Настал Судный день. О его приближении живот дал знать Сидорову заранее. Он бурлил, подобно водосточной трубе в тропическую грозу и создавал такую ауру, что хоть топор вешай. Нюра металась вокруг Сидорова, облегчала, как могла, его муки, а Сидоров обреченно слушал, как живот нашептывает про грядущий апокалипсис и улыбался прощальной улыбкой. Так прошла предсудная ночь.

Утром, перед тем, как отправиться на кладбище, Сидоров принял сумрачного, застегнутого на все пуговицы человека и расписался в получении повестки. Потом поцеловал Нюру в лоб и на выходе столкнулся с другим человеком, если судить по состоянию пуговиц, близнецом первого, и расписался еще раз. Два следователя по двум разным делам приглашали его побеседовать — на разные этажи, но в один и тот же час. По неслучайному (потому как — murderee!) совпадению именно на этот час назначили отложенный товарищеский суд, о чем накануне Сидорова уведомили повесткой из ЖЭКа.

На этот суд, желая взглянуть на Сидорова, собирались инкогнито генерал Петр Петрович, прилетевший из столицы, а также полковник Иван Петрович и капитан Василий Петрович, которые соединенными усилиями раскапывали подноготную лотерейного билета и заодно подноготную Сидорова. Даром Петровичи хлеб не ели и выяснили к этому времени, что билет был сработан иностранными спецслужбами, отчего фальшивобилетчество Сидорова отошло на второй план, а на первый вышло вполне вероятное его шпионство.

После повесток ехать на кладбище расхотелось, но и не ехать было нельзя. Нынче предстоял пуск крематория, и Храбрюк приказал прибыть на торжественную по этому поводу линейку всему без исключения личному составу. В квазимашине Сидоров пролез на заднее сиденье, примостился у окна и, уставясь в могучие затылки братьев, проразмышлял всю дорогу о том, что он, может быть, лишний человек, вроде Чацкого, Онегина, Печорина и прочих лишних людей. Что поспешил он родиться, поддавшись волюнтаристке-судьбе... Хотя, с другой стороны, Печорин тоже поддался, а стал героем своего времени. Может быть, и он тоже герой, но незаметный — герой, так сказать, невидимого фронта? И может быть, это неверно, что время его еще не пришло? Может быть, оно как раз очень даже пришло, но, придя, породило столько героев, что в соответствующей экологической нише случился перебор и нужно оттаптывать ноги товарищам по нише, чтобы обрести достойное себя место?

От экологической ниши мысль Сидорова скакнула к известному мичуринскому изречению. «Не надо ждать милостей от природы, не надо ждать милостей от природы, не надо ждать милостей от природы...» — прилипчиво звенело у него в голове, когда квазиавтомобиль, описав круг, остановился у кладбищенской конторы.

Вылезши на воздух, Сидоров неприятно поразился: на площадке перед конторой сидел в инвалидной коляске Дмитрий Ефимович и жутко гримасничал непарализованной половиной лица. За коляской толпились компаньоны, все при галстуках, и Калистрати при бабочке. Ждали Храбрюка.

Вообще-то, если честно, достроить крематорий не успели, но деньги израсходовали. Поэтому нынешний пуск объявили пробным. Предполагалось перевести крематорий на арендный подряд и позволить арендаторам, то бишь трудовому коллективу во главе с Гешей, довести дело до победного конца на основе самоуправления и самофинансирования.

Для освещения пуска прибыли корреспонденты местных газет и лично Семен Отшивц, комментатор телевизионных «Моментальных новостей», собиратель жареных фактов и изготовитель острых информационных соусов. Сегодня, впрочем, Семен быт настроен благодушно, ибо намеревался уравновесить серию отрицательных репортажей, вызвавших неудовольствие областного начальства, положительным сюжетом о росте народной культуры в таком непростом и деликатном деле, как проводы близких в мир иной. Словом, все было готово к произнесению речей и перерезанию ленточки из розового атласа. Один Храбрюк отсутствовал.

