Пир был на весь мир. На третьем месяце застолья Николаша и Вольтерянц, улучив минутку между здравицами, поблагодарили царя-батюшку за гостеприимство и засобирались домой.

— И я с вами! — сказал Затворов. — Я ребеночка должен зарегистрировать, у меня знакомство в ЗАГСе есть. Умру, но докажу, что академик Трофим Денисович Лысенко кое в чем был прав. Гены еще не все, главное — чтобы человек был хороший!

К дуплу отправились в сопровождении всего царского двора.

— Хоть вы и сказочные, а такие родные, — сказал им напоследок Иван, утирая скупые слезы.

В дискуссию насчет сказочности Купоросов, Вольтерянц и Затворов вдаваться не стали.

Из бочки вылезли чуть раньше, чем залезли в нее, что связано с внезапно случившейся турбулентностью пространства-времени в канале нуль-перехода. (Потому и встретил Сидоров Затворова, идущего с коляской.) Не без труда разобрались что к чему и только спрятались за пандус при даче генерал-лейтенанта Коновалова, как началось уже известное читателю сражение с участием Затворова и гаишников. Затворов, увидев себя со стороны, распереживался, у него поднялось давление. О, как ему хотелось помочь самому себе и дать по шапке невидимому Сидорову, но сковывала ответственность за агукающее на руках существо.

Когда молодец пальнул из фузеи, существо запищало и омочило сквозь батистовые пеленки изрядно потрепанный в боях и сражениях милицейский мундир. Тут же начался пожар, и нашим героям стало не до наблюдений.

Дача генерал-лейтенанта Коновалова сгорела за 13 минут 49 секунд, явив пример быстрой и безболезненной конверсии. Мир ее праху.

Прошло два с лишним года.

Затворов, выправив документы на усыновление, обработал себя, а заодно и Вольтерянца с Купоросовым, забывальной травой. Так, дескать, чище будет эксперимент по борьбе с генами. Из милиции он уволился, на прощание ему вручили именные часы и просили, чтобы он не забывал, заходил. Но Затворов не заходит. Все свое время он посвящает сыну, который, как уверяют соседи, похож на отца — и глазами, и носом-пуговкой. Затворов придерживается того же мнения. Его идея-фикс — «не попасть под инфаркт» раньше вступления сына в самостоятельную жизнь. Он ежедневно делает гимнастику ушу, а грядущей зимой предполагает купаться в проруби. Ушу помогает, и Затворов твердо надеется дожить до цели. И доживет, несмотря на моржевание, и моржеванию, между прочим, это припишет. Ведь забывальная трава, неожиданно занявшая столь значительное место в нашей повести, развеяла воспоминания об эликсире бессмертия, которым перед расставанием напоил верных друзей благодарный Иван-царевич.

Вольтерянц тоже здорово изменился. Строительство метро законсервировали, его прославленная в газетах бригада распалась. Сейчас он сооружает фермы в пригородных хозяйствах. С марта по конец ноября вкалывает, как черт, зимой — лежит и курит, да позволяет себе то, чего не позволял прежде. Когда выпьет, спрашивает жену: «Так ли мы живем?» Что-то в нем надломилось. Медаль его куда-то закатилась, он ее не искал.

Купоросов живет душа нараспашку, но не пьет и другим не советует. Любимое его занятие — собирать во время выборов подписи за выдвижение ультра-демократических кандидатов. На день рождения новые друзья подарили ему портрет Бакунина. Николаша повесил его над семейным ложем и на протесты Зины отвечает: «Ты мово Карлу Марксу не трожь!»

По воскресеньям Купоросова навещает Михалыч. Поначалу санитар намеревался осесть при дворе царя-батюшки, но почему-то там не прижился. «Ну их всех к шутам!» — исчерпывающе объяснил он свое возвращение, но Купоросов, обработанный Затворовым, конечно же, ничего не понял. Бочка на сидоровском подворье разрушилась, и Михалычу пришлось выбирать: возвращаться через прошлое или через заграницу. Он выбрал заграницу, а точнее — Вену, поскольку нуль-транспортировочное дупло, сообщавшееся с тамошней бочкой, находилось во владениях Троллия. Добравшись до родного посольства, санитар в лучших традициях племянника пожаловался дежурному на расстройство памяти: мол, вышел из дому подышать свежим воздухом и — неизвестно как — очутился в Вене. Проверка, произведенная с помощью австрийских властей, подтвердила сей удивительный факт, и вскоре Михалыч ступил на шереметьевскую бетонку.

