Я зажмурилась. Бывают дни, когда жить не хочется. Зуб болел нестерпимо. Боль пронизывала всю нижнюю челюсть, раскаленным гвоздем протыкала язык и волнами растекалась внутри головы, словно мозг окатывали кипятком из чайника. Раствор соды был одинаково безвкусен и бесполезен. Почему сода? Кто сказал, будто она помогает? Мама сказала. Каждый раз, когда я прокатывала мерзкую водицу во рту, в зуб словно втыкали раскаленную иголку. И кто придумал называть его зубом мудрости? В чем там мудрость? Сплюнув, я опустила стакан на край раковины и вытерла губы полотенцем. Сама виновата. Надо было следить за зубами, надо было ходить к стоматологу, чтобы он шатал их по очереди своим чудовищным загнутым гвоздем и решал, где пора сверлить… Надо было, надо было, надо было… А если я с детства боюсь стоматологов больше, чем зубной боли?

Завтра мне это предстоит с самого утра – короткая скорбная очередь, металлический грохот инструментов в лотке, от которого обрывается сердце, зловещее маленькое солнце, пробивающее сквозь глазное дно прямо на дно души… Затем вот это деловитое без пауз: «Алла, подготовь два кубика чего-то-там-каина, РОТ НЕ ЗАКРЫВАЕМ!» А затем появится длиннющая игла, которая вопьется с протяжным хрустом в такое сокровенное и чувствительное место десны, куда ты стеснялась касаться даже ложкой… Я с остервенением помотала головой, отгоняя страшное видение, а зуб в ответ ожил и заныл, словно нерв уже наматывали на сверло бормашины… Проклятье, ну почему я? Почему мне? Почему нельзя попросить кого-то другого сходить за меня к зубному?

И в этот момент я впервые услышала голос. Он был тихим, даже каким-то смирным. У него был странноватый акцент. Каким он был, этот голос? Наверно, мужской. Наверно – потому что я так и не смогла узнать о нем ничего конкретного. Какой-то очень обычный это был голос, как у случайного прохожего. Только почему-то раздавался прямо в моей голове.

– Вы слышите меня? – повторял голос. – Вы слышите меня?

– Слышу, – удивленно откликнулась я.

– Спасибо! – обрадовался голос, словно не надеялся на ответ. – Вы можете отвечать тоже мысленно, – добавил он.

– Кто вы? – Я постаралась произнести фразу мысленно и отчетливо.

– Я… – Голос слегка смутился, словно подыскивая слова. – Я ваш друг.

– Я вас знаю?

– Нет, что вы! – заверил голос. – Мне… ну, можно сказать, вас порекомендовали. У меня к вам предложение: вы не будете против, если вместо вас схожу к зубному я?

– Что? – опешила я.

– Я сейчас все объясню! – Голос торопился, словно боясь, что я каким-то способом прерву наш разговор. Хотя, понятное дело, ни хлопнуть дверью, ни бросить трубку я не могла. – У вас болит зуб, он будет болеть всю ночь, а утром вам ехать к стоматологу, и потом весь день ходить с ноющей десной и парализованной щекой. Зачем вам это? Давайте я проживу это время за вас? В вашем теле?

– А я где буду?

– А вы будете как бы спать, – поспешно заверил голос. – Вы не волнуйтесь, я обладаю многофункциональностью. Я все буду делать за вас в точности, как вы это делаете обычно.

– Что, и визжать у стоматолога?

– В известной мере.

– И всхлипывать, чтоб слезы катились?

– Немного – для вида. Я знаю, как бы вы себя повели, потому что буду пользоваться вашей же памятью. А когда вы проснетесь, тоже все будете помнить. Если вам моя работа понравится – возможно, вы пригласите меня снова?

– Кажется, так сходят с ума, – пробормотала я вслух.

– Тогда точно соглашайтесь! – нелогично, но убедительно поддержал голос. – Вы же ничего не теряете!

– Хорошо, – сказала я.

И на всякий случай ущипнула себя за руку, чтобы что-то проверить. Я знала, что есть такой способ, но что именно так определяют, не помнила: то ли сумасшествие, то ли сон, то ли просто приводят себя в чувство. Ногти впились в руку, и стало больно. Но удалось ли мне что-то проверить, я не поняла.

