Итак, снова Калерия! Сидорова посетила жуткая мысль, что пуховиками и прочим сервисом специально притупляют его бдительность, и, как только он окончательно разнежится, набросятся изо всех углов и без пересадки — чтобы обиднее было! — на кол.

На кол не хотелось. Бежать тоже. Жуткая мысль уравновешивалась надеждой, что Калерия не утратила к нему нежных чувств. «В сущности, — анализировал он ситуацию, ощущая готовность сложить себя на алтарь любви, — я к ней относился неплохо и, если бы не обстоятельства, наверняка полюбил бы». К месту вспомнились также гусиные потрошки и брудершафты с Витьком-каратистом.

На этой высокой ноте его застал Кузька, сообщивший, что Калерия Праведная приглашает князя Сидора отобедать.

В трапезной было сумрачно. Сидорова проводили на возвышение и усадили рядом с приживалкой, упрятавшей голову в застиранный платок. Он поклонился ей на всякий случай, получил ответный поклон и расценил как дурной признак, что его потчуют в такой компании.

Принесли первую перемену блюд — стерляжью ушицу в серебряной посудине. Неслышно возникший за спиной слуга наполнил Сидорову кубок. Сидоров тяпнул-крякнул, отведал ушицы и — взбодрился. И-эх! Вторая и прочие перемены пошли, чем дальше, тем веселее. С каждой он становился вальяжнее, раскованнее. Приживалка не ела, не пила, глаз кверху не поднимала. Словом, не мешала.

Пятой переменой явился поросенок с гречневой кашей. Сидоров отдал ему должное с охотой, но, когда слуги внесли новые подносы, поднял скрещенные руки:

— Не обижайтесь, ребята! Не могу больше!

И отвалился от стола. Но кубок вдогонку еще один опрокинул.

Тогда в трапезную вошел, опираясь на тяжелый с набалдашником посох, старый боярин в высокой меховой шапке и сказал густым басом:

— Насытился ли ты, мил человек?

— Спа... — икнул Сидоров. — Спасибо!

— Не обессудь за скромное угощение. Не до разносолов, в печали мы нынче...

— Как же, понимаю...

— А коли понимаешь, расскажи, кто ты, из каких краев, зачем к нам пожаловал. Не сетуй на строгий расспрос — время военное.

— Нешто не знаете меня? закинул Сидоров удочку

— Сказывают, зовешься князем Сидором, а более ничего.

— Пролетом я, на Пегасе. Досуги поэтические, знаете ли...

— Мы от культуры в стороне не стоим. Допрежь Кощеева вероломства Орфей бывал у нас по приглашению Марьюшки нашей — Красоты Ненаглядной.

— На арфе играл? — проявил познания Сидоров.

— На кифаре. Сладкозвучен, подлец, до чего сладкозвучен!.. Ох-хо-хо, горюшко, ничего от той жизни не осталось. Как пропало войско с Иваном-царевичем и царь-батюшка следом, одной надеждой живем... Но скажи, князь Сидор, где ж твое княжество?

Был единственный способ отделаться от настырных вопросов — перейти в наступление, и Сидоров перешел.

— Эх! — горестно всплеснул он руками. — Нет в живых ни царя-батюшки, ни Ивана-царевича. Извел их Кощей смертью неслыханной!..

— Да точно ли знаешь?! — Шапка слетела с головы старика, обнажив матово блестящую лысину.

— Мне ли не знать!

Приживалка всхлипнула, застонала, склонясь к столу. Сидоров не взглянул на нее, но добавил на всякий случай:

— Мне ли не ведать!

— А Дмитрий Сребролюбивый, войсковой казначей? — не унимался старик.

— Все погибли. Поголовно. И все неслыханной смертью! — отрезал Сидоров.

Приживалка без чувств повалилась ему под ноль платок сполз у нее с головы. Сидоров узнал Калерию, обмер.

— Все знаешь, говоришь? Все знаешь?! — подлетел к нему потерявший степенность боярин. — А того не знаешь, что Дмитрий Сребролюбивый, войсковой казначей, отец родной Калерии Праведной! Не знаешь, а?!

— Знаю, — признался Сидоров, за мгновение до того сообразивший, что Дмитрий Сребролюбивый и есть главбух, непонятно как тоже оказавшийся по эту сторону бочки.

— Откуда? — удивился боярин.

Сидоров в ответ на его удивление тоже удивился, но это прошло незамеченным, потому что Калерия открыла глаза.

— Крепись, Калерия Праведная! — торжественно возгласил боярин, помогая ей сесть на лавку. И Сидорову: — Как начались у нее предчувствия, дала она обет поститься и в бане не мыться, пока отца родного и батюшку названого не увидит.

Сидоров заметил, что Калерия смотрит на него, и упал на колени.

