После новогодних праздников Калистрати заглянул в бывший коровник и застыл в небывалом изумлении. Он силился что-то сказать, но только хватал ртом воздух, подобно рыбе, выброшенной на берег. Наконец он вышептал слабыми губами:

— Не может быть... Роден, Микеланджело, чудо какое... Помирать не страшно...

На станке посреди цеха стоял коленопреклоненный ангел, выполненный из цельного куска мрамора в технике taile directe, то есть прямой рубки, требующей исключительного мастерства. Поникшие крылья, казалось, пропускали свет — столь искусный резец их коснулся. В облике херувима потрясающим образом соединились смирение и достоинство, скорбь и надежда, тревожное ожидание и блаженство.

— Есть Бог! — выдохнул Геша и впервые в жизни попытался перекреститься.

— Бога нет! — вернул его к действительности Сидоров и вытолкнул вперед своих молодцов. — А есть обыкновенные граждане, народные умельцы. Мечтающие, между прочим, работать под моим началом.

— Как скажешь, так и будет! — дружно гаркнули молодцы.

— Берем! — поспешно сказал Геша.

— Только у них документов никаких нет. И постоянного места жительства...

Геша взглянул на ангела, еще раз умилился и повторил твердо:

— Берем!

Слух о выдающихся мастерах вихрем пронзил около-кладбищенские круги, и заказчики пошли косяком. Мрамор, полученный согласно лимитам, улетучился неожиданно быстро. Организовалась очередь в расчете на лимиты грядущего года. К середине февраля запись прекратили, и находились граждане, обменивающие места в начале очереди на твердую валюту.

Геша Калистрати пребывал в состоянии, когда тело как бы отрывается от ног и парит над землей, а в голове роятся невероятные планы. Он день-деньской просиживал в цеху, наблюдая работу братьев Ларцовых — на эти фамилии молодцам были открыты трудовые книжки, — и на звонки из ГУБО отвечал весело-снисходительно. На волне случившегося бума он сбыл несколько залежавшихся памятников, в том числе одного из конструктивистских монстров, который был установлен на могиле поэта Арнольда Тюфяева, повесившегося из-за несчастной любви к редактору толстого журнала Ляле Виссоновой.

А тут и вопрос с мрамором решился. Заглянул к Геше человек мефистофелевской наружности, назвавшийся уполномоченным карьероуправления, добывающего этот строго фондируемый материал, и вкрадчивым южным голосом предложил выйти на прямые связи. Геша засомневался в своей правомочности заключать подобные договора, но рядом словно из воздуха вытопился Сидоров, и под его гипнотическим оком руки директора и уполномоченного соединились в рукопожатии, символизирующем вечный отныне союз. Бумажной канители решили не затевать. Уполномоченный обсудил детали с кладбищенским главбухом Дмитрием Ефимовичем и довольный отбыл восвояси.

Сидоров ходил по кладбищу кум королю. Дела его шли лучше лучшего. Он получал три зарплаты, свою и две братьев Ларцовых, и не гнушался вымогательства у клиентов, стремящихся увековечить память близких в мраморных изваяниях. Кроме того, он продал оптом налево накопившиеся неликвиды, что не укрылось от Дмитрия Ефимовича, но тот по неясной причине промолчал.

Терроризировать благотворительную закусочную Сидоров прекратил, но питался оттуда же, входя в непрозрачные двери видимым и осязаемым. Это право он приобрел через памятник теще замзавзалом расфасовки полуфабрикатов улучшенного качества для кормильцев сирот. Цены в благотворительной закусочной были в два-три раза ниже, чем в закусочных неблаготворительных.

Иван продолжал приходить: принес сапоги-скороходы, ковер-самолет и вялый, похожий на раздерганный веник, пук забывальной травы. Сапоги Сидоров смазал и забросил на антресоли рядом с купоросовским чемоданом, траву уложил в целлофановый кулек и отправил туда же, а ковер поставил колонной в углу.

Участковый его больше не тревожил. Убедившись, что Сидоров возобновил общественно-полезную трудовую деятельность, Затворов выкинул повторное заявление Марьи Ипатьевны, сигнализировавшей, что сосед ее, Сидоров А.Ф., живет не по средствам.