– Спасибо! – обрадовался голос. – Ну, я тогда приступлю…

Последнее, что я услышала, – стук в дверь ванной и ворчливый мамин голос:

– Анюта, ты там полощешь или по телефону разговариваешь?

* * *

Когда я проснулась, стояло утро. Я лежала в кровати, солнце било сквозь тюлевые занавески, а на тумбочке пиликал будильник, живущий в мобильнике. Или мобильник жил в будильнике? Уже не поймешь. «Многофункциональность» – вспомнилось мне слово, и следом в памяти всплыл вчерашний – уже позавчерашний! – разговор, а за ним – все события вчерашнего дня.

Это оказалось удивительным чувством – копаться в собственных воспоминаниях, которые не твои. Почти как смотреть кино с собой в главной роли. Минувший день лежал перед моим внутренним взором, я могла его мотать туда и обратно, как кинофильм, нажимая паузу и рассматривая остановившиеся кадры. День был прожит правильно, хотя прожила его не я.

Память сохранила не все: как я ждала автобуса и как ехала домой, помнилось смутно. Зато хорошо запомнилось, как перед домом зашла в наш новенький бутик и долго со вкусом мерила дивные перчатки. Но не купила, решив сделать это в другой день, когда буду в себе. А зря – перчатки были хороши, могут раскупить. Но мой незнакомый друг решил не брать на себя такую ответственность.

Плохо запомнилось время в кресле у стоматолога – то ли неизвестный друг постарался его стереть из памяти, то ли мне не слишком хотелось вспоминать. Зато живо помнился симпатичный парень из очереди в кабинет, с которым мы, оказывается, легко познакомились, живо побеседовали и даже обменялись телефонами. Я рассказывала, как страшно боюсь зубных врачей, и он со смехом признался, что тоже их боится с самого детства, но что делать? Его звали Андрей, по образованию искусствовед, а работал механиком в кинотеатре.

Остаток дня тоже запомнился хорошо: я светски беседовала с мамой, спокойно реагируя на ее обычные поддевки, смотрела телевизор, немного попереписывалась с Эдиком. Переписку нашу я тут же нашла в мобильнике – нормальные ироничные сообщения, очень в моем стиле. Вот только тот, кто был в моем теле, никаких волнений по поводу Эдика не испытывал, и от того переписка вышла особенно удачной. «Ты сегодня в ударе!» – написал мне Эдик. Затем ровно в восемь я звонила начальнику, сообщив, что зуб вылечен и завтра я выйду в бухгалтерию как обычно. Черт возьми, я даже аккуратно завела будильник на семь тридцать, а одежду разложила стопочкой! Вспомнив о будильнике, я вскочила на постели: на просмотр воспоминаний ушло больше часа. Ругая себя за несобранность, я заметалась по комнате и вскоре окунулась в обычную жизненную суету.

Осталось неясным, услышу ли я когда-нибудь тот голос и смогу ли его как-то отблагодарить? Что для этого надо сделать? Запустить второй зуб мудрости? Ответ на эти вопросы я узнала только через два месяца.

* * *

Андрей предложил меня проводить, но я отказалась. И очень зря. Этого типа я увидела, когда свернула на бульвар. Мне он сразу не понравился. Плюгавенький мужичок сидел на скамейке под фонарем, а на коленях у него лежала кепка. Но исходила от него какая-то эманация мерзости. Вскоре я заметила, что он идет за мной, и ускорила шаг. И сразу услышала за спиной топот и хриплое дыхание. Бросилась бежать, но куда убежишь на каблуках в два часа ночи по безлюдному бульвару? Почти безлюдному: какой-то парень с рюкзаком прошел мимо нас, так старательно отворачиваясь, словно сдал себя кому-то пожить, а жилец не смел рисковать физическим лицом. Да какая-то бабка, шатавшаяся в кустах, пьяно проорала из конца аллеи: «Бегают, бегают, сами не поймут, чего бегают»…

Плюгавый был яростен и неразговорчив: когда каблук подвернулся и я грохнулась на асфальт, он больно схватил меня за плечи и поволок в кусты. А когда я закричала, зажал мне рот, а другой рукой начал душить – не сильно, но мне в тот момент показалось, что насмерть. Я продолжала биться и сопротивляться, и пальцы на моем горле сжимались все сильнее…

– Разрешите мне? – вдруг ясно прозвучал в голове голос.