У трапа его встречали журналисты. Вспомним газетные заголовки — «В плену чужого измерения», «Родину я помнил сердцем», «Транзитом через Галактику», «А был ли мальчик?..», «Телепортация санитара», «Комиссия по АЯ: без комментариев...», «Познавая непознаваемое» и «Новое мышление не знает границ». Последний заголовок предварял восьмиколонник, где Михальи упоминался мимоходом, зато пространно говорилось о том, что в иные времена простому человеку, попавшему в такую переделку, могли бы и не поверить, а в совсем иные времена, вполне вероятно, упекли бы его куда Макар телят не гонял, но, к счастью, наступили времена не иные и тем более — не иные совсем, то есть такие, какие надо.

Газеты так здорово все объясняли, что Михалыч, проживший жизнь в уважении к печатному слову, не мог в этом слове усомниться, но и не усомниться по понятной причине тоже не мог. В его душе разверзлась трещина, которую усугубляла странная реакция Купоросова, стоило завести речь о совместных приключениях в забочковом пространстве-времени. Как-то, в бесплодных попытках привести душу в порядок, Михалыч купил бутылку водки и заперся в своей комнате, которую занимал в коммуналке на пять семей, но туда как раз нагрянул Семен Отшивц с оператором и осветительной аппаратурой. «Транзитом, значит, я... это... через непознаваемое...» — сказал Михалыч в микрофон и выдал попурри из газетных статей, прямо-таки физически ощущая, как расширяется трещина. Вечером он увидел и услышал себя в «Моментальных новостях» и всему поверил, ибо все говорилось не столько им самим, сколько телевизором, но тем не менее еле дотерпел до утра, чтобы поехать к Купоросову и задать один-единственный вопрос: существует забочковое пространство-время или не существует? «А как же!» — отмел его сомнения Купоросов. Михалыч, успокоенный, вернулся домой и налился, снимая стресс. Таким и застал его добытый Купоросовым из-под земли главврач амбулатории санаторно-оздоровительного типа для тружеников кройки-шитья и Красного Креста с Полумесяцем. Надо ли говорить, что амбулатория помогла Михалычу лучше всякой забывальной травы. Излечившись от галлюциноза, он обратился к религии и теперь поет в хоре Епифаньевской церкви.

А Дмитрий Ефимович теперь министр финансов при короле Елисее. Тут тоже целая история вышла, в связи с которой Троллий сказал: «Себя как в зеркале я вижу!» Когда на свадьбе Ивана да Марьи витязь в тигровой шкуре, избранный тамадой, добрался до персональных тостов и первым — что справедливо! — предложил выпить за здоровье Серого Волка, Калерия от избытка чувств чмокнула четвероногого героя в холодный нос. Волка от поцелуя перекосило, грянулся он оземь и предстал перед изумленным застольем королевичем Елисеем. Оказывается, его заколдовала ведьма, одна из многочисленных теток Кощея, да еще взяла с него обет, чтобы он об этом молчал. Вернуть ему человеческий облик мог только женский поцелуй. Серый, став Елисеем, и охнуть не успел, как спутал благодарность с любовью и сделал Калерии предложение. Он одумался, лишь уже после того, как испросил у Дмитрия Ефимовича родительское благословение, — одумался, но поздно было, ибо у них, королевичей, брать назад слово не принято.

Впрочем, между нами мужиками, роптать ему не пришлось. Калерия выкупалась в кипящем молоке и превратилась в красавицу и девицу. О том, какой дым шел из трубы, народонаселение позабыло, но для верности, дабы исключить в будущем смуту, царство-государство и полмира в придачу обмахали забывальной травой. (Потому князь Сидор для всех как бы не существовал и сомнений ни у кого не было, что Затворов усыновил Кощея.) Тех же, кто обмахивания избежал и утек за море-окиян, чтобы там клеветнически измышлять, вычеркнули указом царя-батюшки из общества навсегда.

