Субботнее утро ознаменовалось очередным визитом Хьюго в пекарню. На нем был черный костюм и черный макинтош, полы которого развевались за спиной, как плащ злодея. Я как раз готовила кофе для двух пожилых дам, частенько заходивших к нам в компании своих собачек, чтобы угоститься сладким и посплетничать. Стоило Хьюго войти, как в пекарне воцарилась гробовая тишина, как в каком-нибудь салуне на Диком Западе. Только одна из собачек лаяла, громогласно, как ротвейлер, растревоженная его появлением.

— Доброе утро, Эдит, — сказал Хьюго тем самым проникновенным тоном, от которого у меня мурашки бежали по коже. Однако я не собиралась сдаваться так легко: раны, нанесенные его словами, все еще болели.

— Доброе ли? — вежливо ответила я.

— Я надеялся поговорить с мадам Моро, — продолжил он, не желая вступать в пикировку.

— Боюсь, у нее разболелась голова и она прилегла ненадолго. Но такое случается, когда тебя выселяют из родного дома, правда?

— Как бы я хотел, чтобы ты не воспринимала это так остро, — пробормотал Хьюго.

— В самом деле? А как бы вы хотели, чтобы я воспринимала это, мистер Чедвик? Прошу, поведайте, потому что я ни в коем случае не хотела задеть ваши нежные чувства.

Я уже завелась и с трудом контролировала слова, вылетающие у меня изо рта.

— Ты говоришь так, словно мы вышвырнем ее на улицу! А между тем компания предлагает ей взамен неплохое жилье в пригороде.

— О, как это любезно с вашей стороны, — я скорчила недовольную гримасу.

— Ох, хватит. Я пришел сказать ей, что мы продвинулись со сделкой по покупке дома по соседству, того, который сейчас пустует.

— Что? — его слова шокировали меня. — Вы что, собираетесь скупить всю улицу?

— Не совсем. Но за счет дома по соседству при некоторой перепланировке мы достроим это здание и увеличим площадь предполагаемых спален, а здесь внизу развернем большое лобби.

Он казался весьма довольным собой, пересказывая этот безумный план.

— Скажи, пожалуйста, как вы намерены все это провернуть, если здание пекарни внесено в список охраняемых памятников архитектуры?

Если честно, я понятия не имела, что означают эти слова.

— Исходный фасад будет сохранен, на этом я настоял, — пояснил Хьюго. — Хоть за это ты должна сказать мне спасибо.

— Ничего я тебе не должна.

Что-то во всем его образе никак не сходилось, не укладывалось у меня в голове. Хьюго стоял передо мной, неловко ерзая и теребя галстук.

— Ты ведь на самом деле против этой сделки, я права? — я впилась глазами в его лицо. Несколько мгновений мы молчали, стало слышно, как перешептываются на французском пожилые дамы — и потом Хьюго вспылил.

— Продажи не миновать, нравится тебе это или нет! Я понимаю, эта пекарня — твой маленький «проект», если можно так выразиться, но моя компания пытается сделать так, чтоб это здание приносило реальные деньги, чтобы в город хлынуло больше туристов, и… В общем, передай мадам Моро мои слова, ладно?

— Твоя компания? Ты хотел сказать — компания твоего отца?

Хьюго смешался, и я мысленно с удовлетворением добавила на свой счет пару очков.

— Так вот как вы получаете все, что вам вздумается захотеть, мистер Чедвик? — продолжала я с угрозой в голосе. — Запугиваете людей, отдаете приказы? Можешь быть уверен: я не сдамся без боя!

Пауза была не более чем секундной заминкой.

— «Я»? Ты хотела сказать «мы», верно? — Губы Хьюго скривились в усмешке.

— Я так и сказала! — выплюнула я, взбешенная его заносчивостью. И еще тем, как он с легкостью читал меня, будто открытую книгу.

— Очень хорошо, мисс Лейн. С нетерпением жду нашей дуэли, но знайте, что обычно я побеждаю, — проговорил Хьюго, явно заинтригованный идеей нашего противостояния.