* * *

Проснулась я утром в своей кровати, поняла, что жива, и сразу полезла в память посмотреть, чем все кончилось. Кончилось все на удивление легко: сопротивляться я прекратила, обмякла – и маньяк тут же отпустил горло. Некоторое время он мешкал и копошился – то в своей одежде, то в моей, и непонятно было, что он хочет, то ли грабить, то ли все-таки насиловать, то ли просто растерялся. Прошло несколько томительных минут, и вдруг на аллее появилась милицейская машина, лениво катящаяся по брусчатке со скоростью пешехода. Плюгавый тут же исчез. И больше не появился, хотя машина проехала мимо кустов и удалилась, ничего не заметив. Дальше в памяти с удивительной резкостью сохранилось, как я дошла до дома, изучила себя в зеркало и даже подержала на шее тряпочку, смоченную холодной водой, чтобы не осталось синяка. А затем тихо прошла в мамину комнату, стараясь ее не разбудить, накапала в стаканчик то ли валокордина, то ли валерьянки и легла спать. Удивительное спокойствие!

Все это пронеслось в памяти мгновенно, а в следующий миг я услышала голос – он все еще был со мной.

– Простите, – начал он вежливо. – Я решил попрощаться и извиниться за вчерашнюю поспешность. Мне показалось, что вам было очень неприятно вчера жить, и я вмешался.

– Спасибо! – мысленно поблагодарила я как можно отчетливей. – Вы меня вчера просто спасли! Скажите, как мне вас отблагодарить?!

– Ну что вы, какая благодарность? – удивился голос. – Спасибо вам, что дали мне прожить за вас еще один прекрасный вечер.

– Я бы не назвала его прекрасным, – мрачно возразила я.

– Любой момент жизни прекрасен, – ответил голос слегка печально. – По крайней мере, для нас. Видите ли, там, где я живу, жизни фактически нет.

– А где вы живете? – жадно спросила я.

– Боюсь, не смогу точно объяснить, – вздохнул голос. – Вам будет проще считать меня существом с другой планеты, из другого мира или другого времени. Это верно лишь отчасти, но других слов у вас в языке пока нет.

– А могу я вас считать своим ангелом-хранителем? – спросила я.

– Конечно! – охотно подтвердил он. – Но это тоже не совсем верно – ведь я не могу вас ни от чего сохранить, я только готов прожить неприятные моменты вместо вас. На вашем языке правильнее будет называть меня гастарбайтером.

– Какой же вы гастарбайтер? Вы же не получаете денег за работу.

– Я получаю возможность прожить за вас маленький кусочек настоящей жизни. Поверьте, для меня это очень много значит – там, где живу я, ничего похожего нет. У нас очень и очень плохо с жизнью. И то, что для вас – неприятный день, для нас – просто счастье. В самом деле, ну что это такое – зубная боль или городской насильник?

– Это отвратительно!

– Для нас, – вежливо повторил голос, – даже такие дни – щедрый подарок. Мы готовы жить за хозяина все те утомительные, неприятные, больные и грязные дни, которые вы сами прожить не хотите.

Я задумалась.

– А вас – много?

– Да, – вздохнул он, – увы. Нас очень и очень много, и на всех жизни не хватает. Вы бы ужаснулись, если бы знали, в каких условиях живем мы. На вашем языке это жизнью назвать нельзя вообще. Но мне наконец выпало опекать вас. Было очень сложно добиться этого права, пришлось много чем пожертвовать, а после я стоял в очереди почти вечность и уже не надеялся, что мне выпадет такой шанс. – В голосе появились нотки гордости, но он смутился и поспешно добавил: – Если я вам не нравлюсь, если вам кажется, что я неискренен с вами или недобросовестно прожил за вас день – вы в любой момент можете меня выгнать! И на смену тут же придет новый. Поэтому я очень хочу, чтобы вы остались довольны.