Вот уж и покойника привезли. Его кандидатуру согласовали загодя, еще до начала строительства, но до последнего момента держали в секрете. Да и как иначе, если все мало-мальски значительные организации — государственные и общественные — норовили протолкнуть своих кандидатов? Какие хитрости шли в ход, какие пружины нажимались! Все без толку: судьба распорядилась, чтобы в праздничном гробу лежала креатура городского головы, а против судьбы, как известно, не попрешь. Это был заслуженный, всю жизнь боровшийся человек. Он бился с беляками, нэпнамами, троцкистами, кулаками, бухаринцами, спецами-вредителями, разными шпионами, фашистами, просто врагами и врагами народа, паническими настроениями, космополитами, культом личности, империализмом, колониализмом и неоколониализмом, абстракционистами, волюнтаризмом, холодной войной, реваншизмом, маоизмом, противниками разрядки, диссидентами, ядерной угрозой, потерями рабочего времени, нетрудовыми доходами, застоем, административно-командной системой и успел побороться с барьерами на пути рыночных преобразований. Дрался он всегда добросовестно, не жалея живота своего, ни тем более чужого. Вешками этой нешуточной борьбы лежали в его изголовье многочисленные малиновые подушечки с наградами.

При жизни покойник научился терпению, теперь он стал еще терпеливее и лежал прямо-таки с олимпийским спокойствием, но даже он устал ждать. Солнце зашло за тучки, теплый дождик пролился, и снова все высохло, а Храбрюк как в воду канул.

Ах, не зря чуял сидоровский живот недоброе, ах, не зря! Не мог Храбрюк явиться на торжественную линейку, ибо находился в это время в доме, чей адрес был обозначен на повестках, полуденных Сидоровым. Он сидел, периодически поднимая глаза к картине, изображающей Ленина и Дзержинского на прогулке в Кремле, и писал показания.

Наконец из ниоткуда принесся слух, что Храбрюк арестован. Все почему-то сразу поверили.

Ленточку перерезали без аплодисментов, речи скомкали. Геша суетился, призывая к точному соблюдению ритуала, но от него отмахивались, как от назойливой мухи. Покойника наскоро заправили в печь, постояли в молчании, пока работала камера «Моментальных новостей» и неслась из динамиков траурная мелодия.

Когда динамики всхлипнули последний раз, механический голос сказал: «Конец записи», а толпа двинулась к выходу, — тогда из боковой двери вышли четверо в спецовках. Они вынули гроб из печи и без лишних церемоний закопали у стены крематория.

Сидоров наблюдал за ними сквозь листву, прислонившись к тюфяевскому монументу. Ноги сами принесли его сюда, в тихую мирную гавань. У подножия монумента лежал ржавый жестяной венок с полинявшими лентами, на которых еще можно было прочитать по-мужски скупую надпись «От товарищей по перу». Стрекотал кузнечик, пчела выписывала вензеля над ароматной кашкой. Направо в дымке стоял неохватный город — странная комбинация окраинных новостроек, заводских труб и оврагов, простирающихся до центральных улиц. Налево, значительно ближе к кладбищу, тянулось вдоль речки Поганьково, виднелась дача-хохлома, бриллиантом играющая под солнцем.

На полати захотелось Сидорову, как захотелось на полати! Отбросить подальше, атлантом напружинившись, треклятую ауру, сгустившуюся едва ли не до консистенции бетона, накрыться овчиной и захрапеть во всю ивановскую... эх! Но повестки жгли через карман. Словно транспарант «Не курить!» в набирающем высоту самолете, светилось перед внутренним взором хлесткое, как выстрел, «Бежать!».

Глядя, как ловко орудуют лопатами четверо в спецовках, он засунул руку под мышку, ощупал футляр с дудкой-самогудкой. Как-то, когда Иван только принес дудку, Сидоров испытал ее на теще — доплясалась та до гипертонического криза.