Приближалось 29 февраля. Годовщину своего появления на свет Сидоров надумал отметить с помпой, тем более что праздновать ее приходилось раз в четыре года. На торжество были приглашены: маменька без отчима, Геша с подругой, бывшей чемпионкой по художественной гимнастике, подруга Гешиной подруги Виктория, с которой Сидоров знаком не был, но на которую, исходя из полученной информации, имел виды, Дмитрий Ефимович с супругой и троюродный племянник Баобабова Артем Храбрюк, соученик Нюры по английской школе, подвизавшийся в ГУБО на непонятной должности. Племянник был вхож к Егору Нилычу и обещал похлопотать за Сидорова. Приглашал Сидоров и Жорку с Аллочкой, но они не пришли — не придумали, должно быть, куда деть ребенка.

Присутствовали также беспаспортные братья Ларцовы. Им Сидоров вменил в обязанность готовить салаты и горячие блюда, прислуживать за столом, а между тостами развлекать гостей акробатическими этюдами.

Стол оформился в лучшем виде. Ради такого дела Сидоров, стыдно сказать, разорил теплицу на даче Баобабова, откуда унес два каких-то особенных, взлелеянных под со-фитами ананаса — гордость городского головы. Кое-что удалось добыть через цеховую клиентуру. Скатерка тоже не осталась в стороне: подкинула копченого гуся и пятифунтовую стерлядь, приготовленного на пару с белыми грибами. Короче, не стол получился, а сказка — тысяча и одна лукулловская ночь. Сухое перечисление яств, украсивших празднество, увеличило бы нашу повесть по меньшей мере на треть, и посему его придется опустить.

Но об одном блюде следует упомянуть особо. Посреди стола раскинулся изготовленный Ларцовыми мясной пирог, на поверхности которого читалась выполненная охотничьими колбасками надпись «С Новым годом!». Именно «С Новым годом!», а не «С днем рождения!» — в этом и заключался тонкий замысел Сидорова. В ночь на 1 марта наступал новый год, если исчислять от сотворения мира, и Сидоров, совместив день рождения с новогодним торжеством, хотел убить сразу двух зайцев: во-первых, соригинальничать и, во-вторых, задержать до полуночи и после Калистрати с дамами, а дальше действовать по обстановке и, если обстановка позволит, одержать, уж простите за каламбур, викторию над Викторией.

Поначалу все шло согласно предусмотренной диспозиции. Геша, избранный тамадой, произнес тост:

— Друзья! Позвольте мне не растекаться мыслью по древу, а сразу взять быка за рога. Факт совпадения легендарной даты сотворения мира и вполне реального дня рождения нашего дорогого именинника глубоко символичен. С появлением Александра Сидорова на нашем кладбище сотворился, не побоюсь этого сравнения, новый мир. Когда я смотрю на творения Праксителей, которых он нашел в самой гуще народной и которые ныне работают под его руководством, слезы наворачиваются у меня на глазах. — Тут Калистрати поклонился в сторону стоящих навытяжку братьев Ларцовых. — Я не стыжусь этих слез. В такие минуты я думаю о том, что не оскудеет никогда наша земля талантами, ибо таланты, рождаясь и живя на ней, в нее же и уходят. Слава им и вечная память! Но трижды слава тому, кто найдет талант, взлелеет и доведет до логической точки. Так выпьем же за Александра Сидорова! Не скрою, было время, я его недооценивал, но не поздно повинится в ошибке. Ныне я счастлив, что тружусь с ним рядом. За талантливейшего организатора художественного процесса Александра Филипповича Сидорова, за сотворение им нового мира! За нашего дорогого Сашу! Ура!

— Ура! — закричали гости, кто с большим, кто с меньшим усердием, а маменька прослезилась.

Энтузиазм Геши подкреплялся вчерашним прибытием первой партии мрамора из дружественного карьероуправления. Праксители и отдел по борьбе с экономическими преступлениями не совмещались в его сознании в единое целое.

Сидоров расцеловался с Гешей, обошел стол и чокнулся с каждым в отдельности. Круг почета сопровождался тушем на деревянных ложках в исполнении братьев.

— Вынимайте, ребята, поросенка из духовки и сами за стол! — сказал им Сидоров в припадке демократизма.

Чувствовал он себя не хуже, чем Александр Македонский в день официального утверждения его сыном египетского бога Амона. Об одном жалел: когда рассаживались, Виктория оказалась на противоположном конце стола. Виной тому стал Дмитрий Ефимович, пришедший не с женой, а с дочерью, девушкой, по словам главбуха, скромной и невинной, выходящей в свет исключительно в сопровождении родителей. На вид скромной девушке было лет тридцать пять. Дочь главбуха расположилась напротив Сидорова и глядела на него такими глазами, будто узрела в нем последний свой шанс расстаться с тяжким бременем невинности. Пока сбитый с толку Сидоров соображал, как поступить, Храбрюк развлекал Викторию анекдотами. Сидоров ревновал, но не очень: еще принимая приглашение, Храбрюк извинялся, что уйдет пораньше — сегодня он был не соперник.