– А у других людей тоже есть… гастарбайтеры? – догадалась я.

– Да, – ответил он, – у большинства окружающих вас людей тоже есть свои гастарбайтеры. Некоторые даже просят пожить за них не только в неприятные дни, но и просто в дни скучные. Есть гастарбайтеры, которые живут неделями, месяцами, даже годами. Бывает, знаете, сидит человек в тюрьме, сидеть ему долго…

– Странно, что я об этом ничего не слышала… – пробормотала я вслух.

– Ну кто же станет это рассказывать? – удивился голос. – А если расскажет – сами понимаете, ему прямая дорога в психушку. А там так скучно и неприятно… Для вас, конечно, – поправился голос. – Нам от постояльцев очень много просьб поступает.

– Что-то я слышала про людей, которые жалуются на голос внутри головы! – вспомнила я, и тут мне пришла в голову другая мысль: – Скажите, а можно как-то понять, человек сам перед тобой или это гастарбайтер?

Голос не отвечал долго – видно, задумался.

– Точно определить я сам не смогу, – ответил он наконец. – Гастарбайтер во всем старается поступать так, как делает хозяин обычно. Поэтому когда живет гастарбайтер, человек выглядит очень обыкновенно, очень буднично, даже чересчур. Но есть один верный признак: гастарбайтер не сделает никаких резких поступков, ничего не поменяет и не примет никаких судьбоносных шагов. И если надо принять важное решение, всегда попросит время на размышление – до прихода хозяина. Ведь если он ошибется – сами понимаете, Анна, хозяин рассердится и выгонит его навсегда…

– Скажите! – оживилась я. – А как можно вас позвать?

– Ой, – поспешно откликнулся он, – я так старался не показаться навязчивым, что забыл с вами обсудить этот важнейший вопрос! Вы можете позвать меня в любую минуту – придумайте какой-нибудь знак или кодовое слово, которое произнесете мысленно. Или пальцы скрестите.

– Я позову вас вот так… – Подняв левую ладонь, я сжала ее в кулачок, обхватив большой палец, – как в детстве, когда волновалась.

– Спасибо вам большое! – откликнулся голос. – Конечно, зовите меня, всегда буду рад! До свидания.

И он умолк. Я еще немного посидела в задумчивости – на душе было очень легко и спокойно. Забытое детское счастье, которого в детстве не ценишь: знать, что в любой момент достаточно позвать, и придет помощь.

Я подняла левую ладошку и сжала большой палец в кулачке.

– Здравствуйте снова! – послышался голос.

– Я просто хотела вас еще раз поблагодарить, – ответила я. – Но я даже не знаю вашего имени…

– У нас нет имен, – объяснил голос. – Называйте меня просто Анна, как и вас.

– Спасибо, Анна, – ответила я, – очень тебе благодарна. В качестве благодарности – хочешь прожить за меня пару дней?

* * *

Так дальше продолжаться не могло – это понимали и я, и Эдик. Наверно, о чем-то догадывался и Андрей. Даже мама неожиданно проявила такт и перестала меня допрашивать, хотя смотрела грустно. Это был тупик, отношения следовало безжалостно рвать. Причем, как я теперь понимаю, – еще четыре года назад, когда я была наивной студенткой. Но я понимала, насколько этот разговор окажется болезненным – и для меня, и особенно для Эдика. Странно ведь, как поменялись мы ролями за эти четыре года. Смешно вспомнить: ведь когда-то я плакала, сидела сутками у телефона, ждала его звонков. А Эдуард Степанович не звонил – у него же работа, семья, лекции… Теперь Эдик совсем сошел с ума, забрасывал меня сообщениями, требовал встреч, даже вдруг заказал доставку цветов на дом. Надо же – ни один мужчина не заказывал мне на дом цветы. Последней каплей стал звонок в час ночи, когда Эдик сообщил, что ушел из дома, бросив жену, и подает на развод. И все ради меня. Ирония судьбы. О чем он думал все эти четыре года? А о чем думала я?