Задумавшись, он с опозданием услышал шелест шин по дорожке и увидел приближающегося Дмитрия Ефимовича. Главбух бойко крутил колеса — что правой рукой, что левой. В планы Сидорова очередное выяснение отношений не входило. Он скользнул между памятниками и направился к квазимашине, у которой скучали Ларцовы. Но не тут-то было! Главбух, даром что паралитик, поддал жару — объехал длинный ряд могил и почти настиг Сидорова, когда тот с криком «Трогай! В город давай!» ввалился в квазимашину.

«Запорожец» помчался вихрем. Сидоров пристегнулся ремнем безопасности, оглянулся и обомлел: Дмитрий Ефимович не отставал — коляска летела, как боевая колесница. Ужас обуял Сидорова. Невдомек ему было, что утром Купоросов доставил главбуху живую воду. Дмитрий Ефимович разом опрокинул весь пузырек и прибыл на открытие крематория в коляске лишь для маскировки.

Мотор ревел, как сто тысяч чертей, квазимашина звенела. Понял Сидоров: еще немного этой невероятной гонки, и развалится она. А главбух догонял, ухмыляясь, и было в его ухмылке нечто инфернальное. Тогда решился Сидоров на крайнюю меру — катапультировал на ходу одного из своих молодцов. Бросился молодец под коляску Дмитрия Ефимовича, как краснофлотец под фашистский танк, скрылись они в туче пыли.

Только Сидоров успокоил дыхание, как мелькнули мимо по встречной полосе Купоросов, Михалыч и Вольтерянц на велосипедах, а за ними бежал Серый Волк, изо всех сил изображавший собаку. Серый, хотя и спешил, изловчился — щелкнул зубами по колесу квазимашины и загалопировал дальше.

Пока оставшийся Ларцов ставил запаску, Сидоров топтал обочину и снова искал ответ на вопрос: лишний он человек или не лишний, герой нашего времени или не герой? Рассуждая логически, он пришел к выводу, что быть нелишним героем ему мешают повестки, демократизация и угроза возвращения тоталитаризма. Особенно его беспокоили повестки. Вспомнив про них, Сидоров сжал виски ладонями и впредь до родных пенат старался обходиться без логики.

Нюры дома не оказалось. Он вытряхнул из шкатулки ее драгоценности, распихал по карманам деньги и документы. «Бежать! Бежать!» — полыхал перед внутренним взором призывный транспарант.

Через лестничную площадку доносился молодой сочный голос Марьи Ипатьевны — она готовилась к выступлению на товарищеском суде. Сидоров машинально потрогал дудку-самогудку, остановился на пороге, чтобы бросить прощальный взгляд на свое жилье. Но бросить не успел...

— Руки вверх! — сказали позади него, и спина ощутила холодный ствол.

— Все скажу, про всех скажу! — поспешно выкрикнул Сидоров, отступая обратно в квартиру. — Про инопланетян скажу, про Купоросова, про Храбрюка и Калистрати, про тестя! Баобабова выдам, мафиози главного! Это все они... они... Мама!

Маменьку Сидоров вспомнил потому, что увидел себя в зеркале, а позади никого. Пистолет, однако, продолжал упираться между лопаток.

— Готов принять на себя любую миссию! — заявил Сидоров, в мгновение совершив крутой поворот, — ясно, что не милиция явилась к нему невидимой!

— Заткнись, противно слушать! — сказали ему. — Все на стол, ну! Ты знаешь, о чем я говорю! — и добавили на ломаном русском: — Я предлагать вам сотрюдничьество!

Сидоров вдруг узнал голос нумизмата Драхмы. Сотни вариантов пронеслись в его голове, и мозг, рассчитывая их под влиянием опасности с компьютерной скоростью, выбрал единственно правильный.

— Лучше стреляй, гад! — выкрикнул он, торопливо расставаясь с содержимым карманов. — Стреляй, но родину я не предам! Все отдать никак не могу, разве что половину! Поделимся по-братски!

