Шор молча ткнула пальцем в стул, заняла свое место за столом. Некоторое время она демонстративно изучала документы, делала пометки — создавала видимость работы, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Все это время Серебровский сидел с видом святого, по ошибке отправляемого на сковороду.

Паша. Ох уж этот Паша. Когда ж виделись-то последний раз? Вроде бы еще до войны? Да. И ведь почти не изменился. Впрочем, такие северные черти не стареют, ложатся в гроб в полной неизменности.

По-прежнему породистое, гладкое лицо, лоб высокий, без морщин, лишь заметнее стала складка меж бровей и самих бровей асимметрия — одна приподнята, как в немом высокомерном вопросе, — она всегда была, но стала неприятней. Как у умничающего наглого мальчишки.

Глаза тоже прежние, большие, но наполовину скрыты веками и смотрят по преимуществу вниз. Нос кривится на сторону — получил-таки от кого-то наконец, давно пора. Зато верхняя губа по-прежнему вздернута, как у балованной барышни, и углы рта курьезно приподняты, не провисли шнурками вниз, как у многих с возрастом. И по-прежнему весь накрахмаленный, отглаженный, неимоверно славный. Он всегда был невыносимый чистюля — внешне. Интересно, как со внутренней чистоплотностью теперь?

Раньше было очень плохо. Паша, ее выкормыш, любимый ученик, талантливый хирург, смелый ученый, проявил себя бездушным чертом, бессердечным наблюдателем. Черствое, заплесневелое существо.

Маргарита отложила бумаги, глянула прямо, зло:

— Итак, откуда?

Паша смиренно доложил:

— С Дальнего Востока, — и тотчас подчеркнул: — Я не по своей воле. Я не знал, что… ну что несчастье с клещами у вас тут. Я никогда бы не решился…

— Кто тебя спрашивает?!

— Вы ведь злы на меня, да?

— Да.

— До сих пор?

— Что-то изменилось во врачебной морали?

— Нет, ничего, но ведь война…

— Война что-то изменила в морали?

— Во мне изменила. Потому я надеялся на снисхождение, да… впрочем, вот рекомендации, характеристики. — Он потащил из внутреннего кармана пиджака разнообразные листки, какие-то без разрешения выкладывал на стол, какие-то протягивал, чуть ли не с мольбой.

Шор смотрела молча, уложив подбородок на сплетенные пальцы, — и Серебровский сник, повесил голову. «Надо же, седины не видать и волосы не поредели. Где он отсиживался все это время?» Маргарита потерла переносицу, заговорила, глядя в сторону:

— Бумаги могут подтвердить лишь то, что ты по-прежнему способен выставляться в лучшем виде.

— Не только выставляться.

— Заткнись.

Он подчинился. Она резко встала, отодвинув стул:

— Серебровский, ты интригами пробрался ко мне на кафедру, обойдя более достойных соискателей.

— Да, но потом вы меня хвалили.

— Повторяю: ты талантлив, — двусмысленно подтвердила она.

Маргарита подошла к окну, достала из кармана сигарету. Серебровский метнулся, выхватил зажигалку — красивую, черную с золотом, почему-то смешался, спрятал ее. Достал спички. Его пальцы, мелово-белые, идеальный инструмент хирурга, который всегда при себе, дрожали так, что женщина придержала их. Прикурив, Шор резко спросила:

— Что, так и осталось? Хронический?

— Да.

— Пьешь?

— Нет.

Маргарита, усмехнувшись, выпустила дым в сторону, продолжила:

— …И тебе показалось мало просто влезть на кафедру. Ты нацелился на наше семейство. Ты принялся очаровывать мою дочь.

— Маргарита Вильгельмовна…

— Девятнадцать лет.

— Я настаиваю на том, что не виноват. Но вы…

— Нет, не верю.

Серебровский проговорил тихо, упрямо:

— И все равно я не виноват. И это было до войны. Я воевал, попал в плен, бежал, потом оказался в лагере. Я не жалуюсь, но получил свое, полную шапку. А вы сейчас больно препарируете прежнего.