— Тогда и вы знайте, что я редко играю по правилам! — выпалила я в попытке оставить за собой последнее слово.

Хьюго, все с той же ухмылкой на лице, театрально поклонился и вышел из пекарни.

— Какого черта я это сказала? — пробормотала я, обращаясь к двум пожилым леди. Они не знали английского языка, но явно догадались, что развернувшаяся перепалка не относилась к числу деловых.

***

Все было правдой. Я пробежала глазами уведомление, которое Хьюго оставил для мадам Моро, и даже с моим ограниченным знанием французского смогла разобрать, что «Чедвик Холдингс» приобрела соседнее здание и планирует присоединить его к пекарне, чтобы выстроить здесь отель. Я отдала бумагу мадам Моро вечером после закрытия.

— Что ж, значит, решено, — она устало потерла глаза и отвела взгляд в сторону.

— Вы не можете вот так сдаться, мадам Моро, должен быть какой-то способ! — умоляла я, но мои просьбы остались без ответа.

— Эдит, ты добрая девочка, но в конечном итоге все очень просто: у меня нет столько денег.

— Знаете, вот это вот «добрая» я слышала всю свою жизнь! И когда люди так говорят, они обычно имеют в виду другое: «слабая». Только они ошибаются! Может, по мне и не скажешь, но во мне есть сила, и я не побоюсь применить ее в деле! Эти их инвесторы думают, что можно запросто купить целый пласт истории, их не волнуют жизни людей, которые попадут под каток этой сделки, они думают только о прибыли. Наверняка банк с ними в сговоре… Они ведь даже не дали нашему плану ни малейшего шанса! — бушевала я.

— Послушай меня, Эдит. Я старуха, управляющая старой пекарней, я по уши в долгах, и ты не можешь винить во всем только банки и инвесторов. Нет, я должна признать, что ответственность лежит и на мне.

— Но в этом все и дело! Вы берете на себя ответственность, и мы можем все изменить, нам бы только еще немного времени, и…

Я осеклась и замолчала. Мадам Моро очень устала, я видела это, и всплески моего бреда лишь сильнее выматывали ее. Я решила, что мне не помешает проветрить голову, поэтому вышла на улицу, позвонила отцу и коротко рассказала ему о том, как обстоят дела.

— Неприятно говорить тебе это, Эди, но звучит как fait accompli, — помолчав, сказал папа.

— Свершившийся факт?

Нечего сказать, он выбрал идеальный момент, чтобы начать учить французский.

— Я практикуюсь перед поездкой, — сообщил отец. Пару мгновений я молчала, а потом до меня дошло.

— Ты приедешь сюда?! О пап, это просто замечательно!

Я даже и не подозревала, как не хватает мне здесь кого-то близкого.

— Так ты не против? Я хочу приехать, посмотреть на пекарню и познакомиться со всеми этими людьми, о которых ты мне столько рассказывала.

— Ну конечно, я за! Я подыщу тебе какой-нибудь отель поблизости!

Мне подумалось, что чем скорее отец решится приехать, тем лучше, потому что, учитывая, как идут дела, скоро у меня закончатся причины оставаться во Франции.

***

Я проснулась от гула множества голосов, сплетавшихся воедино, и приподнялась на локтях, пытаясь сообразить, где я вообще. Все еще в моей комнате, такой знакомой и привычной… Но многоголосый хор не стихал. Я спустила с кровати босые ноги, на цыпочках подошла к окну и отодвинула шторы. Стоило открыть окно, как волна криков едва не сбила меня с ног.

— Sauvez notre boulangerie! Sauvez notre boulangerie![166] — разносилось во все стороны по холодному утреннему воздуху, привлекая внимание удивленных прохожих. У дверей пекарни собралось человек сорок с плакатами, на которых были написаны разные лозунги на французском, начиная от «A bas le capitalisme!» — «Долой капитализм!» до «Sauvons la baguette locale!» — «Спасем местные багеты!». Толпу возглавляли Николь и Джонни, которые, вооружившись тамбуринами и огромным барабаном, задавали ритм скандированию, выбивали каждое слово, словно татуировку на коже города. Меня охватил восторг, и я скорее побежала одеваться.