— Прости за дурную весть!

— Встань, князь Сидор, — ответила Калерия. — Не корить я тебя должна, а благодарить, что не побоялся правду сказать. Мне нельзя быть в неведении, держава на мне. Превозмогу я твое известие.

— Превозмоги, уж превозмоги, матушка! — зашептал старый боярин.

Сидоров ничего не понимал: не узнала, или страшное коварство задумала, или... Да что гадать? Что ему оставалось, как не принять правила игры?

— Все равно прости! — вскричал он. — Слукавил я: не ради досугов прилетел сюда, а ради тебя, Праведная! Калерия, ты перл Вселенной, Калерия, ты несравненна! Ночей не сплю, как прослышал о твоей красоте. А как узнал, что Кощей царя-батюшку одолел и тебя осиротил, так понял: не время быть в стороне. Руки твоей прошу и сердца, опорой тебе крепкой буду. Вместе править станем, доход царства-государства блюсти.

— Постой, постой! — взялся боярин за набалдашник посоха. — Прежде чем к доходу тянуться, скажи, какого ты роду-племени. А то темнишь... Не Кощеем ли подослан? Эй, стража!

В трапезную вбежали мужики с секирами.

— Оставьте его, — слабым голосом сказала Калерия. — Не похож он на лазутчика. Жидковат слишком.

— Э, матушка, погоди! Тут занятие мужское. Проверим его под пыткой. Если не лазутчик, с него не убудет.

— Не надо под пыткой. Лучше отойдем, перемолвимся, — сказал, задрожав, Сидоров. — Государево слово и дело!

Боярин заколебался:

— Поклянись, что чары применять не будешь.

— Клянусь! - сказал Сидоров и для пущей убедительности ударил себя в грудь кулаком.

— Ладно, отойдем.

Разговор был короток, но результативен. Он наложил на лицо боярина печать величайшего уважения к Сидорову. Самому же Сидорову уважения к себе всегда было не занимать. Он послал Калерии воздушный поцелуй и беспрепятственно вышел из трапезной. Мужики подняли было секиры, но, уловив им одним ясный сигнал боярина, вместо того, чтобы опустить их на голову Сидорова, сделали на караул.

А боярин поспешил в Боярскую Думу.

— Родинка у нее, говорит на... в...

— Откуда знает?

— То-то и оно. Пусть ткачиха с поварихой под надзором Бабарихи проверят. В бане.

— Какая баня — обет у нее!

— Все, кончился обет. Сказала: превозмогу.

— А если князь Сидор не врет?

— Что ни делается, все к лучшему. Пущай женится. Малый, видать, ушлый, но без нас не справится. Под нашу дудку будет плясать, боярским царем-батюшкой станет. Так-то!

Испытание Калерии Праведной решили осуществить втайне. Наказали ткачихе, поварихе и Бабарихе, если родинка объявится в указанном месте, пускать из трубы черный дым, и сели всей Думой на трибуне расположенного перед банькой мавзолея, в котором покоились все цари-батюшки, начиная с основателя династии царя Гороха I. Калерия еще веник не выбрала, а царство-государство, несмотря на строгую секретность, уже было в курсе происходящего и затаило дыхание в ожидании важного сообщения.

Покои, отведенные Сидорову, выходили в противоположную от баньки сторону, но он тоже вылез на подоконник. Высунулся из окна чуть не по пояс, вывернулся лицом вверх: мечталось поскорее узреть над крышей черные колечки. Кузька держал его за ноги.

Спина задеревенела, шея затекла, пока — наконец! — понеслись по небу клубы дыми: вроде черные, а вроде и не очень. Сидоров извернулся совершенно невозможным образом, весь обратился в зрение. И увидел...

Из-за обреза крыши выплыл дымящий паровоз. Впрочем, не совсем паровоз, а точнее — совсем не паровоз. Это шел на второй виток совершивший кругосветное путешествие Горыныч, ведомый единственной уцелевшей, но, увы, безумной головой. Сидоров разинул рот на это величественное зрелище, и хорошо — сохранил в целости барабанные перепонки. Потому что устремилась к Горынычу с земли огненная точка и встретилась с искрометной пастью. Страшилище кувыркнулось, вошло в штопор и, упав на дворцовую лужайку, взорвалось.

Не улеглась еще пыль над воронкой, как из леса выехало войско. Впереди скакал Еруслан Лазаревич и зычно кричал непонятно кому, потому что вокруг было пусто:

— Посторонись, народ! Расступись, народ! Не видишь разве, царь-батюшка с царевичем и Красотой Ненаглядной едут!