— Не нужна мне твоя родина, мне вообще никакая родина не нужна! Я гражданин мира! — ответил Драхма. — Но тебя пристрелю, если так громко орать будешь!

Сидоров достал дудку-самогудку, как будто бы тоже собираясь положить ее на стол.

Все разведчики горят на мелочах. Драхма, он же Гульден, не стал исключением. Зазевался он, не ожидая подвоха, а Сидоров... Как вырос Сидоров за время нашего повествования! Не лопухом показал себя Сидоров: взял и дунул в дудку!

О, что тут началось! Невидимый Гульден заплясал, а Сидоров, продолжая дуть, нашарил свободной рукой хрустальную вазу и швырнул ее на звук топающих ног. И угодил Гульдену в лоб: шпион разом обрел шишку и видимость, а шапка-невидимка упала на пол. Сидоров, не мешкая, подхватил ее, надел — и вовремя! Не выдержали у Гульдена нервы: трах-бах-тарарах! — пули так и заметались вокруг Сидорова. Он кинулся к выходу, но дверь открылась навстречу, и в квартиру, отколов антраша, впрыгнул храбрый Затворов, шедший мимо дома в ЖЭК на товарищеский суд, но услышавший выстрелы и подумавший, что так просто стрелять не будут. Сидоров пропустил его в комнату и выскочил наружу.

Затворов отобрал у Гульдена пистолет с последним патроном, который тот приберег для себя, и заключил его в наручники.

— Я за мир и дружбу между народами! — сказал Гульден и повторил то же на английском: — I for the world and friendship... то есть I for the peace and friendship between the peoples!

Но Затворову было не до дружбы с народами.

— Где Сидоров?! Где есть Сидоров?! Их бин твою мать! — заорал он, стуча кулаком по столу, полагая, что Сидоров с Гульденом одна шайка-лейка.

— Вот и я думаю: где? — ответила вместо Гульдена Марья Ипатьевна, пришедшая полюбопытствовать на происходящее. — Сюда входил, отсюда не выходил, а здесь его нет. Полтергейст какой-то!

Под окнами взревела квазимашина. Затворова выдуло на балкон.

— Стой, стой! — закричал он и прыгнул на крышу проезжающего мимо такси.

Это не прошло не замеченным для зорких глаз Петра Петровича, Ивана Петровича и Василия Петровича, в ожидании начала суда коротавших время в черной «Волге». Затворов, оседлав шашечки, унесся, а Петр Петрович кивнул Ивану Петровичу. Иван Петрович кивнул Василию Петровичу, и Василий Петрович взлетел сизым соколом в покинутую Затворовым квартиру, где принял от Марьи Ипатьевны с рук на руки закованного Гульдена.

— You have lost, — сказал Петр Петрович, когда Василий Петрович доставил Гульдена к машине.

— Да, я проиграл, — понурил голову шпион. — Но прошу учесть, что при аресте я не оказывал сопротивления.

Петр Петрович с отвращением отвернулся и закурил.

— Иван Петрович, — сказал он после глубокого раздумья, — свяжитесь с ГАИ. Пускай любой ценой остановят «Запорожец». Подчеркиваю: любой ценой! Сидоров не должен уйти! — И добавил, искоса глядя на Гульдена: — Не в шапке же он был невидимке...

— В шапке, в шапке! — выпалил Гульден.

Ни один мускул не дрогнул на строгом лице Петра Петровича.

— Капитан, — приказал он Василию Петровичу, — дайте ему пятак, пусть приложит к шишке...

Великолепная получилась гонка-погоня! Впереди неслась коробка из-под «Запорожца», следом такси с Затворовым, на ходу перебравшимся на сиденье рядом с водителем, и позади «Жигули» с гаишниками, у которых бензина в баке в обрез, а лимиты на этот месяц исчерпаны. Каждый может представить ее в меру своего воображения. А мы скажем лишь о том, что представить невозможно.

