Областная клиника для душевнобольных имени Корсакова стояла на окраине города за высоким чугунным забором и голым садом с одинокими березами и редкими скамейками вдоль аллей. От мира стояла подальше, от его больших и малых радостей, соблазнов и надежд. Недаром такие заведения в прежние времена называли «домами скорби». Тут, как тени, бродили люди, забывшие, кто они, какой сейчас век и даже тысячелетие, часто носящие чужие имена, сами присвоившие их себе. Можно сколько угодно смеяться над старой темой, но до сих пор в таких вот заведениях живут Наполеоны и из тесных палат с мягкими стенами, обмотанные рукавами смирительных рубашек, выигрывают свои Ватерлоо и управляют миром.

Крымов и Долгополов проехали мимо чудесного августовского парка за оградой, вдоль которой с внутренней стороны рос плотный зеленый вьюн с широкими листьями, лишь иногда открывая аллеи. Пейзаж портили разве что редкие пациенты в больничных халатах, которых сопровождали либо санитары, либо посетители – несчастные родственники спятивших бедолаг.

– Гениальные полководцы брали города стремительным штурмом, – сказал у ворот в психбольницу Антон Антонович, уже театрально хмуря седые брови. – Внезапным нападением под покровом ночи. Сейчас день, но мы будем ошеломляющи и беспощадны.

– Полностью с вами солидарен, – подхватил Крымов. – Пленных не берем?

– Нет, и за спиной не оставляем никого.

– Какой вы все-таки жестокий, – жизнерадостно заключила Кассандра. – Даже страшно, Антон Антонович.

– О да, я такой, – кивнул Долгополов и направился к будке охранника, который должен был стать первой жертвой его беспощадной жестокости и фантастического коварства.

Этот сдулся мгновенно. Второй жертвой после охраны стала регистратура, третьей – заведующий отделением, четвертой – лечащий врач. Корки Московского института психиатрии, степень доктора и звание профессора, а к тому же такая сражающая наповал импозантная внешность, какой обладал Антон Антонович Долгополов, могли вызвать чувство благоговения у кого угодно. Да и фамилия, собственно, как имя и отчество, у него были говорящие – Лев Львович Умнов. Крымов был повышен в звании до подполковника полиции, инспектора по особо важным делам, но больше всех, как это ни странно, настораживало присутствие журналиста.

– А зачем вам пресса? – осторожно спросил заведующий отделением Старостин, когда Кассандра отошла посмотреть на стенды.

– Ваш пациент, очень возможно, похитил ценнейшие артефакты из древней могилы, – ответил Крымов, вытащил из кармана и показал врачу фотографию предполагаемого Марагадона.

– Это артефакт? – с сомнением спросил доктор.

– Еще какой. Ему семь тысяч лет, если не больше. Предполагает новые повороты в развитии евразийской цивилизации.

– Ого.

– Представьте себе. Информация просочилась в прессу, дело получило огласку, редактор попросил своего друга мэра прихватить лучшую журналистку.

– У самого мэра попросил? – сморщился заведующий отделением Старостин.

– Разумеется. Но вам-то какая разница? – спросил подполковник, следователь по фамилии Жесткий. – Ваша дело – лечить, а наше дело – найти похищенные артефакты.

– Очень хорошо, ищите, только сильно не тревожьте больного, лечащий врач расскажет, как вести себя с ним наилучшим образом.

– Наилучшим образом будет привести его в чувство, – вдруг мрачно заявил маленький профессор с пенной седой шевелюрой и точно такими же бакенбардами, – и дознаться, что к чему.

– Это решительно невозможно, – покачал головой заведующий отделением. – За эти годы он прошел немало процедур, и никакого результата.

– Дабы решить, что возможно, а что нет, я прилетел сегодня утром из Москвы, так что дайте мне поработать на общее благо.

– Прошу, – указал рукой на палату заведующий. – А вот и лечащий врач – доктор Петров.

Пока молодой доктор Петров говорил о навязчивой мании, причиной которой, несомненно, послужило сильнейшее душевное потрясение, профессор снисходительно морщился, подполковник полиции нетерпеливо хмурился, и только журналистка слушала доктора с огромным вниманием. Ей все было интересно! Она записывала все диалоги на диктофон, что очень не нравилось заведующему Старостину.