— Не смей мне указывать, что делать.

— Обо мне нынешнем вы ничего не знаете.

— Это-то и пугает.

— И штрафники исправляются.

— Штрафники не исправляются, они искупают вину кровью.

Серебровский вздохнул:

— Искупил ли — не знаю. Но я работал в лагерном лазарете, когда начался мор. «Ускоренная убыль» — так это проходило по отчетам, само собой, «невыясненного происхождения» — кому это интересно. Коновал умер одним из первых, я остался в единственном лице — и фельдшер, и медбрат, и патологоанатом.

— Какая обширная практика.

— Очень злая ирония, — мягко заметил Серебровский. — Но позвольте добавить: я и сам чуть не умер, ведь меня некому было выхаживать. Я гнил на сене под шинелькой и, знаете, думал о вас…

— Польщена.

— …о том, как вы рассказывали про умирающего Пирогова. Представьте, я умирал и записывал. Лихорадка жрет, ползет от пяток к сердцу, а у меня ни страха, ни мыслей, только чистое наблюдение. Вот вирус прокладывает дорожки по нейронам, как червяк по древесине. Вот один участок мозга отключается — и я перестал узнавать лица, вот другой — я забываю слова, вот третий — рука уже чужой предмет. Я почти разрушился — и все равно вернулся…

Маргарита прервала:

— Ошибаешься. Ты сдох и разложился, и давно.

— За что же вы так…

— За все. И за дочь. И за Настю. Ивлеву, помнишь такую?

Он уронил голову:

— Да. Вы правы, вы, несомненно, правы.

— Да, я права. Ведь это ты, ты подговорил ее опробовать твою чудо-сыворотку.

— Так я и себе ее ввел, — напомнил он, — ведь была необходима выборка, чтобы были данные о проводимости и у женщин…

Маргарита не выдержала:

— Заткнись! Ты стоишь передо мной, ждешь признания? Ты жив и здоров, только ручки трясутся, а она лежала в параличе до сорок второго! Бомба угодила в дом, мать скончалась от разрыва сердца, Настя — от голода.

— Я не знал.

— Золотая девочка, талантливей, умнее, честнее тебя — ее нет, а ты целехонький, жаждешь аплодисментов.

— Я жажду прощения. Я хочу работать и заслужить его… но все вздор. Так. — Он встряхнулся, заговорил уже по-иному: Я вас не убедил — и точка. Понимаю. Такое не прощают и не забывают. Теперь вот что: вы вправе подать докладную, меня отзовут. Взамен никого нет. И Знаменскому, который меня рекомендовал, не поздоровится — а ведь он для нашего дела весьма полезный человек. Толкач, извините, до мозга костей.

Хотелось одного — отхлестать по щекам так, чтобы заткнулся и не смел больше рта своего раскрывать. Но главврач Шор не дура. И Паша кто угодно, только не дурак. И не болтун. И потому она молчала.

— Никого не пришлют, — повторил Серебровский, — все, сказанное вами, — ваше субъективное ко мне отношение. Повторить этот монолог в управлении вы не сможете — вы и себя тем самым запятнаете. Я же был ваш аспирант.

Много всего горело на языке, лежало под сердцем, нарывало все эти годы. Но, во-первых, он был прав. Во-вторых, снова по коридору топали, а вот и заколотили в дверь:

— Маргарита Вильгельмовна, вы тут?

Сгоряча она ответила резко:

— Где ж еще! — но тотчас спросила: — Что случилось?

Старуха Лия из-за двери доложила:

— Ничего нового. С тем же.

— Состояние?

— Нестабильные.

Шор, открыв шкаф, бросила Серебровскому халат:

— Переодевайся и за мной.

«Посмотрим, не осталось ли что полезного от “того” Паши», — и она все-таки пропустила его вперед по коридору, точно давая фору.