Как, однако, издалека попала сюда эта яркая машина! Аж со Второго спутника Нолы, где я вырос — точная, хоть и смешная, модель тамошних вездеходов, преодолевавших пустыни со скальными выходами и песчаными бурями.

Я поднимаю вездеход. Аккумуляторы давно сели — машине не меньше тридцати лет, шутка ли! — и гравитаторы не работают, выпущены колеса. Я встряхиваю игрушку: крупинки сизого кварца, песка моей далекой родины, высыпаются из протектора мне на ладонь.

Далеко же тебя занесло, пацаненок из Нолановы! Мама и папа поменяли место работы? Или что-то другое изменилось? Улетая на Сибирь, ты, конечно, первым делом упаковал любимую игрушку — а на новом месте она оказалась не нужна. Уже через пару недель ты гонял с новыми друзьями снегоходы — а старую машину сунули куда-то в дальний угол. Жизнь-то идет, все меняется…

Прохожу мимо груды игрушечных зверей. Вокруг у нас — снег и холод, всей местной жизни, кроме редких бактерий — лишь лишайник-ползун, поэтому игрушки изображают земное зверье из холодных стран. Потрепанные и грязные, на меня смотрят белые медведики, пингвинчики, пушистые совы в облезлых искусственных перьях… Зябнут на промерзшей пластмассе или прямо на наледи неизбежные куклы. Розовые пупсы, когда проходишь мимо, жалобно просят: «Мамочка, возьми меня на ручки», — несчастные, как брошенные дети. Космодесант провожает меня равнодушными взглядами профессионалов; среди фигурок людей — кундангианец. Местное производство, по всему видно, — и дизайнер видел рыцарей Кунданги только издали: личико куклы слишком человеческое, хоть и синее — да и синий цвет не тот, синий — как у мультяшного дельфинчика. По всему видно, наскоро переделанная стандартная модель звездопроходца. Человеческий череп, нарисованный на бронежилете, выглядит нелепым экстремизмом, как смотрелся бы на бронике бойца-человека кундангианский череп. Впрочем, это случайная ошибка: дизайнер и понятия не имел, зачем кундангианцам черепа, и о философской концепции Доблестной Смерти не слыхал никогда. Дизайнеры игрушек редко заморачиваются этнографическими частностями.

Разглядывая бедных кукол, замечаю совсем неожиданную здесь редкость. Между вездесущей Барби и какой-то горемыкой в блузке с рюшечками, но без штанов — потрепанный, но еще на диво яркий Цветик, знаменитая когда-то кукла ужасных времен Большой Эпидемии. Личико его, на редкость милое, с большими синими глазами в загнутых ресницах и крохотным ротиком, выглядывает из-под чашечки цветка, ладошки торчат из свернутых листиков. Цветик — без одежки, и я вижу на его мягком животике щель, очертившую сменную капсулу с дарвелем.

Я беру куклу в руки. Ее ИИ давно мертв — или просто разряжен аккумулятор? — все-таки больше ста лет прошло. Кукла молчит, но я вспоминаю слышанный в записи весёлый голосок-колокольчик: «Привет, дружок! Понюхай, как я пахну! Вдохни поглубже… Правда, здорово?» Я принюхиваюсь к макушке куклы — ингалятору, но ощущаю не карамельно-сладкий аромат лекарства, а резкий запах мороза. Нажимаю на животик: отсек для капсулы ожидаемо пуст.

Однако как удивительно любовно сделан Цветик! Он должен был понравиться малышам — он и нравился: точно такой же, как герой любимого тогда детворой голографического мультика. Интересно, подсчитал ли кто-нибудь, сколько жизней человеческих малышей спасла игрушка-ингалятор с дарвелем, пары которого предотвращали приступы судорог? Ею моментально обучались пользоваться даже самые маленькие.

Я покупаю Цветика за сущие гроши и сую его в карман. Маленькому герою место не на барахолке, а в музее игрушек. Он ведь не просто так оказался здесь, на Сибири, во время эпидемии еще не открытой. Кто-то выживший возил его с собой, даже став взрослым — как спасителя и талисман; потом, возможно, с Цветиком играли дети спасенного… Может, даже и внуки, у которых уже сформировался полный иммунитет к судорожному синдрому. А потом кто-то из молодых решил, что древняя истрепанная кукла — это не гигиенично… Может, он и прав, но все-таки…

Между тем, я устал и начал замерзать.

Ладно, всё, я получил свою дозу, подышал концентрированным стоячим временем, ингалятор у меня в кармане — пора и честь знать. Надо возвращаться на корабль. Вымыть и продезинфицировать мой трофей. Связаться с Землёй, с Тоней из Музея Игрушек или с Янеком с кафедры истории колонизации Простора. А потом чайку попить…

Но любая барахолка — место, таящее массу тайн и неожиданностей. Слишком белый и ярко-красный мелькнули в куче грязных обломков, среди рук, голов, колёс, электронных потрохов, бесформенных кусков пластмассы и винила, клочьев полусгнившего меха…

Мне померещилось нечто… не померещилось.

Я разгрёб хлам и поднял невесомое пушистое тельце.