– Он в смирительной рубашке? – спросил профессор Умнов, когда лечащий доктор закончил. – Бросаться не будет?

– Разумеется, в смирительной, – кивнул заведующий отделением. – Этот Коломойкин уже пытался бежать. Он то тихий, то не очень. Сейчас не очень. Призывал своего Маргадуна, или как там его, Алексей? – кивнул он лечащему врачу. – Марагнуда?

– Марагадона.

– Точно. Вот имечко-то! Придумал ведь. Перетолкал тут всех, перепугал, двоих укусил, один очень нервный наш пациент даже в припадке по полу катался от страха, пока его самого не упаковали. Так что да, и в рубашке, и даже привязан к койке. На всякий случай.

– Показывайте больного, – распорядился подполковник, и когда дверь перед ними в палату открылась, вытянул вперед руку: – Профессор, прошу. Все наши надежды на ваш медицинский опыт, на ваше знаменитое искусство исцеления.

– Сделаю что смогу, – заверил его маленький бойкий старичок-доктор. – А могу я многое.

Впятером они перешагнули порог небольшой палаты. Коломойкин лежал связанный по рукам и ногам на своей койке. Тут он был один две койки у другой стены пустовали.

– Отдельный кабинет? – удивился профессор Умнов. – Любит комфорт? Склонен к философическому одиночеству?

Журналистка за спинами врачей тихонько прыснула. Те обернулись, но она встретила их взгляды с непроницаемым деловым лицом – не придерешься. Правда, и с весело пылающими веснушками и смеющимися синими глазами.

– Говорю же, он плохо уживается с другими пациентами – наводит на них страх, – объяснил ситуацию заведующий. – Поначалу мы надеялись, что его заберут родственники, но таковые, увы, не нашлись. Время от времени мы кладем к нему в палату кого-нибудь, когда с местами туго, как правило, по весне или по осени, когда у бедолаг сезонное обострение, – говоря это, он непроизвольно морщился, – но больные становятся с ним еще более нездоровыми. Честное слово. Правда, Алексей?

– Да, – подхватил эстафету доктор Петров. – Нервные становятся с ним совсем дергаными, дерганые – настоящими психами, а настоящие психи – буйнопомешанными.

– Странно он на них действует, – покачал головой заведующий отделением. – Очень странно. Будто обладает какой-то особой силой.

– Силой, – почесал подбородок профессор Умнов. – Это интересно…

Старостин подошел к койке.

– Ну что, Константин Евгеньевич, как настроение?

Коломойкин дернулся, но тщетно. Скорбную кровать обступили и остальные посетители. По несчастному пациенту было видно сразу: человек лишился рассудка если не на все сто, то на девяносто девять процентов точно.

– А я говорил: не надо бросаться на людей, – профессиональным тоном, вкрадчивым и располагающим к лирическому диалогу, продолжал заведующий отделением. – У нас так: напроказничал – держи ответ. – Говоря это, он взглянул на сопровождение, как бы призывая их стать участниками вразумляющей беседы. – Одним словом: попался, который кусался!

– Рррр! – прорычал черный кладоискатель Коломойкин.

– Нет-нет, рычать не стоит, мы пришли с миром, – покачал головой Старостин. – Не так ли, дамы и господа?

– Так, так, – кивал профессор Умнов.

– Только с миром, – энергично кивнула журналистка. – Вот ведь несчастный…

Увидев девушку, Коломойкин стал менее грозным. Даже придурковато улыбнулся и пустил из уголка губ слюну.

– Вы ему понравились, голубушка, – оглянувшись на девушку, заметил профессор Умнов.

– Я просто счастлива, – ответила та.

– Ы-ы-ы! – призывно простонал Коломойкин.

Глядя на безумца, все тяжело вздохнули. Какое же чувство превосходства испытывает человек с ясным рассудком, когда перед ним оказывается такая вот развалина!

– Так в чем заключается ваше искусство, профессор? – осторожно спросил заведующий отделением.

– В наложении рук, – мрачно ответил бодрый старик.

– Наложении рук? – совсем уже кисло сморщился заведующий Старостин, но легкий интерес вспыхнул в его глазах. – Как это?