— Qu-est ce qui se passe?[167] — спросил Ману, высунувшись из подвала и моргая, пытаясь привыкнуть после полутьмы к свету. Мадам Моро стояла за его плечом и в замешательстве смотрела на толпу, собравшуюся снаружи.

— Кто эти люди, Эдит? Что они здесь делают?

— Они хотят спасти пекарню! — радостно воскликнула я. Выбежав на улицу, я крепко обняла Николь и Джонни.

— Вы оба абсолютно сошли с ума, ясно вам? Где вы набрали эту толпу?

— Говорила же, я занимаюсь вопросом, — победно усмехнулась Николь. — Я обратилась к местным журналистам, рассказала, что нашу пекарню, оплот стабильности и памятник истории, хотят закрыть жадные банкиры.

— Всех уже тошнит от банковского произвола, — вмешался Джонни. — И есть кое-что, что французы умеют просто отлично, — протестовать!

— Точно! Ну, в общем, дальше снежный ком только нарастал, — подхватила Николь. — Днем мы ожидаем еще больше народа, потому что к митингу подключатся студенты из университета.

— Я… у меня слов нет, Николь. Спасибо, спасибо вам обоим, за все, — растроганно сказала я и опять бросилась обнимать и целовать их.

Конечно, думала я, неизвестно, как отреагируют (и отреагируют ли вообще) на митинг в банке, но по крайней мере поддержка местных приободрит упавшую духом мадам Моро. Однако, вернувшись в пекарню, я увидела выражение крайнего недовольства на ее лице.

— Они хотят помочь, — упрямо повторила я. Но мадам Моро ничего не сказала, только развернулась на каблуках и ушла наверх.

— Что не так? — растерянно спросила я у Ману.

— Ты могла бы догадаться сама: ей стыдно. Теперь все кругом знают, что у нас проблемы, — тихо проговорил он.

Прикусив губу, я оглянулась. Толпа снаружи принялась ходить кругами, не прекращая выкрикивать лозунги. Что ж, возможно, мы немного переборщили.

— Оставайся здесь и давай открывать пекарню. Я поговорю с ней, — заявила я и устремилась наверх, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

Добравшись до апартаментов мадам Моро, я увидела, что дверь приоткрыта. Она стояла у каминной полки и сжимала в руках фотографию, где ее и мсье Моро сняли на фоне пекарни.

— Он мечтал, что я продолжу его дело, — с нежностью в голосе сказала она. — У него не было своих детей, и он относился ко мне как к родной дочери.

Я подошла ближе и разглядела улыбки на их лицах цвета сепии.

— Я не хотела расстраивать вас, мадам Моро. Честно говоря, весь этот митинг не был моей идеей, но люди в самом деле захотели помочь вам.

Она подняла на меня глаза.

— Эдит, я едва знаю всех этих людей. Как ты думаешь, почему они собрались у нас под окнами? Не иначе как из жалости!

— Дело не в жалости, уверяю вас. Они хотят поддержать вас… знаю, непросто принять помощь, особенно от малознакомых людей, но они собрались там внизу, потому что хотят постоять за правое дело. Как мсье Моро в тот день на железнодорожной станции, когда он протянул руку помощи вам и вашей маме.

Я надеялась, что не слишком далеко зашла, влезая на территорию личных воспоминаний. Мне хотелось только, чтобы мадам Моро поняла, как много значит это место не только для ее семьи, но и для многих других людей.

— К тому же, думаю, кое-кого из протестующих вы все-таки знаете. Выгляните в окно — и убедитесь в этом сами!

Мы обе посмотрели за окно. Среди протестующих стояли мама Николь Жаклин вместе с мсье Леграном, две пожилые дамы с тявкающими собачками, пара, владеющая блинной, алжирец, которому принадлежала табачная лавка, и еще много завсегдатаев пекарни — все пришли под окна мадам Моро, кричали, хлопали в ладоши и требовали справедливости.