Искусственный мех из неведомого мне материала изумительно сопротивлялся грязи. Он, конечно, уже не был первозданно белоснежным, но ухитрился не превратиться в замызганный комок серых сосулек и катышков, как любая мягкая игрушка. И это — при том, что с пушистым существом обращались просто чудовищно: он был не залюблен, а замучен, этот ксеноморф-младенец, инопланетная игрушка, сделанная когда-то с необыкновенно трепетной любовью.

Белый мех отчаянно сопротивлялся грязи, она не липла, скатывалась с него — но с несмываемым красным маркером ему было не совладать, и яркие полосы покрывали тельце игрушки, как раны. Человеческие раны нечеловеческого существа: у живых прототипов кровь синяя… Но мучители не вдавались в такие подробности. Вдобавок мучителям показалось мало краски: в нескольких местах грудь существа проткнули чем-то острым, вроде ножниц или отвёртки, и в дырах виднелись поблёскивающие обломки. Если там когда-то и был ИИ, то его жестоко убили. На трогательной мордочке существа с удивительным тюленьим носиком уцелел лишь один глаз — тёмный, влажный и совершенно живой. Второй, по-видимому, долго и целеустремлённо выдирали из глазницы. Глаз был закреплён на совесть — и мучителям пришлось основательно повозиться. В глазницу налили красного лака для ногтей с перламутровым оттенком, дополнив картину черепно-мозговой травмой.

В довершение всего мучители попытались поджечь ладошку с перепонками между пальцами. Пух обгорел и обуглился, пластик почернел, но оплавились только перепонки. Видимо, это окончательно раздосадовало мучителей — и они бросили, наконец, жертву на произвол судьбы. И вот у меня на ладони лежала убитая кукла внеземного происхождения, изображающая младенца погибшей цивилизации — главную святыню этой цивилизации, помешанной на детях.

Ужасная война с шедми закончилась сто двадцать три года назад. Я знаю о её перипетиях из школьных учебников. Мы победили. Это была внушительная, окончательная победа. От многомиллиардного народа наших врагов тогда осталось несколько тысяч, ютящихся в чудом уцелевшем посёлке одной из своих планет-колоний. Их мир был уничтожен нашим космическим флотом. Вместе с их планетой навсегда сгинули шедевры их искусства, заводы, библиотеки, заповедники, храмы — и, уж конечно, такой пустяк, как игрушки. Замученный белёк — детёныш шедми — уцелел чудом, случайно. Как знать, не был ли он военным трофеем? И это, конечно, земные дети, не знавшие битв, расправились с тем, что, безусловно, имело отношение к врагу — и до чего они сумели дотянуться.

И это, имевшее отношение, было самым беззащитным, что вообще было у шедми, суровых и беспощадных воинов, отнявших у землян множество жизней. Ни одна известная нам цивилизация не относилась к своим детям настолько бережно и нежно, как эти ледяные убийцы, и эта игрушка, этот белёк — он не был массовым продуктом, сделанным максимально дёшево по принципу «дети всё равно растреплют». Чужой дизайнер, уже совсем не похожий на белька, — громадный ксеноморф с грубой землистой кожей и клыками, по-кабаньи торчащими изо рта, — на удивление тонко и точно проработал полутюленью мордочку детёныша, его удивительный нос, ямочки у губ, еле заметный белый пушок… Роскошные, невесть как уцелевшие ресницы оттеняли единственный зрячий глаз. Милые крохотные лапки с перепонками напоминали лапки морского зверька… В смертельно изуродованной кукле вопреки всему ещё теплилась та красота, какая свойственна истинным произведениям искусства, — и я не мог выпустить убитую игрушку из рук.

Доходят слухи, что на планете Океан, где сейчас живут шедми, уже практически восстановлена цивилизация. Говорят, что вместе с шедми там живут люди, что людей там много, что они выбрали общество бывших врагов обдуманно, специально, по каким-то тяжело постижимым причинам. Но как бы то ни было, жители Океана не слишком рвутся общаться с теми, кто имеет отношение к Земле.

Даже люди с Океана.

Выбирают себе другие пути — Простор нигде не заколочен досками. И какова бы ни была сейчас странная цивилизация Океана — с нашей ей, видимо, совсем не по дороге.

Они с самого начала играли в другие игры.

Меня заметил торговец. Игрушки явно не были основной статьёй его дохода; похоже, они происходили с ближайшей свалки, где их, как сравнительно годные вещи, распознал ИИ-сортировщик. К запчастям для старых гравитаторов торговец относился очевидно серьёзнее.

— Чего это? — спросил он, увидев белька у меня в руках. — Медвежонок, что ли? Слушь, он весь в краске…

— Это белёк, — сказал я. — Шедийский белёк. Я хочу его купить.

Торговец отшатнулся.

— Так забирай, — буркнул он. — Ничего он не стоит, так, грязный хлам…

— Спасибо, — сказал я.

— Это не подарок, — отрезал торговец. — Это я, считай, его выкинул, — и отвернулся, занявшись очищением старых железяк от снега.

Я сунул белька в тот же карман и пошёл прочь.

Игрушки в очередной раз рассказывали о детях моего мира и людях моего мира даже больше, чем мне хотелось бы узнать. Но сделать из этого какой-нибудь красивый вывод я не мог.

Я даже передумал отдавать их обоих в Музей Игрушек. Они приобрели для меня особый смысл.

Их надо было держать перед глазами, чтобы его не забыть. И непременно вдвоём. Что-то из этого следовало — а что, я пока не мог объяснить.

Я только надеялся разобраться.