И точно! Царь-батюшка ехал на белом жеребце, за ним — Иван-царевич с невестой на Сером Волке и далее — все, все, все. Кроме, разумеется, Грустного Рыцаря. Ланцелот, надевший по случаю виктории парадный шлем с яркими перьями, придерживал на плече пусковую установку «стингер» — король Артур наладил снабжение Круглого Стола оружием через бочку на заднем дворе одного из лондонских супермаркетов.

Сидоров разнервничался, когда признал среди прибывших Купоросова, Затворова и Вольтерянца, едущих на велосипедах, и побежал из комнаты, не ведая куда. В коридорах творилась радостная суматоха, никто на него не обращал внимания, но он, подозревая обратное, гнал себя по лесенкам, галереям и переходам, пока не попал в тупик и не уперся в какую-то дверь. Толкнул ее и скатился в полутемный подвал.

Здесь пахло кислой капустой и свисали с крючьев двухпудовые окорока. Едва Сидоров расположился между бочек, дверь отворилась, и голос наверху сказал:

— Отправляй его, Илейка, вниз по лестнице.

— Так ведь провиант попортит.

— Не попортит, он к чарам теперь неспособный. Михалыч, напомни, мин друг, как те называются, что неспособны.

— Импотенты

— Ага! А ну, скажи, отродье бессмертное, будешь порчу на продукты напускать или нет?

— Не буду, — проскрипел новый голос, крайне неприятный.

— А теперь скажи: я импотент.

— Брось куражиться, Еруслан, — сказал тот, кого назвали Илейкой.

— Нет, пусть подтвердит, что он неспособный.

— Я неспособный, — покорно проскрипел неприятный голос.

— То-то же! Толкай его, Илейка, и айда, братцы, гулять!

Чье-то тело с костяным стуком пересчитало ступеньки. Сидоров ужом протиснулся подальше за бочки и вляпался во что-то липкое. Лизнул: мед. Дверь захлопнулась, в замке повернулся ключ.

«Заперли, — подумал он. — Попался!»

— Это верно: попался, — вдруг подтвердил скрипучий голос.

«С кем это он?» — подумал Сидоров, машинально макая пальцы в горшок с медом.

— С тобой. Мы теперь естественные союзники. Развяжи, что ли?

«Подсадная утка!» Сидоров нервно обсосал мизинец.

— Мелок ты, чтобы меня, Кощея, к тебе подсаживали.

— Кощея?! — вскричал Сидоров, и это было первое слово, которое он в завязавшемся диалоге произнес вслух. — Кощея... А почему тебя сюда, в подвал с припасами, бросили?

— Гуманисты они, без тюрьмы живут-обходятся. Лобное место есть, а тюрьмы нет. Либо честно живи, либо без головы ходи!

— А если человек... как бы это... хороший человек, но из-за тяжелых жизненных обстоятельств не совсем чтобы очень честный? — сказал Сидоров, коря себя за то, что раньше не поинтересовался местным уголовным кодексом.

— Ты Маркса читал? Нельзя быть немножко беременным! — добил его цитатой Кощей. — Так и живут они: если кто что где порой, то хрясть его по шее топором — и вся недолга. Правосудие потому что!

— Так ведь ошибки возможны! — Сидоров оставил горшок с медом и не заметил, как вышел на середину подвала.

— Не бывает у них ошибок. Они сердцем-вещуном руководствуются. Ты мне узлы хотя бы ослабь...

Кощей был таким, каким Сидоров и представлял его: скелет, обтянутый сухой кожей. «Чересчур похож», — подумал Сидоров и потому еще больше засомневался, что это Кощей.

Кощей заволновался:

— Нет у меня постоянного облика. Потому и похож, что похожим быть захотел.

— А говорил, к чарам неспособный.

— Мысли читать могу, облики принимать, какие угодно, а более, пока связан, ничего. Разве ж это чары?!

— А... м-м... Горбачева можешь?

Кощей не стал ломаться: вмиг изобразил отца перестройки.

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич! Рады видеть вас. Спасибо, что приехали, — залепетал Сидоров, повинуясь могучему инстинкту.

— Как дела? Как настроение? — спросил Кощей голосом Горбачева.

— Дела хороши, настроение хорошее. Коровник новый построили, клевера взошли. С фуражом нынче зимовать будем. Каждой фуражной корове по фуражу. Каждой по потребности, от каждой по способности.

— А с РАПО отношения как? Начальство не давит?

— Сами, все сами решаем, сами давим. Сеять ли, скотину ли кормить, молотить ли, боронить... Все сами. Без указки сверху живем...

— Ну, живите, живите... — сказал Кощей, принимая прежнее обличье. — Уф, взопрел аж, трудно, брат, быть Горбачевым. Ты бы лучше Ивана Грозного или там Дракулу какого-нибудь захотел. Но могу и Несмеяной оборотиться. Девочками не интересуетесь?