Пир громоздился горой. Пили за маменьку, воспитавшую такого сына, и память папеньки, автобусного контролера, пили за дружбу и художников с большой буквы, за женщин пили и отдельно за каждого Ларцова. Братья ели за шестерых, успевали следить за духовкой и делать фликфляки и стойки на руках.

В разгар застолья — как раз подали славную рыбу мероу, тушенную в молоке с луком, — пришли Вольтерьянцы. Им удалось-таки сплавить отпрыска родителям Аллочки. Сомлев при появлении любимой, Сидоров поздно заметил, что исчезли Храбрюк с Викторией. Он догнал их на лестнице.

— Не провожай, Саша. Ты помнишь, я предупреждал. Мы тихо, по-английски, — сказал Артем. — Все было очень вкусно. Ананасы такие я только у дяди и пробовал.

— Но...

— И не уговаривай. Рад бы остаться, но не могу. Дела! — продолжал Артем, застегивая пальто на Виктории. — А с женой твоей я поговорю.

— Я не...

— Простит она тебя, простит. Ручаюсь.

— Вас нельзя не простить, Саша! — вставила Виктория.

— Но...

— Будь здоров, старик! — Храбрюк стиснул плечи Сидорова.

Онемевший Сидоров стоял на площадке до тех пор, пока главбуховская дочь не поволокла его обратно к столу. В комнате Калистрати требовал, чтобы опоздавший Вольтерянц выпил штрафную. Жорка вежливо отказывался.

— Не понимаешь ты меня, ох, не понимаешь. Все наши беды от непонимания, — канючил Геша, держа за хрустальные ушки цветочную вазу, наполненную подозрительной смесью. — Никто меня не понимает, и я никого не понимаю. Я сам себя не понимаю, как скотина какая-нибудь. А почему?! Не стало в жизни гармонии — вот почему! А в смерти и подавно не стало... Но вам... Признайтесь, вам начихать на гармонию? По глазам вижу — начихать! Вы не романтик! А, Дмитрий Ефимович?!.

Главбух выронил поросячью лопатку.

— Что?! Я — ничего... Вы директор, и как прикажете...

— О! — ткнул в него пальцем Геша. — Поэт бухгалтерского учета. Леонардо в своем деле. Бенвенуто Челлини! Паоло Трубецкой! Но на гармонию ему... А-а... да что говорить! Выпьем за гармонию!

И вывернул вазу на светлый главбуховский пиджак. Маменька будто ждала этого: пятно еще не растеклось, а она уже густо посыпала его солью. Дочь главбуха не шевельнулась: боялась, должно быть, что удерет Сидоров.

— Нехорошо как-то получилось. Я выпить это хотел, — объяснил Геша.

— Чего уж хорошего, — согласился Дмитрий Ефимович. — Мы, пожалуй, пойдем.

— Папа, я новый год хочу, — взмолилась дочь, придерживая Сидорова двумя пальчиками за рукав.

— Пусть молодые гуляют, праздник как-никак, — поддержала ее маменька Сидорова. — Сашенька мой — джентльмен, каких мало, он дочку вашу проводит. А мне тоже пора. Нам, кажется, по дороге?

— По дороге, — согласился Дмитрий Ефимович и, хотя ему было в противоположную сторону, проводил маменьку до самого ее дома, выслушал, какой Сидоров порядочный и поэтому несчастливый в семейной жизни человек, и про дочку рассказал, которая слишком скромна и все выбирает, выбирает...

— Боюсь, продешевит, — откровенно признался он напоследок.

— Какое чудное у нее имя — Валерия! — сказала маменька.

— Калерия, — поправил главбух. — Что значит горячая.

— Все равно чудное.

— Александр тоже звучит неплохо. Одно слово — защитник.

— Ах, спасибо!

— Вам спасибо!

Дмитрий Ефимович наклонился и, прощаясь, поцеловал маменькину руку. Таких порывов с ним не случалось уже лет тридцать.

Войдя к себе, он закричал с порога жене:

— На мази дело, на мази! Пиджака не жалко!