– Накладываю руки, как еще? Делюсь с пациентом исцеляющей энергией, – объяснил профессор Умнов. – Эту практику я изучал в Тибете.

– Ого! И когда же? Я тоже бывал в Тибете.

– Лет этак двести назад. С вами мы тогда точно не пересекались.

– Смешно, – кивнул заведующий Старостин.

– А выглядите вы значительно моложе, Лев Львович, – бодро подхватил шутку доктор Петров. – Всего лет на… – Он осекся.

– И на сколько же я выгляжу? – холодно поинтересовался Умнов.

– Всего на сто, – сказал Петров и тут же смутился. Профессор следил за ним взглядом опытного охотника. – Простите, на семьдесят пять.

– То-то же.

– Лев Львович – специалист высокого класса, другого такого нет, – переводя разговор в деловое русло, заверил врачей-психиатров подполковник полиции Жесткий. – Мы товарища Умнова вызываем только в экстренных случаях.

Профессор отпихнул доктора Петрова и подошел к изголовью койки. Чувствуя недоброе, Коломойкин смотрел на него затравленно и зло.

– Ну что, бедняга, как дела?

– Рррр. – Коломойкин зарычал, но тихонько, затравленно – старик явно внушал ему опасение, как сильный зверь – более слабому.

– И все-таки, наложением рук – как это? – спросил Старостин, которого не учили подобным методам в медицинском институте, да и в Тибете, по всей видимости, тоже.

– Руку протяните, – сказал профессор.

– Вам?

– А кому же еще? Впрочем, можете протянуть руку подполковнику полиции Жесткому. У него такое рукопожатие – пальцев недосчитаетесь. Каменная десница!

– Я понял, – кивнул Старостин и осторожно протянул профессору правую руку с обручальным кольцом. – Вот моя рука.

Увидев, как задорно и притягательно сверкнуло золото в солнечном луче, падавшем в окно, Коломойкин жалобно взвыл.

– Золотко, – не совсем членораздельно промычал он. – Золотулечко…

– Реагирует, – заметил подполковник Жесткий. – Выходит, кое-что помнит. Зря вы на него наговариваете, доктор. Не совсем дебил.

Профессор Умнов перехватил руку Старостина и сжал его пальцы.

– Чувствуете?

– А что я должен чувствовать? – спросил заведующий отделением и с деланой улыбкой перехватил взгляд доктора Петрова.

Профессор сжал его руку покрепче.

– А так? Что чувствуете?

Старостин все еще кисло улыбался, но потом глаза его стали открываться все шире и шире.

– Ого, ого! – стал повторять он. – О-го-го! Вот это да!

– Горячо?

– Очень горячо!

– Обжигает?

– Да! Мамочки, вот это сила у вас! Жар по всему телу!

– А теперь вы с доктором Петровым выйдете из палаты, – жаля взглядом начальника отделения, медленно проговорил профессор, – направитесь к себе в кабинет, сделаете нам чаю и будете ждать, а мы подойдем чуть позже.

– Руку отдайте, будьте так любезны.

– Рано. Вы все поняли? Делаете чай и ждете.

– Хорошо, все так и сделаем, – глядя в глаза бодрого старика, зачарованно ответил заведующий отделением. Прекратив вырываться, он рассеянно заморгал: – Кажется, я вижу фрагменты своего детства. Вижу маму и дядю Федю… А какой чай предпочитаете?

– Зеленый, – ответил профессор Умнов и отпустил руку.

– Боже, – пробормотал Старостин, растирая свободной рукой недавно плененную руку, – как будто кипяток…

– И что дядя Федя делал с вашей мамой? – спросил профессор Умнов.

– Кажется, они целовались. Украдкой. На кухне.

– Как романтично. А где был папа, если не секрет?

– У них к тому времени разладилось, – печально вздохнул Старостин. – Временно.

– Ясно. Мама ваша не промах. Времени не теряла. А теперь ступайте и дайте нам поработать, – приказал профессор.

– Да, конечно, – все еще будто бы находясь в полусне, ответил заведующий. – Алексей, уходим. Пусть коллега займется своим делом.