Надо было все решить. Но как это сделать – я не представляла. Кошмарная сцена даже начала мне сниться: мы назначаем встречу в ресторане, Эдик приходит с огромным букетом, заказывает лучшее вино – он же у нас эстет, – вынимает красную бархатную коробочку, перевязанную ленточкой, и многозначительно кладет на стол передо мной. И смотрит на меня, смотрит с нежностью, потому что понимает, что это наша самая важная встреча. Но еще не знает. А я вижу, как он постарел, как измотаны его глаза, как много седины появилось в заносчивой профессорской бородке. Опускаю взгляд и тихо сообщаю: «Эдик, прости, но между нами все кончено…» Или нет, не так: «Эдик, я пришла сказать, что люблю другого…» Или просто: «Давай останемся друзьями?» И тут у него открывается рот, а веко начинает подергиваться. И он говорит шепотом: «Аня, это ведь шутка?» Или, наоборот, вскакивает, роняя стул: «Как?! Почему!? Что случилось?! Все же так было у нас хорошо? Ну скажи, ведь у нас все всегда было хорошо?!» Или просто: «Я в это не верю!» Или швыряет букет мне в лицо… хотя нет, букет уже у меня в руках. Тогда вырывает букет из моих рук, бросает на пол и кричит, багровея: «Шлюха!!! Проститутка!!! Как ты могла?!! Я ненавижу тебя!» А потом лицо его заливает бледность, он приходит в себя и шепчет: «Анюта, прости меня… Что мне для тебя сделать?! Скажи, что я должен сделать?! Я сделаю все, что хочешь! Что я должен сделать?»

А я? Я что должна сделать? Сказал бы мне кто… Я нервно покусала губу и сама не заметила, как левая рука сложилась в кулачок. Решение оказалось удивительно простым.

– Здравствуй, Анна! – тут же откликнулся голос.

– Здравствуй, Анна, – ответила я. – Сегодня вечером позвони Эдику и назначь встречу. Завтра встреться с ним, скажи, что между нами все кончено. Постарайся быть с ним мягче, но решения не меняй и надежд не давай. И еще… – Я вздохнула. – И еще даю тебе три дня… нет, целую неделю! На все те истерики, которые он будет устраивать. Советую отключить мобильник. Справишься?

* * *

Дни тянулись друг за другом нескончаемой вереницей, как кадры кинолент в рубке Андрея. Мы сняли квартиру и стали жить вместе, но будни оказались скучны. По-прежнему каждое утро я уходила в офис, садилась за свой стол и составляла бесконечные ведомости, шутливо бранясь с прочими девочками нашей бухгалтерии. Андрей шел на смену или торчал в интернете. Вечером, если у Андрея не было дежурства, мы ужинали вместе, садились на диван перед монитором и смотрели модные сериалы с субтитрами – из тех, что интересно смотреть, но после нечего вспомнить. Андрей не любил их за то, что приходится качать из интернета и смотреть на маленьком экране. Но все равно качал и смотрел. Фильмы, которые крутил его кинотеатр, он тоже не любил – говорил, скучно, однообразно.

Выходные проходили интересней: мы шли в кафе, на концерт или в клуб, а потом обычно у нас бывал секс, хотя в последнее время тоже довольно однообразный.

Если мне становилось грустно, особенно по утрам, когда просыпаешься по будильнику и смертельно не хочется вставать, я складывала руку в кулачок и звала Анну пожить за меня денек-другой. Запрещала я лишь секс с Андреем. Сама не знаю почему, наверно, ревновала. Но мне эта мысль казалась недопустимой. Как реагирует Андрей на отказы Анны – я старалась не выяснять. Потом как-то само получилось, что в будни меня всегда заменял гастарбайтер, а я приезжала лишь на выходные.

Шел обычный воскресный вечер. Позади у нас осталась милая итальянская пиццерия, бутылка шампанского, романтическая прогулка по тому бульвару, который я все еще не очень любила, затем торопливый душ и плавный, без лишних слов, прыжок в постель. И когда все кончилось, когда мы уже отдыхали, когда я лежала у него на плече, задумавшись, то вдруг неожиданно для самой себя спросила:

– Послушай, тебе не кажется, что мы стали жить как-то порознь?

– Почему? – удивился он и приподнялся на локте.

– Не знаю. – Я пожала плечами. – Вроде вместе, но каждый по отдельности.

