-то в толпе улыбается, предвкушая дуэль. Мы ведь проигрываем войну! Нельзя тратить время на пошлые игры вроде этой.

Я с горечью провожу языком по зубам. Друзья следят за мной. Тара принимается за наброски.

Дуэль началась.

Джером с криком, вскинув посох, кидается на меня. В этой неистовой атаке видны необученность и долгое отсутствие практики.

Слышны редкие возбужденные выкрики. Люди предвкушают развлечение.

Обойдутся.

Выбив посох у Джерома из рук, я колю предателя тростью в живот, и он с кашлем сгибается пополам. Добавляю наотмашь набалдашником в челюсть. Выплюнув зуб с кровью, Джером валится на палубу. Силится встать, но после двух пинков под дых и удара по голове падает окончательно.

Зрители молчат. Сторонники Джерома пораженно таращатся. Один еще призывает фаворита подняться, не осознав, что с тем уже покончено.

В ярости из-за того, что потрачено время, я плюю на Джерома.

Ему еще повезло, что остался жив.

Дядя на моем месте велел бы скинуть его за борт. Квартирмейстер не имел права бросать мне вызов. Однако я – не мой дядя. От угроз избавляться не стану. Когда вернемся в Скайленд, Джером предстанет перед Охотничьим трибуналом – за то, что инициировал дуэль.

А пока он и его сторонники могут отсидеться на гауптвахте до конца экспедиции. Развлекайтесь, гаденыши.

Щелкаю пальцем по камню коммуникатора, выходя на волну всей эскадрильи.

– Проложить курс на Пердицио, – голосом, больше похожим на утробный рык, велю я.

Рывком забираю свою куртку у Родерика и, протиснувшись сквозь притихшую толпу, возвращаюсь по трапу на борт «Гладиана».