– Что это было? – уже в дверях обернулся на странных посетителей молодой доктор Петров. – Что за аттракцион?

– Боже, боже, я как будто помолодел лет на десять, честное слово, – уводя его, бормотал Старостин. – Вот это энергия, вот это дар… Мне за шоколадом послать? – обернулся он к профессору. – К чаю?

– Я люблю черный, – не оборачиваясь, ответил профессор Умнов.

– Все будет! Все!

– И дверь закройте с той стороны.

– Разумеется!

Два доктора закрыли дверь с той стороны. Последнее, что услышали целители, были слова, брошенные Старостиным Петрову: «И не вздумайте им мешать! Ни в коем случае!»

– Так вы и так можете? – ошеломленно спросила Кассандра у Долгополова. – Я про ваши руки. Вы же ему что-то внушили? Правда? – Она взглянула на сыщика. – Вошли в контакт, обожгли, а потом внушили, да? Андрей? Это же гипноз?! Лев Львович… тьфу!.. Антон Антонович ведь его загипнотизировал, да?

Крымов пожал плечами: мол, все возможно.

– А что вам не нравится, деточка? – спросил бодрый старик у девушки.

Она отчасти возмущенно заморгала:

– Вы можете человека вот так?!

– У нас нет времени рассусоливать, – объяснил ситуацию Антон Антонович. – Сомнительное для спокойной работы заведение, нестабильный пациент, общая нервная ситуация. И еще вы с дурацкими расспросами. К делу! Вы, Крымов, следите за тем, чтобы он не вырвался. Возможен прилив сил. Сейчас я буду превращать его в человека. Попытаюсь по крайней мере. Вопреки теории Дарвина ускорю эволюцию превращения обезьяны в человека.

– Я прослежу. Но с той девочкой получилось, – заметил Крымов. – Когда мы за доктором Фаустом гонялись.

– Та девочка свихнулась накануне, а этот кадр уже пять лет балдеет в таком вот обезьяньем состоянии. Если его мозги спеклись окончательно, то хрен что выйдет. – Низкорослый Долгополов встал на носочки и плюхнулся на кровать больного, глаза Коломойкина раскрылись в ужасе, словно старичок с пушистыми седыми волосами, расходившимися, как у клоуна, в стороны, и пенными бакенбардами собирался его придушить. – Но я постараюсь.

– Мне уже страшно, – тихонько сказала Кассандра.

– А вы отойдите, милая, на пять шагов. Я не шучу.

Кассандра послушно отступила.

– И не забудьте все заснять, – напомнил ей Антон Антонович. – Начинайте прямо сейчас.

– Точно! – вспомнила журналистка и вооружилась телефоном.

Долгополов тем временем потянулся к стянутому ремнями пациенту, тот взвизгнул и забился, звериным чутьем понимая, что ему конец, но тут старичок прихватил его виски цепкими лапками и сжал черепушку, в которой последние пять лет творилась всякая чертовщина. И тут что-то случилось – больной, выпучив на истязателя глаза, затих. Он еще несколько раз слабо дернулся, потом его глаза как будто остекленели и закатились.

– Он так у вас не помрет? – тихонько спросил Крымов.

– Тсс! – шикнул на него Антон Антонович.

– Понял.

– Коломойкин, Коломойкин, – грозно воззвал к больному Долгополов. – Ты слышишь меня? Где ты прячешься? Выходи ко мне! Откликнись! Подай знак, что слышишь меня! Коломойкин, подай знак!

На губах больного образовалась пена. Пузыри набухали и лопались.

– Подай знак, Коломойкин! Костя, сволочь, выходи на свет божий!

И вдруг больной хриплым низким голосом медиума сказал:

– Слышу тебя! Слышу!

– Мне страшно, – за спиной Долгополова повторила Кассандра. – И теперь по-настоящему.

– Тсс! – теперь уже приказал Андрей Крымов. – Снимай!

Долгополов продолжал:

– А теперь расскажи, Коломойкин, где и когда ты встретил своего степного бога? Своего кумира, своего повелителя!

– Повелитель, мой повелитель! – хрипло взвыл душевнобольной.

– Да! Он самый! Что прячется в кургане посреди Ледяной пустоши!

– Повелитель недоволен мной! – готов был заплакать пациент.

