На колесиках, точнее, на каталке ехал продолговатый ящик, с высокими бортами, сверху крышка — на две трети такая же вишнево-черная, на одну светлая, прозрачная. И конечно, не сам катился гроб, как и говорил честный мальчишка. Везли каталку двое — в одном запросто узнавался Знаменский, другой — его неоднократно виденный лопоухий шофер, вроде бы Глеб. Оба в гражданском, оба в темном. Ничего эдакого.

«Ну это как посмотреть — ничего эдакого. К чему это все? Почему ночью? И почему в главный корпус? И что это за тележка? И знает ли Наполеоныч?..» Ответ на последний вопрос вышел сам собой. То есть сам начлаг вышел, они все вместе, подхватив «гроб», подняли его вверх по ступеням крыльца.

Дальше Оля уже не видела, было рискованно высовываться. Лишь слышно было, как мягко захлопнулась входная дверь и как колесики скрипят уже по дощатому полу.

«Интересно, куда это, в медпункт? Или в столовую? Какой-то особый продукт привезли или, наоборот, препарат?..» Но тут стряслось такое, отчего Оля чуть не взвизгнула — и то промолчала только потому, что сердце ушло в пятки.

Буквально в нескольких шагах от нее возникла черная фигура — та самая, высокая, с бледной маской вместо лица, и провалы на месте глаз были уставлены прямо на Олю, в упор. Как она ее раньше не увидела?! И эта штука смотрела туда, где скрипел «гроб», и белой морды ее видно не было.

«Она вообще настоящая?» — рука сама потянулась дотронуться, но тут складки одежды «дамы» зашевелились, разошлись — Оля в ужасе увидела, что там, под ними, пустота — и ничего нет. Или такое черное в белых звездах, что накалякали в стенгазете.

Но нет, из-под тьмы ткани появилась рука — настоящая, страшная, костлявая и синеватая, а в ней был зажат ствол.

Пистолет. Или револьвер. Не было времени классифицировать.

Ольга бросилась бежать сломя голову в темноте, спотыкаясь о корни. Гладкая подошва тапки поехала по траве, сырой от росы, и Оля плюхнулась на землю. С перепугу показалось, что эта черная нежить бесшумно летит к ней, вот-вот охватит, задушит.

Схватили, и сзади. Ладонь зажала рот, не давая разжать губы, другая ухватила за пояс — точь-в-точь как недавно Светка, теперь дергалась Оля, кусалась, пиналась, а ее тащили, тащили, иногда и вовсе отрывая от земли. Воздуха не хватало, саднило легкие, губы затекли, дышать было нечем, ведь ладонь широкая, зажимала и ноздри — и вот, когда Оля уже готова была потерять сознание, сквозь звон в ушах услышала такое родное, знакомое:

— Не дергайся! Голову оторву.

Колька.

Пропали ярость, ужас — все разом, осталась дикая радость и вата в коленках. Хотелось одновременно треснуть ему по шее, плакать, ругаться, прыгать от счастья, но, когда Колька разжал руки, Оля только вцепилась, вжалась так, что он пошатнулся. Он и сам стиснул ее так, что чуть косточки не хрустнули, целовал, куда придется, гладил, зарываясь носом в растрепанные волосы. И само собой, привычно ворчал:

— Делай сюрпризы тебе — жив не останешься. А вот в окно бы к тебе полез — небось вообще бы пристрелила.

— Как ты вообще сюда пробрался? И зачем?

Он изобразил, что обиделся, даже чуть по корме шлепнул:

— Свинство. Как это «зачем»? Мириться. Я тебя сто лет не видел… А как — ну ясно, через калитку тихоновскую.

Оля прыснула:

— Да ладно!

— Вот и ладно. Забор-то нарастили, а калитка как была на вертушке, так и осталась. Так, — Колька, вздернув руку, глянул на запястье, — по времени скоро валить надо будет, так что пошли, что ли?

— Куда?

— Как куда? К Мур-мурочке.

…После того, как девчонки переселились в спальные корпуса, тихоновский бывший дом тосковал запертый, с закрытыми же ставнями, техничка почему-то не открывала их. Колька, достав ключ из «тайного» места (под ковриком), по-хозяйски отпер — и стало понятно, что жизнь там все-таки шла. Неопрятная, но все-таки. Мебель — черный диван, обеденный стол, табуретки. Остался и «хозяйственный» стол, на который при въезде поместили керосинку, кое-какие припасы — соль, крупа, масло, — определили кастрюли-сковородки-чайник. Готовить в помещениях было строго запрещено, да и кормили от пуза, но, во-первых, мало ли, во-вторых, а вдруг ночью чаю захочется.

Все это осталось, но было такое замызганное жиром, грязное до ужаса, ножи ржавые, коробки мятые — ужас. Оля, проведя пальцем по столешнице, сказала:

— Фу. Это кто же тут так насвинил?

— Это не я точно, — заверил Колька.

— А кто же тогда? Я к тому, что мы тут, когда въезжали, все отдраили.

— Мне-то почем знать? Может, вон, нечисть в мансарде.

Оля, сбитая с толку, переспросила:

— Что-что?

— А вот.

В углу тосковала давно покинутая швабра, Колька взял ее и хулиганским образом два раза стукнул древком в нависающий потолок. Откуда-то сверху донесся глухой, неразборчивый гул, ругань, что-то упало на пол, рыча, покатилась бутылка. Все стихло. Оля благоговейно шепнула:

— Кто там?

— Я думал, ты знаешь. Кто-то из ваших. Сидит, только булькает да песни мычит.

— Можно посмотреть? — подумав, спросила она.