– По-моему, все нормально, – ответил он.

– Я так не думаю, – грустно сказала я. – Тебе не кажется, что наша жизнь превратилось в какое-то болото?

– Нет, – отвечал он. – Почему?

– Тебе не кажется, что ты иногда живешь будто не со мной?

Я замерла, боясь услышать ответ.

– Нет, не кажется, – ответил он. – Что ты имеешь в виду?

Я помолчала.

– Хочешь, серию посмотрим? – предложил Андрей.

– Нет. – Я качнула головой. – Давай лучше поговорим. Скажи, как ты видишь наше будущее?

– В каком смысле? – удивился он.

– Ну… – Я замялась. – Понимаешь, каждой женщине хочется стабильности.

– Вас не поймешь, – зевнул Андрей. – То тебе жизнь болото, то наоборот – стабильности.

Я посмотрела ему в глаза и решилась:

– Андрей, ты меня любишь?

– Конечно, – кивнул он удивленно.

– Андрей, мы живем вместе почти год, почему ты мне никогда не делал предложения?

Он замялся и отвел взгляд.

– Послушай! – настаивала я. – Давай наконец поговорим. Мы живем вместе, но так давно не разговаривали! Мне уже двадцать шесть, я хочу семью, хочу ребенка… Я тебя люблю!

– Я тебя люблю, – повторил он послушно.

– Если я тебе сама предложу завтра пойти в ЗАГС и подать заявление, что ты мне ответишь?

Андрей мялся.

– Ты меня не любишь? – ахнула я.

– Люблю, – вздохнул Андрей.

– Но не хочешь на мне жениться и не хочешь детей?

– Хочу, – ответил он.

– Так пойдем прямо завтра и подадим заявление!

– Завтра не могу, – пробормотал Андрей. – Завтра дежурство.

– Хорошо, послезавтра, во вторник?

– Давай все обдумаем? – предложил он.

И тут я взорвалась:

– Давай! Обдумай сейчас и ответь мне! Мужчина ты или нет?

Андрей снова отвел глаза.

– Мне надо подумать, – пробормотал он. – Дай мне подумать?

– Сколько?

– Хотя бы пару недель.

– Сколько?! – ужаснулась я. – А почему сейчас ты не можешь дать ответ?

– Сейчас, – сказал Андрей с удивительно знакомой мягкой интонацией, – я не могу. Мне надо обдумать. Смогу точно сказать только в следующем месяце, восьмого числа, как раз будет твой день рождения…

И тут я вдруг все поняла.

– Что, хозяин в отпуске? – желчно спросила я, глядя прямо ему в глаза.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду! – фальшиво ответил Андрей, стараясь не встречаться со мной глазами, а затем протянул руки: – Я люблю тебя и…

– Не трожь! – заверещала я, вскакивая. – Не трожь меня больше своими подлыми руками! Клещами, щупальцами или что там у тебя внутри!!!

– Анечка…

– Будь ты проклят, киномеханик! – Я чувствовала, что по лицу катятся слезы. – Я думала, ты… А ты не только себя, ты и меня сдавал в аренду чудовищу!

* * *

Я думала, что мама устроит сцену, но она встретила меня спокойно – с пониманием и теплом. Взяла из рук баулы с моими вещами, принялась хлопотать на кухне. Со мной творилось что-то странное: слезы то катились, то высыхали, бросало то в жар, то в холод. Я сбивчиво объяснила, что у нас с Андреем все кончено, но подробности расскажу завтра. Мама не стала ни о чем спрашивать, расстелила диван в моей комнате, напоила чаем, заставила зачем-то выпить аспирин…

Она ушла в свою комнату, а я в свою. Выключила свет, легла, но сон не шел, а на душе было невыразимо мерзко. Тогда я встала, прошлась по комнате – своей комнате, с детскими рисунками на стенах, со шкафчиком, набитым любимыми когда-то дисками… Все это казалось теперь не моим – далеким и чужим. Бесцельно пошатавшись по комнате, я вышла на балкон, спотыкаясь о наваленные там корзины. Облокотилась о перила и стала смотреть вниз. Район спал. Отсюда, с девятого этажа, он был виден весь – от бульвара и до трамвайного кольца. Тут была моя школа, там – детская поликлиника, где мне вырвали первый молочный зуб. Слева за корпусами торчал бетонный торец проклятого кинотеатра «Луч»… Мягко светили фонари, шелестела майская листва.