– Почему?

– Я хотел ограбить его!

– Знаю! Но он простил тебя.

– Простил?

– Да. Марагадон простил тебя!

– Марагадон, Марагадон! – услышав знакомое до боли имя, завыл Коломойкин. – Повелитель! Мой повелитель!

Крымов прошипел:

– Антон Антонович, хотелось бы потише, а то санитары сбегутся.

Кассандра с опаской оглянулась на двери. Но Долгополов только гневно зыркнул на коллегу:

– Тихо! – И вновь обратился к пациенту: – Где ты встретил его? Кто тебе рассказал о нем? Как и когда ты направился в его земли? Говори!

– Скажу, скажу, – пролепетал больной.

– Говори же!

Пациент сознавался неохотно, из него как будто клещами вытягивали слова. Но главное – он говорил. Экстрасенсорная сила Антона Антоновича была больше его страха.

– Ефимыч сказал мне: «За лесами, за долами, на мертвой земле, зовется она Ледяная пустошь, есть три горы – это три гнезда трех сыновей земли! Они давно выросли и разбрелись, но их сокровища, сокровища их матери, подаренные детям, все еще там! Так говорит старая легенда! Так мне бабка рассказывала, а ей – ее бабка, и так в глубины веков!»

– Хорошо, дальше.

– Боюсь, боюсь!

– Не бойся, Коломойкин, говори! А то кара тебе будет за твои проделки небесная!

– Его кара страшнее – повелителя Марагадона!

Антон Антонович еще сильнее сжал голову несчастного.

– Так считаешь?!

– Горячо, горячо!

– Знаю! Божья кара страшнее, тупая ты скотина, говори же, а то сейчас и сгоришь!

– Хорошо, скажу, скажу!.. И мы собрались с Ефимычем и поехали.

– Вдвоем?

– Был еще его племянник – Петюнька.

– Хорошо.

– Здоровый такой бугай…

– Бугай? Отлично! Дальше.

– Ефимыч сказал: «У тебя, Костя, большой опыт в земле рыться, а у Петюньки сил на десятерых. Ты ему скажешь: копай – он до середины земли дороет, до самого ада!» – «До ада не надо», – говорю. «Да как скажешь, кладоискатель!» И поехали мы, куда Ефимыч сказал.

– На чем ехали?

– На «уазике» его. Долго ехали, пока не остановились перед полями и степями, их проехали, а там и граница Ледяной пустоши начиналась. Ночью мы увидели три больших холма – три черных горы на фоне синего ночного горизонта. Звезды над нами светили в ту ночь – не забыть никогда! И золотились те курганы…

– Да ты поэт, Коломойкин, – заметил Антон Антонович. – Дальше, гробокопатель. Что было дальше?

– У меня металлоискатель был самый лучший. Достался он мне от одного немца. Тот хотел клад хана Тохтамыша отыскать, на том месте, где его Тамерлан разбил. А потом нас замели, полиция местная, погоня была. Немец тот и бросил свой металлоискатель и скрылся навсегда. А я с тем металлоискателем три дня в лесах скрывался – он потом много что мне принес. – Даже улыбка появилась на губах у недужного. – Было дело…

Антон Антонович обернулся на Крымова и подмигнул ему. Кассандра тоже подошла и теперь стояла в ногах у пристегнутого к кровати больного.

– Класс! – прошептала она. – Вот разговорился-то несчастный! День воспоминаний! Вы и впрямь маг и волшебник, Антон Антонович.

Долгополов кивнул:

– Хорошо, Коломойкин, чеши дальше.

– Кого чесать? – не понял тот.

– Историю чеши! Говори, что дальше было.

– А дальше я с тем металлоискателем все три кургана обошел и понял, что копать нужно средний, что живой он.

– Живой – это как?

– Что заходят в него и по сию пору.

– Ух ты!

– А еще я понял, где этот проход есть. Нашел его. И указал своим приятелям, будь они неладны. И тут Петюня взялся за дело – как экскаватор рыл. Махал и махал лопатой. Осень была – темнело рано, светлело поздно. За пару часов до рассвета лопата Петюни ударила во что-то твердое. Гулко так ударила. Это был камень и ржавое железо. Скоро Петюня выбил дверь, и мы прошли дальше. И тут наши фонари ударили светом в сокровище: там статуэток было – не счесть! Почти все глиняные, но были из бронзы, а были из серебра. И все они изображали чудовищ. Страшные такие рыла с пастями, и головы с рожками.