— Mon Dieu![168] — воскликнула она, прижав ладонь к сердцу.

— Видите? Людям небезразлична судьба пекарни, и они не хотят, чтобы вас выгнали отсюда. Так что же, вы намерены разочаровать своих клиентов?

Только произнеся последние слова, я осознала, что именно это и надо было говорить ей с самого начала, чтобы она воспряла духом.

— Ни за что! Моро никогда не подводили своих покупателей! — возмущенно отозвалась она.

Мы спустились вниз, и мадам немедленно принялась раздавать митингующим бесплатные круассаны, pains au chocolat и пластиковые стаканчики с горячим шоколадом. Это подняло настроение всем присутствующим, и даже Ману решил сегодня прогулять школу, чтобы помочь общему делу. Митинг походил на вечеринку, вышедшую за пределы пекарни, и это привлекало новых посетителей, что, в свою очередь, придавало огласку ситуации с продажей помещения банку. Эйфория захлестнула меня настолько, что я не заметила, как сквозь толпу ко мне пробрался Хьюго.

— Протест! Весьма оригинально, — вполголоса сказал он. Мы стояли близко, и я чувствовала его дыхание на щеке.

— Можешь сколько угодно притворяться, Чедвик, но я засчитаю это очко в пользу пекарни, — самодовольно ответила я.

— Горстка студентов с барабаном? Я прямо-таки дрожу от ужаса, — невозмутимо ответствовал он.

Однако в этот момент на другой стороне улицы затормозил микроавтобус, откуда выскочил Джефф, а с ним еще человек двадцать с плакатами и свистками. Вся эта орава, включая Руби, направилась в нашу сторону и слилась с толпой митингующих.

— Думаю, вы недооцениваете нас, мистер Чедвик, — улыбнулась я, заметив, как он поморщился при виде этой картины.

— Эдит, послушай, я очень хочу, чтобы ты еще раз постаралась посмотреть на ситуацию в целом. По правде говоря, ты только продлеваешь мучения мадам Моро и ее внука, потому что сделка все равно состоится. Я не хочу, чтобы ты считала меня злодеем: мы лишь посредники, мы выкупаем это здание не для себя. А банку вообще плевать, кто платит, — лишь бы деньги капали.

На мгновение я снова увидела того мужчину, в которого когда-то влюбилась, но было уже слишком поздно. Мы провели черту и оказались по разные стороны баррикад.

— Ты и вправду не понимаешь? Мы все стоим здесь на холоде, рискуя отморозить конечности, потому что хотим показать мадам Моро, как много ее пекарня значит для нас. Каждый день закрываются маленькие независимые предприятия, такие как это место, а значит, очень скоро совсем ничего не останется. Да ты первый должен пытаться остановить это вымирание! Или ты думаешь, что раз ты смотришь на старые витрины через объектив камеры, то реальность тебя не касается? Можно собрать фотографии в один альбом, получится прекрасная книжка для журнального столика — и плевать на людей, которые живут по ту сторону витрины, так? Для таких, как ты, ничто не имеет значения по-настоящему, потому что вы привыкли, что все падает вам в руки само собой!

— Нет, постой, я не…

Но я уже завелась настолько, что не позволила Хьюго перебить меня.

— Все эти люди, — я ткнула пальцем в сторону толпы на Рю-де-Пари, — ценят наследие прошлого, а Ману… он будущее этого места. Его талант передавался из поколения в поколение…

Я запнулась, потому что мне пришла в голову мысль, что предок Ману вполне себе присутствует в этом мире.

— Ладно, продолжай в том же духе. Я вижу, ты не слышишь никого, кроме себя, — мрачно сказал Хьюго.

— Постой, — сказала я, когда он уже развернулся, собираясь уйти, и впихнула ему в руку чашку с горячим шоколадом. — Вот, возьми. Может, ты вспомнишь о тех временах, когда в твоей жизни было еще хоть что-то кроме бизнеса.

Хьюго сделал большой глоток, но лицо его осталось непроницаемым. Потом, развернувшись на каблуках, он растворился в толпе.