Колька, ставя чайник, рассеянно дозволил:

— Да иди, если интересно. Оно вроде не кусается.

Оля, поднявшись по лестнице, прошла на густой запах, осторожно приоткрыла дверь — за ней оказалась просторная, должно быть светлая комната, в которой было невообразимо грязно. Воздух стоял густой, тяжелый, состоял не из кислорода-водорода, а паров сивухи, пота и какой-то жуткой кислятины. На койке валялась какая-то куча тряпья, прикрытая синим халатом, рядом на полу — чтобы далеко не тянуться — стояла початая бутылка и грязная тарелка, на ней надкусанная буханка и что-то вроде раздавленного огурца.

Оля, прикрыв дверь, спустилась. Колька полюбопытствовал:

— Ну и кто это? Знакомы?

— Похоже, что да. Но я не уверена… так, погоди, — Ольга, забывшись, поскребла за ухом, — если эта техничка тут, то кто там?

Колька подумал, признал, что не знает, и заметил:

— Я вообще думал, что вы тут, а вы где-то там.

Ольга вкратце пересказала историю с переселением в спальные корпуса, Пожарский поставил диагноз:

— Все дурь. От безделия и очень сытной пищи. — И, тотчас выложив на стол пряники, пригласил: — Давай чаю треснем, а то мне бежать скоро.

— Куда и зачем?

— Да вот как раз насчет продуктов. Разъяснить крысу одну надо, из ваших…

Оля, не сдержавшись, провела рукой по его жестким волосам, притянула к себе, чмокнула в щеку (соскучилась ведь ужасно). Колька смутился было, но настаивал:

— Ну да, крысу. Глеба, шофера, знаешь?

— Имя знаю.

— Во-о-от. На. — Колька протянул чашку с чаем. — Он, подлец такой, продукты отсюда тырит и на сторону толкает.

— Какие?

— Гематоген да гранаты.

— Вот подлец. Уверен?

— Ну да. Санька-то со своей голубятни много что видит, и что ящиками тащит, туда-сюда, ну и еще и это… безобразие.

Пожарский почему-то отвел глаза, поболтал ложкой в чашке.

— Коль, ты бы говорил толком, — попросила Оля, — а то тебе вон куда-то надо, а у меня пионеры там одни.

— Да че говорить-то. Видел Санька, как лахудра, сестра его, к вашему главному туда-сюда лаптями загребает, как на танцы. Скандалят на балконе.

— Пакость какая, но это мы прекратим, — заверила Оля, — я ей такое внушение сделаю — неделю ходить не сможет. Только Яшку сюда не пускай. И да, можешь его успокоить. Тут не шуры-муры. Светка решила в доктора податься, вот и ходит за Наполеонычем хвостиком, пример берет, так сказать.

— Он и так не пойдет. Он гордый.

— Ты про Глеба начал.

— А, ну Саныч Маслова заловил с дефицитом, как всегда — сделал внушение «ай-ай-ай, как не стыдно» и отпустил. А Пельмень, ты ж знаешь, он идейный, тотчас завелся: что за падла у детей тырит. Взяли Витьку в оборот, он поплыл и сдал Цукера. Ну мы и… — тут Колька смутился, хрустнул пальцами.

Оля охнула:

— Господи, опять?!

— Мы не больно, — успокоил он, — исключительно для воспитания. Только он потом побожился, что у детей не тащил.

Гладкова восстановила хронологию:

— Вы его сначала изметелили, а потом расспросили?

— Так само получилось. Спустились к нему в подвал, а там ящик, половина гематогеном забита, половина — гранатами.

— Ну вы и…

— Мы и, — признал Колька, — но как только он юшку утер, то все и объяснил. Пока подполкаш его добро наносил, Глебушка у Цукера в подвале торчал, и в пух проигрался. Кое-что деньгами отдал, часы там, а оставшееся, сказал, сегодня отдаст, на перекрестке со старой дорогой, как назад поедет.

— Ага, ага… а когда он назад поедет?

— Вроде бы через три четверти часа уже должен, — Колька снова глянул на запястье, — мужики там уже, и мне надо поспеть.

— Хорошо. А самого-то Знаменского вы куда девать собираетесь? — поинтересовалась Гладкова. — Попросите выйти из машины и в сторонке постоять?

Колька встревожился:

— А он что, с ним, что ли?

— С ним, сама только что видела.

— Да, хреновенько, — признал Пожарский, — Цукер-то сказал — Глеб поедет — передаст, мы и решили…

Он не договорил: за окном грянул выстрел. Крики, возня, топот — и второй выстрел. Потом все стихло, только бесновался, с лая на вой, Карай на цепи.

Колька решил быстро:

— Сидеть здесь.

— А ты?!

— Сидеть, я сказал. Чай пей.

Захлопнул за собой дверь, нагло ее запер и смылся! Да, не всегда так скоро получаешь то же, что только что выдал другому…

Ольга подергала одну дверь, в бывший кабинет — заперто. Ткнулась в следующую, с книгами — та же история. А даже если и нет — никакой разницы, ставни-то закрыты снаружи. Хоть в печь лезь. На всякий случай она отодвинула заслонку — и тотчас закрыла. Нечищено тут, и о-о-о-очень давно.

«С балкончика попробовать? А что, пожалуй». Оля осторожно, стараясь не скрипеть, поднялась по лестнице на мансарду, подергала ручку — ага, дверь на балкончик открыта, но высоко. Где-то должны были остаться запасные простыни, но где? Пока она соображала, нечистая рука сжала плечо, что-то холодное ткнулось между лопаток. Смутно знакомый голос приказал негромко:

— Стоять столбом. Ни звука.