– А трехголовые были?

– Всякие были. Я одну прихватил и в карман себе сунул. Глиняную. А потом и серебряную. И тоже в карман. Ефимыч и Петюнька тоже стали карманы фигурками набивать. И тут я как будто услышал: «Воры, тати, платить мне сторицей будете!» Я остановился. Но и Ефимыч с Петюнькой тоже остановились. «Слышали?» – спросил я. «Такое в курганах бывает, – ответил Ефимыч. – Слышал, читал». А Петюнька стал озираться и подвывать. И вдруг Ефимыч как зыркнет на меня: «А может, Костя, это ты нас запугиваешь?» – «Да с чего мне?» – «А с того, чтобы потом одному сюда прийти и порыться, а?» – «Совсем спятил, старый», – говорю. А голос в темноте вновь: «У меня шесть глаз! Грабите вы меня! Все вижу!» – «Кто ты?» – «Марагадон! – эхом ответил голос. – Царь Марагадон!»

– Шесть глаз это как? – не поняла Кассандра.

– Не догадываешься? – спросил у нее Крымов.

Долгополов отпустил голову несчастного кладоискателя, левую руку положил на темя, а правой рукой забрался в карман. И вытащил ту самую трехголовую статуэтку, что Суровцев украл у кладоискателя пять лет назад.

– Смотри, смотри, – повелительно сказал он.

И так нажал сверху на темя свихнувшегося Коломойкина, что тот вдруг ожил – глаза его вернулись на место, и он уставился на три обожженных в огне глиняных рыла.

– Марагадон! – выкрикнул он и отключился.

– Три головы – шесть глаз, – снимая сцену на телефон, поняла журналистка.

– Он концы не отдаст? – спросил Крымов.

– Разбудим, если что.

Долгополов спрятал фигурку обратно в карман.

– Мне его жалко, – пролепетала Кассандра.

– А не надо курганы рыть и могилы разворовывать. Не спать! – прорычал Антон Антонович. – Не спать! Ну?!

Коломойкин вновь открыл глаза, но ничего, кроме безумия и страха, в них не было. Долгополов вновь сжал его виски, и глаза бедняги опять закатились.

– Ты мне тут не придуривайся! Что дальше было? Ну, Коломойкин?!

– Дальше, – пробормотал тот. – Дальше…

– Да, именно так, что было дальше?

– А дальше было так…

– Ну? Ну?

– Ефимыч возьми и скажи: «Тьфу на вашего Марагадона! Петюня, прихвати лопатку и долбани Костю по голове» – «Чего?» – не понял я. «А чего слышал, Костя, дурья ты башка, – Ефимыч даже в лице изменился. – Неужто ты думал, мы тебя живым отпустим? Что делиться с тобой будем?» Тут и Петюня рассмеялся, да так, что я понял: конец мне пришел. А Петюня уже в этой тьме ко мне двинулся. И тут я взял и огрел фонарем Ефимыча, суку такую, по голове, а потом и толкнул его на Петюню. И поскакал назад – наружу! А сам думаю: выскочу я, а что дальше-то? Степь вокруг необъятная. Не скроешься. Не сбежишь никуда! И машина-то – Ефимыча. Ключ у него. Найдут и убьют! Выскочил я в самую ночь. Темнища! Оглянулся по сторонам и бросился бежать куда глаза глядят. Но бежал недолго. Потому что увидел, как идет ко мне в этой предутренней тьме высокий человек – призрак бестелесный. Без лица! Шел он грозно – надвигался тенью! А еще вижу, что голова его вроде как троится. То расходится, то сходится в одну. У левого голова с рогами, бычья вроде, средний мужик в шапке с бородой, а правый – не успел разглядеть. Я всего этого пока и не понял со страху, мало ли что в темноте привидится, но как закричал ему: «Спасите! Убивают! Там, в кургане, злодеи засели! Могилу расхищают! Меня сейчас убивать будут!» Что-то вроде того закричал.