Завтра меня ждала проклятая бухгалтерия, разговор с мамой, а потом опять – будни, будни, однообразные как десять арабских цифр на листках календаря. Я снова посмотрела вниз, а потом вдруг запрыгнула на корзины, перебросила коленку и села на холодные перила, свесив ноги вниз. Далекий двор, наполненный асфальтом, автомашинами и сиренью, плыл подо мной в полумраке и ночных шорохах. Глубина двора старалась ухватить взгляд и дернуть вниз.

«Раз, и все, – сказала я себе. – И хватит».

И я уже почти перевесилась вперед корпусом, но в этот момент раздался голос.

– Анна, – мягко, но торопливо произнес он. – Если вам не принципиально, позвольте мне?

– Что? – опешила я. – Прыгнуть?

– Позвольте мне дожить за вас остальные годы? – Голос снова заторопился: – Вы знаете, все-таки там, внизу, у вас будут очень болезненные минуты. А может, даже часы. И это будет так некрасиво выглядеть со стороны! Соседи будут глазеть из окон, Тамара Гавриловна выскочит злословить, приедет милиция… Потом, вы же стольких людей огорчите! Ведь у вас мама, одноклассники, коллеги, подруги… Эдик будет убит горем, извините, что о нем напоминаю. Ну и Андрей, конечно, огорчится очень, особенно когда вернется и узнает… А я обещаю вам прожить вашу жизнь хорошо! Спокойно, достойно! Вы согласны? Да?

Я задумалась. Терять мне было нечего – для себя я все решила.

– Только будь помягче с мамой, – попросила я. – Скажи, что я ее всегда любила. Хоть мы и ссорились.

Голос молчал.

– Чего же ты молчишь? – спросила я требовательно. – Обещаешь?

– Извини, – печально ответил голос. – Я не могу это обещать. Мамы нет.

– Как это? – не поняла я.

– Она уехала… насовсем. – Голос тщательно подбирал слова. – Там теперь живет гастарбайтер.

– Давно? – спросила я ошарашенно, еще до конца не понимая смысла этих слов.

– Уже четыре года. После той ссоры. Ну, помнишь, когда мама пригрозила, что, если ты продолжишь встречаться с Эдуардом, она жить не будет…

Я открыла рот, а затем до крови прикусила губу.

Голос долго молчал, а потом все-таки продолжил:

– Так если ты не против…

– Послушай! – перебила я. – Да сколько же вас здесь понаехало?! Что вам всем здесь надо?!

– Мы же не виноваты, – вздохнул голос. – Разве мы виноваты? Мы просто готовы взять на себя то, от чего вы отказываетесь.

– Но вы же нас почти всех выжили! Почти всех! – завизжала я вслух. – Никого не осталось! Хорошо устроились: сначала зуб, потом неприятный разговор, а потом и все вам отдай?!

– Так мы никого не принуждаем! – взмолился голос. – Разве мы виноваты, что согласны жить там, где вы не хотите?

Я решительно перебросила ноги обратно на балкон.

– Знаешь что, моя дорогая Анна? – сказала я мысленно, но очень отчетливо. – Проваливай прочь и никогда больше не приходи!

– Простите! – залепетал голос. – Я никак не…

– Я сказала: вон отсюда!!!

– Конечно, как скажете… Но если вдруг заболит зуб мудрости или…

– Мой зуб – мне и разбираться! У меня нет лишних зубов, с вами делиться! И лишней боли для вас нет! Это все мое – ясно? Даже боль! Я, может, сама ждала вечность, чтобы пожить собственной жизнью! Уходи навсегда!

На соседнем балконе послышался шум и высунулась заспанная Тамара Гавриловна:

– Что за вопли в час ночи?! – проскрипела она. – Я в суд подам!

– Да хоть прямо завтра, – огрызнулась я.

– Мне надо подумать, – мрачно пообещала Тамара Гавриловна и зачем-то уточнила: – месяца через два подам.