Принятые меры возымели воздействие: бракосочетание прошло без сучка-задоринки. Посаженым отцом был царь Пантелей, которого воскресила экспедиция, снаряженная на средства Ивана-царевича. Обвенчавшись, молодые отбыли в королевство жениха, а навстречу им уж летели гонцы с печальным сообщением, что король-батюшка, отец Елисея, извещенный обо всем голубиной почтой, не перенес великой радости и отдал Богу душу. И вот тут-то Дмитрий Ефимович не упустил своего шанса: виртуозно составленная смета траурных мероприятий вымостила ему дорогу к министерскому креслу.

Елисей короновался и — такова королевская жизнь! — принес любовные утехи в жертву государственным обстоятельствам: то он скачет на рубежи, то с утра до вечера со своими графьями и маркизами заседает, то с вечера до утра шнапс-водку пьет и сидр пробует. В полнолуние он забирается в сопровождении стенографиста-биографа на дворцовую крышу и материт луну, в чем и проявляется, главным образом, рецидив его прошлой волчьей жизни.

Калерия окунулась в кухонные заботы. По хозяйству ей помогает матушка, переправленная в Елисеево королевство через бочку, расположенную на задворках рыбной лавки в Хайфе. Как матушка Калерии попала в Хайфу, понятно, наверное, каждому, но как ей удалось провезти мимо таможни добро, нажитое многотрудной деятельностью мужа, не знает ни одна контрразведка в мире. Жаль, не все в бочку пролезло.

Кстати, о контрразведке. Выяснилось, что Драхма, он же Гульден, никакой не Гульден, а полковник Семен Петрович, внедренный во вражеские спецслужбы и законспирированный столь глубоко, что никто, в том числе он сам и руководство контрразведки, о его миссии даже не подозревал. В труднейших условиях, когда приходилось быть тем — не знаю кем и творить то — не знаю что, он действовал выше всяких похвал. (Таким образом, обнаруживается странная общность судеб Семена Петровича, Троллия и нынешнего кораля Елисея, в прошлом Серого Волка.)

Разобравшись во всем, доблестною контрразведчика выпустили из следственного изолятора, наградили и отправили на пенсию. На заслуженном отдыхе он по старой привычке приторговывает монетами для души.

На Сидорова контрразведка завела досье, в котором хранятся оригиналы телеграмм Ллойда и американского президента, вырезка из газеты «Труд» тассовской статьи, донесение Сени Фридмана (он же — боец невидимого фронта майор Исаак Петрович) и заявление Марьи Ипатьевны, видевшей Сидорова с приклеенной бородой. Ушанка-невидимка, забытая Сидоровым на гостиничной вешалке, следов в досье не оставила. Ее унес кореш Эстрагона Скорострельчука и подарил своему шурину, терапевту-экстрасенсу. Тот пользуется чудесным головным убором, добиваясь полупрозрачности пациентов.

Но и без ушанки представления контрразведчиков о Сидорове сформировались весьма четкие. О многом говорит уже сама дата его рождения — 29 февраля 1956 года, сразу после судьбоносного XX съезда КПСС. Торопились, видать, апологеты холодной войны внедрить в пошатнувшиеся устои победившего социализма чего-нибудь взрывоопасное. Можно предположить, что это Сидоров и ему подобные пытались повернуть северные реки, влияли на агропром и дружили с разработчиками атомных реакторов. И можно не предполагать, а утверждать наверняка, что жертвами Сидорова стали главный бухгалтер Поганьковского кладбища Дмитрий Ефимович Бутербродский, его дочь Калерия и генерал Петр Петрович, вынужденный после всей этой истории уйти в отставку. Зато Иван Петрович, переведенный на место Петра Петровича из провинции, вспоминает Сидорова с благодарностью.

Немало беспокойств из-за талантливого организатора художественного процесса пережили также Нюра и ее новый муж Ларец Ларецович Ларцов. Они, особенно Ларец Ларецович, активно сотрудничали со следствием, но помочь ничем не сумели. Ныне Ларец Ларецович руководит кладбищем, целиком перешедшим на аренду. Дел невпроворот, но он не забывает поколачивать жену.