Коломойкин осекся, словно вспоминая что-то очень страшное, о чем лучше было бы забыть вовсе. Кладоискателя затрясло даже, руки и ноги его напряглись, ремни буквально затрещали.

– Готовьтесь к худшему, Андрей Петрович, – предупредил младшего компаньона Долгополов. – Не ровен час выскочит! Тогда всех рвать будет. Как минимум – искусает.

– Кассандра, – выкрикнул Крымов. – Назад, быстро!

Журналистка бросилась к самой дальней стене. Но гробокопатель стал затихать, обхватившие его ремни ослабли.

– Тогда это и случилось, – пробормотал больной.

– Это – что? – вопросил Долгополов.

– Это! Оно! Чудо! Страшнее которого нет и не было!

А пациент клиники для душевнобольных хрипло продолжал:

– Остановился тот призрак. Человек-великан! И вдруг словно ветер захватил его, словно ураган закрутил…

– Молодцом, Коломойкин, дальше! – ободрил его жестокий и требовательный экстрасенс Антон Антонович Долгополов, работающий под псевдонимом «профессор Умнов». – Дальше, старатель!

– А может быть, это сам он был тем ураганом…

– Дальше, дальше!

– Человек-великан превратился в бурю! Трубой тот вихрь поднялся в небо. Земля затряслась у меня под ногами. А затем ураган стал стихать, вновь обретая черты человека. Но уже не призрака – другого!

– Какого другого? – заревел Антон Антонович. – Какого, Коломойкин?!

– Трехглавый великан рассыпался, – продолжал больной. – Из степного ветра и тьмы, стряхивая остатки урагана, вышел мужик в расстегнутом тулупе и шапке. Тот, что в серединке вроде как был. Он еще посох в руках держал.

– Мужичок в тулупе и шапке да с посохом? – поглядев на Крымова, вопросил Долгополов. – Надо же!

– Да, разве что высокий. Метра под два. И остановился передо мной. «Кто ты?» – спросил тогда я. «Имя мне Марагадон, – ответил он. – Хозяин этих степей, этой земли от края и до края. Шесть глаз у меня, шесть рук у меня и сила во мне всех ураганов и смерчей». И тут за моей спиной завопили убивцы – выдали себя. «Вон он, вон! – заорал Ефимыч. – Лопатой ему по башке дай, Петюнька! Да смотри, чтоб не убежал! Раза три долбани!» «Эти обижали тебя?» – спросил Марагадон. «Они!» – ответил я. И тут мужичок в тулупе и шапке как завыл-затрубил: «Ветер, ветер, мой слуга, забери этих псов нечестивых! Этих воров!» А я стоял – в землю врос – и не знал, куда смотреть, на человека тьмы или на подельников своих. «Развей их по полю!» И все же я оглянулся: Ефимыч и Петюня сами остановились как вкопанные. А потом налетел на них ветер, и взвыли они ранеными псами, но ветер в два счета порвал их на куски, превратив и Ефимыча, и Петюню в песок и пыль, и разнес по ночной степи. Только украденные из могилы фигурки и посыпались на землю. «Спасибо, – говорю, – Марагадон!» А он мне: «А сам ты что делал тут? Каким ветром тебя занесло?» А я стою и молчу. «Тоже рылся в моих закромах? – догадался он. – В моем доме?!» И спросил так страшно, что я понял: сейчас и меня разорвет и разнесет по кускам. Я не знал, что ответить. Врать такому – какой смысл? «Пожалей меня, Марагадон! – взмолился я и бухнулся на колени. – От бедности я, от нищеты! Бес попутал, с ума свел!» И тогда он зарычал в мою сторону: «Сейчас я тебя и сведу с ума!» И лучше бы я не видел его. А увидел я, как пасть его стала огромной, в пол-лица, и волной отбросило меня, швырнуло далекодалеко…

– А дальше? – спросил Долгополов, но уже куда спокойнее. – Вспоминай, Коломойкин, что было дальше? Ну?