— Не интересуюсь! — буркнул Сидоров, лихорадочно соображая, как таланты Кощея использовать себе во благо.

— Да, таланты у меня еще те! — отреагировал Кощей. — Мои возможности, да на службу демократии.

— Много вас таких к демократии примазывается! — отрезал Сидоров. —  Мы, не спорю, естественные союзники, но, что касается демократии, находимся по разные стороны баррикады. Поэтому прошу не фамильярничать и в друзья ко мне не набиваться. Между нами возможны только исключительно деловые отношения. — И про себя рассудил. «Ничего не потеряю, если развяжу».

— Наоборот, приобретешь! — воскликнул Кощей. — Хочешь, озолочу и над василисками главным поставлю?

— Хочу! — признался Сидоров, хотя насчет василисков тут же засомневался.

— Это симпатичные такие с телом петуха, хвостом змеи и короной на голове, взглядом убивают...

— Тогда достаточно озолотить, — сказал Сидоров, подумав: «Тебе за одну иглу со мной не расплатиться!»

Кощей на эту его мысль насторожился, но выждал, пока Сидоров одолеет зубами сыромятные ремни. Потом расправился на свободе и спросил, пустив чары:

— Чего ты там про иглу думал?

Сидоров пригнулся — чары просвистели над ним — и стал торговаться:

— Озолоти сначала! — но не мог при этом не подумать про иглу и не вспомнить все, что мог про нее вспомнить.

— Так, значит, Баба Яга, говоришь? Вкручу я ей помело, карге старой! — Кощей полез наугад в первую попавшуюся кадушку, достал моченое яблоко, куснул. — Впрочем, я доволен. Я-то думал: игла в яйце, яйцо в утке, утка в печке... Ох, забористое! Молодильное, кажись...

— В зайце, — поправил его Сидоров. — Хорошо, что довольны-с. Рад стараться!

— Ну да, утка в зайце. Я думал, что Иван уже того зайца, ту утку и то яйцо!..

— Удивляюсь. При вашей проницательности...

— Дурак! У них, такое есть... такое... — Кощей взмахнул руками, отгоняя страшное видение Кузькиной матери. — У кого хочешь проницательность отшибет. Но мне пора. За службу, сослуженную тобой... (Сидоров выкатил грудь, словно надеялся на орден) оставлю тебя в живых.

— Озолотить не забудь.

— Мидас тебя озолотит. Прощай!

Кощей вошел в стену и был таков.

— А я?! — бросился следом Сидоров и набил шишку о камень. — Как же я?!

Он скреб стену ногтями, пытался грызть зубами, лягал, что есть мочи, и вообще производил много шума. И добился, чего не хотел: заскрипели ржавые петли и на верху лестницы появились стражники. Сидоров понял: теперь уж — точно попался! Куда бежать, где спрятаться, как — хотя бы! — внешность изменить?! Побежал он опять в глубь подвала, за бочки.

А стражники в ужасе захлопнули дверь. Понеслась по дворцу-терему весть, что Кощей освободился от пут. Царя-батюшку она застала на кухне, где он сочинял меню к свадебному столу. Топнул царь-батюшка досадливо и приказал трубить тревогу. Вскоре отборные воины столпились в тупике у подвала.

— Тс-с-с... — приложил палец к губам царь-батюшка.

Воины обратились в слух и услышали, как шипят-жарятся проткнутые вертелами быки, как шушукаются девки в сенях и как — в подвале! — чавкает кто-то. Ясно кто!

— Разрешите первым старому разведчику, — с героической простотой сказал Затворов.

— И-эх! Разрешаю! — махнул рукой царь-батюшка и обнял участкового. — Береги себя!

— Не поминайте лихом! — сказал Затворов и приоткрыл дверь.

Мерзостное чавканье заполонило коридор и заставило воинов содрогнуться и крепче сжать рукоятки мечей. Затворов вошел в подвал, и в этот момент чавканье вдруг сменилось младенческим плачем.

Плакал ворох одежд на усыпанном огрызками полу. Затворов расковырял его и добыл наружу запутавшегося в тельняшке младенца.

— Вот тебе, бабушка, и плюрализм! — сказал он глубокомысленно.

Младенец, словно согласившись с ним, пискнул и поднял ручонку с зажатым в кулачке молодильным огрызком.

— Снова оборотился, поганый! — рявкнул возникший из-под земли Еруслан Лазаревич. — Вон, глядите, — он указал на отметину, оставленную школьным знаменем, — у него на жопе дьявольская печать! А нут-ка покажем ему Кузькину мать!

Затворов прижал младенца к себе.

— Ты, Еруслан, того... охолонись... Ребеночек все-таки... Если воспитать правильно, еще человеком вырастет!..