Егор Нилыч в Лареце Ларецовиче души не чает. Он предоставил зятю бездонный кладезь своего жизненного опыта, и Ларец Ларецович черпает оттуда полным ведром. Недавно завистники выжили Егора Нилыча из руководства культурой, от огорчения он взялся за мемуары. Название для мемуаров пока не выбрано, но у Егора Нилыча есть в запасе два варианта — «Почему я не люблю коммунистов» и «Партбилет храню у сердца». Какой из них будет использован, определит время.

Баобабов тоже ушел на покой. Он с наслаждением читает газеты и повторяет: «Так вам и надо! Так и надо!» Изредка к нему заезжает племянник Артем, руководящий теперь областным управлением бытового обслуживания. Он на отличном счету, и, говорят, его скоро вызовут в столицу на укрепление. В свое время, укрепив руководство Поганьковским кладбищем, он способствовал раскрытию махинаций прежнего директора Калистрати, бесстыдно наживавшегося на людском горе.

Накануне 1 мая Артем получил указание заменить сросшийся с фронтоном здания мэрии лозунг «Наша цель — коммунизм!» более современным «Да здравствуют общечеловеческие ценности!». «Нашу цель» пьяные труженики отколупывали отбойными молотками и уронили в толпу зевак венчавшую фронтон статую пролетария с эстафетной палочкой. (Впрочем, это была не палочка, а остаток древка знамени, отвалившегося еще при застое.) Зеваки отделались легким испугом, но пострадал Гаев П.Н., полчаса назад прибывший с Кольского полуострова.

Трамвайную линию перерыли, и он шел с вокзала пешком. В перевязанном веревкой фибровом чемодане соседствовали пара белья, палтус горячего копчения и кусочек керна, поднятого с глубины десять тысяч метров. Глаза Петра Никодимовича источали тоску. Он имел вид правдоискателя, который мечтал взойти на костер и взошел, а его вместо того, чтобы сжечь, прогнали с эшафота под идиотским предлогом, будто у палача отсырели спички. Разочарования начались, когда Петр Никодимович понял, что навык работы лопатой непосредственно при рытье сверхглубокой скважины не требуется. Не теряя, однако, надежд, он устроился табельщиком и принялся выдвигать почины. Увы: его идеи не встретили адекватной реакции! Когда чаша разочарований переполнилась, Петр Никодимович написал письмо в стенгазету, в котором обозвал всех наймитами, купил палтуса в качестве гостинца жене и отбыл домой.

Так вот: он шел вдоль свежевспаханной трамвайной линии и вдыхал запах развороченных шпал, когда льющийся с небес треск отбойного молотка нарушился свистом. То неслась к земле, растопырившись, вышеупомянутая статуя. Решение созрело мгновенно — Гаев П.Н. всегда был скор на решения — он растолкал зевак и принял статую на себя. «Выньте рыбу из чемодана, завоняется...» — успел он вымолвить прежде, чем остановилось пламенное сердце. Ларец Ларецович по-соседски организовал ему место на главной аллее. На могиле установили спасенную статую. Кажется, еще шаг, и она передаст эстафету тюфяевскому монстру.

Поэт кладбищенского дела Геша Калистрати от такой безвкусицы сошел бы с ума, но Геша пребывает в колонии, где работает в цеху, производящем противогазы. План перевыполняет, есть надежда, что через год-полтора его выпустят под административный надзор. Он не унывает и сокрушается единственно о судьбе своей похоронной библиотеки. И не зря: Ларец Ларецович, став директором, вывез ее в неизвестном направлении, концов не найдешь. С тех пор на книжных развалах появляются фолианты с Гешиным экслибрисом — поставленным на попа гробом, из которого сыплются веселые буквы. Один, с золоченым обрезом, купила экс-чемпионка. По ночам она плачет над ним украдкой, боясь разбудить спящего в соседней комнате мужа.