– А что вспоминать? Я все помню. Утром меня нашли скотоводы и отвезли в первый попавшийся по пути медпункт, оттуда в больницу, но я не помнил себя и только мычал или стращал всех царем Марагадоном… – Он сомкнул веки, и глазные яблоки его так и заходили в стороны, пена выступила на губах. – Я устал, я так устал… – вдруг, захлебываясь, простонал пациент лечебницы для душевнобольных. – Так устал!

– Ну что, ты готов проснуться, Константин Евгеньевич? – спросил Долгополов.

– Готов, давно готов!..

– Тогда проснись, Коломойкин! – шлепнув несчастного по лбу, рявкнул Антон Антонович. – Быстро просыпайся, ворюга!

Коломойкин открыл глаза – в них теплилась мысль. Дикого страха было куда больше, но и мысль тоже присутствовала.

– Вы кто?! – оглядывая окруживших его людей, спросил он.

Крымов и Кассандра немедленно переглянулись. Преображение могло поразить кого угодно.

– О, поглядите, – хмыкнув, кивнул на него Антон Антонович. – Выздоровел!

– Фантастика, – пробормотал Крымов.

– Чудо, – подхватила Кассандра. – Воистину чудо, Антон Антонович.

– Я на него столько энергии угробил, – уморенно выдохнул Долгополов. – Мог бы речку Полушку вспять повернуть и плотву в осетров превратить.

– Да кто вы, кто?! – взмолился Коломойкин. Он дернулся. – И где царь Марагадон?

– Под койкой твоей затаился, – зло пошутил бодрый старик.

– Не-е! – взмолился тот и рванулся в сторону, чтобы посмотреть. – А чё это я пристегнут-то, а? Вы чё, пытать меня решили?

– Опыты мы решили на тебе ставить, – мрачно сказал Антон Антонович. – Жестокие. Медицинские. Послужишь на благо обществу. Сейчас аппарат с электричеством привезут.

– Какие опыты? Зачем электричество? Я не хочу.

– Как это не хочешь? Сам документ подписал и аванс уже получил.

– Не-е! Быть не может!

– Антон Антонович, – с укором посмотрела на старика Кассандра. – Ну что вы? Он же буквально с того света вернулся.

Долгополов поморщился, взглянул на Крымова:

– Можно врачей звать, Андрей Петрович. Пусть порадуются. И пусть сами решают: развязывать им этого мошенника или нет. Нам он уже без надобности.

Не сговариваясь, они оставили ошалевшего больного и двинулись к дверям.

– Вы начальника отделения в себя привести не забудьте, – напомнил ему детектив. – А то мозги-то у него спеклись чуток. Подержите за ручку несчастного. Дайте обратный ход.

– Я ничего не забываю, Андрей Петрович, – расплылся в издевательской улыбке бодрый старик Долгополов. – Подержу доктора за ручку. Нежно подержу.

Когда они вышли из палаты, то сами замерли на месте. С двух сторон коридор был заполнен – стеной стояли врачи, санитары, уборщицы, даже несчастные пациенты из тихих, которым разрешалось бродить туда-сюда по коридорам. Один только совсем тихо и восторженно подвывал у стены. И вся эта толпа в белых и полосатых халатах смотрела на них.

– Боженьки, – пробормотала Кассандра. – Это что, массовый гипноз? Что же тут было?

– Идем тихо, – сказал Долгополов. – А вдруг они все спятили?

– Я видел такой фильм ужасов, кстати, – совсем тихо процедил Крымов. – Там все поубивали друг друга.

– Да черт с этой осторожностью, смелость города берет! – вдруг пробормотал Антон Антонович и неожиданно бесстрашно направился прямиком в самую гущу – к заведующему отделением Старостину.

Тот, бледный и немного напуганный, даже попятился назад.

– Вашу руку, доктор, – сказал профессор Умнов, поймал и крепко сжал кисть оцепеневшего врача. – Пациенту Коломойкину лучше, теперь он в вашем распоряжении.

– Лучше? – осторожно переспросил заведующий. – Насколько лучше?

– Как заново родился. Только золотишко ему не показывайте – вновь одуреет. – И громко добавил: – Всем не хворать!

Их провожали разными взглядами: испуганными, недобрыми, благоговейными. Выходя из клиники, они догадывались, что как бы там ни было, но молва о трех кудесниках еще долго будет жить в этих стенах.