На Поганьковском шоссе «Запорожец» обдал пылью голосующего молодца. Насколько тот обрадовался, когда увидел родную квазимашину, настолько и рассвирепел, когда квазимашина промчалась мимо. Выскочил на дорогу, грозясь ей вслед кулаками, и угодил под такси, в котором ехал Затворов. Случился скандал; пока таксист облаивал молодца, а молодец облаивал таксиста, показались гаишные «Жигули». Таксист, узрев синюю мигалку, рванул с места в карьер. Гаишники — за ним, то есть не за ним, а за «Запорожцем». У молодца голова пошла кругом, он выругался и зашагал в противоположную сторону — в город. За его спиной осталась растерзанная коляска Дмитрия Ефимовича. Сам главбух был уже далеко — его взяли с собой Серый Волк со товарищи.

Заслуживает также внимания эпизод с гребнем, из которого, по словам Ивана, должен был вырасти лее. Сидоров швырнул гребень на дорогу, но ничего не выросло. Возмущению его не было предела.

В Поганьково ворвались, опередив преследователей минут на пять. Сидоров наказал молодцу выволочь во двор ковер-самолет и побежал собирать вещи. Покидал в чемодан самое ценное, присовокупил картину «Женщина», надел сапоги-скороходы и втащил руками молодца на ковер сундук из сеней. Сел впритык к сундуку, загородился чемоданом, прижал к груди кейс, куда запрыгнул молодец, вооруженный фузеей, и сказал;

— Поехали! — и взмахнул рукой — невидимой, впрочем, поскольку Сидоров был в ушанке-невидимке.

Как раз в этот миг у ворот остановился таксомотор. Из него выпрыгнул Затворов, с наскока преодолел забор и плюхнулся на рододендроновую клумбу рядом с нуль-транспортировочной бочкой.

— Поехали! Полетели! Ну! — в панике заорал Сидоров.

Но перегруженный ковер трепетал краями и не мог оторваться от земли.

— Сдавайся, Сидоров, ты в кольце! — соврал Затворов, реагируя на его голос.

Кольцо, однако, и вправду сжималось: на подходе к даче были спешившиеся гаишники, израсходовавшие последнюю каплю бензина на въезде в Поганьково.

— Эй, молодец из кейса! — выкрикнул Сидоров, забиваясь в щель между сундуком и картиной «Женщина».

Молодец явился наружу и, не теряя времени, пальнул в Затворова.

Страшный взрыв разнес ствол фузеи. Осколки попали в бензобак квазимашины, а после взрыва квазимашины занялась, заполыхала весело изба-хохлома. Взрывная волна подхватила Затворова, горячий вихрь закрутил его в сальто-мортале и ввинтил в бочку. А с Сидорова слетел правый сапог-скороход.

Гаишники переждали, пока взрывы утихнут, и полезли через забор. Контуженый Сидоров смотрел на них, не шевелясь и не мигая. Но молодец — всем молодцам молодец! — после взрыва только утерся. Он подпрыгнул и в развороте пяткой с криком «Я-а-а!» спихнул сундук наземь. Облегченный ковер взмыл к вечерним облакам. На ветерке Сидоров пришел в себя и замахал руками, как крыльями. При этом из-под мышки выпала и полетела к земле самогудка — но что, снявши голову, плакать по волосам?

Куда лететь? Где ждут его? Где оценят?.. Эх, Родина! Нет Сидорову места на твоих просторах! Направо Европа, налево Китай. С ковром-самолетом, да с молодцом Ларцовым, да с многочисленными талантами везде можно жить — не тужить. Сидоров склонился к Европе. Никогда раньше не задумывался об эмиграции, а тут, как отрезал.

Дабы не пересекать одну за другой границы, что, сообразил он, чревато, курс был проложен над морями — Черным и Средиземным. Определив, где юг, Сидоров повелел ковру взмахом руки:

— Туда!