Да, экс-чемпионка вышла замуж. Богемная суета бросила ее в объятия писателя-анималиста Тимофея Подшибайло, приобретшего в литературных кругах кличку Гришка Рэ. Подшибайло специализируется на волках. Он издал три брошюры — «Я и серый матерый», «Хищники не пройдут!» и «Как содержать волков в неволе» и между делом, чувствуя в тесных рамках волчьей темы творческую неудовлетворенность, сочиняет объемный труд «Все про все». Литературные занятия не мешают Гришке Рэ получать в зоопарке ставку младшего научного сотрудника и в дни зарплаты пить с завхищниками неразбавленный спирт. Потом одержимый тоской он идет к клетке с волками и, непонятно к кому обращаясь, шепчет, кривясь лицом: «Эх, дурак, ты, дурак! Что же ты покинул меня, счастья своего избежал!..» Волки в ответ подрагивают боками. Они чуют, чьим рационом закусывал писатель-анималист, да сказать ничего не могут...

А в Окленде, почти под ногами у размазывающего пьяные слезы Гришки Рэ, спешно готовится бассейн с океанской водой для невиданного существа, пойманного у берегов Тасмании. У него рогатая голова на длинной гривастой шее, тело цилиндрической формы, покрытое внахлест бронированными пластинами и мощный хвост в ядовитых шипах. Оно ни на что не похоже, мокеле-мбембе — ужасный динозавр, якобы обитающий в африканских джунглях, — перед ним щенок. Ученые погрязли в спорах по поводу его происхождения, но мы-то знаем, что оно вылупилось из банки «Завтрака туриста» — последнего произведения израненной скатерти-самобранки. Что касается сидоровского чемодана со всякой всячиной, то он вмерз в айсберг и плывет сейчас вместе с ним по пути Скорострельчука, все по тому же Антарктическому циркумполярному течению.

В судьбе Эстрагона Ивановича изменений никаких. Алименты ожесточили его. Как-то, напившись, он пытался вплавь добраться до острова Поссесьон, но был выловлен бдительным ОСВОДом в районе буйка. «Сталина на вас нет!» — кричал он, когда его, зацепив за плавки, втаскивали в лодку.

События нашей повести не оставили на Поссесьоне сколько-нибудь заметного следа. Куда меньше повезло острову Пасхи. Там разразилась эпидемия странной болезни, которую охочие до сенсаций журналисты окрестили «желудочным СПИДом». Прибывшие на место представители гуманитарных организации обнаружили изобилие пустых консервных банок с наклейками, вылинявшими до полного исчезновения рисунка и надписей. Выдавленные на банках цифры расшифровке не поддались. Сами пасхальцы ничего путного о происхождении банок сказать не смогли, и это понятно: остров оказался в секторе действия забывальной травы, которой Сидоров напутствовал авиалайнер с американскими туристами. Удивительно другое: прошло полгода, и память об эпидемии стерлась напрочь. Упоминаний о ней не найти даже в архиве Всемирной организации здравоохранения. Здесь налицо эффект остаточной забывальности, явления в принципе нередкого, но в силу природы своей малоизученного. Способствовало забывальности и то, что благодаря помощи мирового сообщества «желудочный СПИД» обошелся без жертв, не считая сенбернара пасхальского губернатора, заглотившего две банки целиком.

Чучело сенбернара было вывезено в Европу этнографической экспедицией и экспонировалось в Москве, Чите и Нарьян-Маре на выставке «Чудеса острова загадок». На обратном пути из Нарьян-Мара во время долгой стоянки на станции Красные Шушары оно пропало из выставочного багажа. Владельцы сенбернара получили страховку, а в день пропажи, больно ударившей по престижу принимающей стороны, на платформу Красных Шушар взошел, сгибаясь под тяжкой ношей и покачиваясь от длящейся с утра абстиненции, стрелочник Байрам-Бендуков. Нетвердой походкой он двигался мимо бабок, сидящих на узлах, и немногих в осеннюю пору дачников и спрашивал:

— Сенбернара не желаете?

Желающих не нашлось. Байрам-Бендуков поставил чучело на асфальт, присел на него и задремал. Долго ли, коротко ли — подошла электричка и вобрала в себя бабок и дачников. Зато перед Байрам-Бендуковым возник гражданин, которого раньше на платформе не было и который из электрички тоже вроде не выходил. Гражданин подошел к Байрам-Бендукову, отвернул воротник его замасленного пальто и покачал головой:

— Опять не то...

— Сенбернара не желаете? Со скидкой, дешево, — без особой надежды сказал Байрам-Бендуков.

— Не желаю! — отмахнулся гражданин и растворился в сумерках.

Байрам-Бендуков вздохнул и обхватил сенбернара за бока, чтобы снова взвалить его себе на плечи, но сенбернар вывернулся и с глухим лаем понесся по платформе в направлении противоположном тому, в котором исчез гражданин. Стрелочник флегматично проводил собаку взглядом и побрел греться в зал ожидания.

А гражданин материализовался за полторы тысячи километров от Красных Шушар, в большом городе. Там как раз шел митинг. Он ввинтился в ряды митингующих, как бы невзначай ощупал воротники, попавшиеся по дороге к импровизированной трибуне, ухватил бутерброд с колбасой, которой угощали выступавших, и в следующий миг очутился уже на морском берегу, далеко от большого города. Подышал свежим воздухом и заснул в заброшенном аэрарии.

Два года мечется он по городам и весям в поисках пальто, утраченного Купоросовым, и никакие чары ему не помогают. «Потому что бардак!» — думает он про себя. И правильно думает: в условиях бардака эффективность чар близка нулю. Питается он всухомятку и нажил гастрит, любой облик у него нездоровый. Тем не менее он продолжает тратиться на разные пакости: устраивает природные катаклизмы, аннигилирует дешевое мыло, сахар и водку в отдельно взятых областях, зло шутит над стрелочниками, провоцирует межнациональные конфликты, сеет коноплю и плевелы, навевает еженощно членам правления партии «Демократы во плюрализме» кошмарный сон, будто их штаб-квартиру осадили многочисленные народные массы с плакатами «Слава КПСС!», и прочая, прочая, прочая. Недавно он из хулиганских побуждений откупорил бутылку с джинном, невесть как перекочевавшую из опечатанного имущества мраморовладельца в домашний бар начальника местного отдела по борьбе с экономическими преступлениями — ой, что было! А к двухтысячному году он планирует очередную перемену политического курса и голодные бунты.

Но насчет бунтов ему, пожалуй, не обломится. Есть на этот счет кое-какие греющие душу факты. Вот самый свежий. На днях отечественное объединение «Raznomnogo» подписало соглашение о создании совместного предприятия «Narodnaja jeda» с крупнейшим в Новой Гвинее производителем чемоданов фирмой «Ласт крокодайл». Фирма использует безотходную технологию, поэтому ее склады ломятся от тушенки, которая на месте не находит спроса и которой у нас, как известно, при перемене политических курсов всегда катастрофически нс хватает. Отечественная сторона возьмет на себя утилизацию тушенки, а «Ласт крокодайл» будет поставлять за это отборные чемоданы из расчета: утилизация одной тонны тушенки — один чемодан.

Между прочим, когда чрезвычайно довольный сделкой председатель совета директоров «Ласт крокодайл» Бартоломью-Елена Хуб Улури давал интервью программе «Время», за его спиной промелькнул Ларец Ларецович. Шутка, конечно. Ларец Ларецович, притомившись на работе, в этот вечер дремал в кресле у телевизора. А в кадр угодил телохранитель Б.-Е.Х.Улури, удивительно похожий на директора кладбища. На острове Пасхи, принимайся там первая программа, его появление на экране наверняка нанесло бы удар по остаточной забывальности. А так — оно прошло незамеченным, лишь генерал в отставке Петр Петрович что-то, сам до конца не осознавая что, заподозрил и, будучи человеком долга, поспешил набрать номер своего бывшего кабинета.

— Есть, Петр Петрович! Беру на карандаш! — по привычке отрапортовал бдящий на посту Иван Петрович.

— Вот так-то! — сказал Петр Петрович то ли в трубку, то ли в телевизор и, довольный, пошел на кухню пить кефир.

А Иван Петрович ничего на карандаш не взял и все тут же забыл. Потому что он тоже был человеком долга, и долг по причине происшедших в стране перемен повелевал ему думать по-новому и по-новому забывать.