Все всегда идет не по плану. В ту ночь я лежала в постели и думала обо всех ожиданиях, которые переполняли меня, когда я садилась на рейс из Дублина в Париж. Я сбилась с пути, и это случилось задолго до того, как умерла мама. Стыдно признавать, но ее болезнь я использовала как предлог, чтобы прятаться от необходимости жить свою жизнь. Стоило кому-то позвать меня куда-нибудь или предложить что-то новое, как немедленно оказывалось, что мне необходимо остаться дома и позаботиться о маме. Нет, я не сожалела о том времени, что мы провели вместе, вот только я вполне могла быть рядом и при этом жить свою жизнь. Болезнь побудила мою мать воспринимать жизнь как подарок, которым надо в полной мере насладиться, как шанс, который нельзя упустить, пока не поздно. Я восхищалась ее мужеством и очень хотела быть на нее похожей. Но, к сожалению, одного восхищения для этого мало.

Думаю, Хьюго был прав. Может, пришло время взглянуть правде в глаза, взять на себя ответственность за свою жизнь, за то, как все сложилось? Если бы я в самом деле считала, что мой единственный долг — заботиться о маме, не пришлось бы ни перед кем оправдываться за скудность собственных впечатлений и опыта. Оглядываясь назад, я понимала, что не давала себе времени горевать, не позволяла осознать происходящее в полной мере. То и дело я придумывала себе и окружающим новые дела, старалась отвлечься и забыться, потому что принять реальность было невыносимо. Что мы будем делать без нее? Как будем жить дальше? Я не могла мучить отца этими вопросами, поэтому занимала голову ежедневной рутиной или устраивала марафон черно-белых фильмов. Горе было так велико, что я боялась: если признаю его, если только позволю себе подумать об этом, то утону безвозвратно. Однако незадолго до смерти мама заставила меня посмотреть в глаза неизбежному.

«Я не хочу оставлять вас, Эди, тебя и папу. Мы были так счастливы вместе! И я мечтаю, чтобы именно об этом ты помнила: как нам повезло, что столько лет мы жили одной счастливой семьей. Будь благодарна за это, не то проведешь остаток дней в горечи и злобе… а я совсем не хочу, чтобы у тебя была такая жизнь».

Она улыбалась и нежно гладила меня по волосам, и руки у нее были фарфорово-белые, очень тонкие.

«Но я так зла, мам! — воскликнула я. — Это несправедливо…» И, не закончив, разрыдалась у нее на коленях, и выплакала тогда все слезы, которые копились много лет. А она успокаивала меня, как всегда, и говорила, что, конечно, это несправедливо, и в конце концов от звука ее голоса мне начало казаться, что это будет правильно — просто смириться.

«Я не могу потерять тебя, мам», — наконец выдохнула я.

«Этого никогда не случится, Эди, — она все так же улыбалась. — Я всегда буду здесь». И она дотронулась до моей груди.

Ее слова придали мне смелости, но я не могла перестать скучать. Все, чего мне хотелось, — вернуться назад в прошлое, сидеть рядом с ней, смотреть вместе фильм и строчка за строчкой повторять за актерами давно заученные реплики.

Мне отчаянно нужен был друг. Схватившись за телефон, я поинтересовалась у Николь, смотрела ли она «Волшебника страны Оз». И хотя было поздновато для внезапных вопросов, она тут же ответила, что нет, поэтому я предложила устроить вечер кино на троих с Максом. Николь с радостью согласилась.

***

Следующим утром я, как обычно, испекла макароны и покрыла глазурью капкейки. Они так ярко и радостно смотрелись на витрине и, к моему удовольствию, довольно быстро разлетелись. Остался всего один, да и тот в три укуса уничтожил Ману, вернувшийся из школы.

— Неплохо расходятся, а? — хмыкнул он, кивая на пустой поднос.

— Да, — согласилась я, — но этого недостаточно, чтобы подкрепить наш бизнес-план. Я собиралась встретиться с Джеффом и спросить, сможет ли он возить сюда туристов…

На этих словах, как полагается, в пекарню вошел Джефф с Руби на поводке.

— Привет, милашка! — воскликнула я, присаживаясь рядом с Руби, которая любезно лизнула меня в щеку, отвечая на приветствие.

— А я-то на секунду понадеялся, что вы обращаетесь ко мне, — пошутил Джефф, и я рассмеялась. — Ну что, Джонни сказал, у вас есть ко мне деловое предложение?

Мы вышли наружу, и я повесила на дверь табличку «Закрыто». Было как раз время обеда, поэтому я сделала нам кофе и круассаны с маслом и джемом.

— Проблема в том, — заметил Джефф, когда я предложила добавить пекарню в его тур по окрестностям, — что этих любителей истории не слишком-то впечатлишь идеей заехать в местную пекарню за кофе. Они рассядутся по машинам и поездам и выпьют свой кофе в Париже.

— А что, если речь идет про место, где Джанго Рейнхардт давал тайный концерт в годы войны? Про место, где до сих пор живет и работает его кузина? — я затаила дыхание, надеясь, что забросила достаточно убедительную приманку.

— Ты ведь не имеешь в виду… это самое место?

— Именно его, — самодовольно ухмыльнулась я.

Тут, словно черт из табакерки, появилась мадам Моро, и Руби немедленно бросилась к ее ногам.

— Oh, bonjour, ma petite, — заворковала хозяйка пекарни, очевидно, принадлежавшая к лагерю собачников.

— Мадам Моро, вы помните Джеффа Хардинга?

— Ah, oui, Monsieur Éclair![157] — пошутила она, пожимая ему руку.

— У Джеффа свой небольшой бизнес: он водит экскурсии для туристов. Возможно, он согласится включить нашу пекарню в свой тур, — я прямо-таки сияла от гордости.

Они дружелюбно расцеловались, и мадам Моро присела к нам за стол, чтобы обсудить детали. Ей все еще было некомфортно вспоминать о гибели родителей, о немецких концлагерях, но у Джеффа на этот счет имелся огромный опыт, и он старался расспрашивать ее как можно мягче. Однако она здорово оживилась, когда заговорила о Джанго и о том, как он приезжал в boulangerie.

— Кругом война, да еще комендантский час — разумеется, мсье Моро очень волновался, что это небезопасно. Однако Джанго… он был так обаятелен, что люди позабыли о войне — по крайней мере, на один вечер. Слух о тайном концерте разошелся по соседям, и скоро уже все местные знали. Они осторожно входили в дом через боковую дверь, а потом торопились по лестнице вниз, в подвал, откуда на улицу не доходили звуки. Я помогла матери соорудить стулья и столы из ящиков, которые мы вместо скатертей укрывали мешками из-под муки. Тот вечер я помню как наяву, потому что тогда я в последний раз видела, как танцует моя мама. Даже сейчас у меня в ушах звучит стук ее каблучков по каменному полу и смех наших соседей… В тот момент всех охватила радость. Даже мсье Моро прихлопывал в такт гитаре Джанго. Я была маленькая и быстро уставала, но не хотела идти спать, поэтому мама посадила меня к себе на колени. Я положила голову ей на плечо, и мы покачивались под Minor Swing…

Джефф был в восторге. Руби улеглась у нас в ногах, мы слушали, не перебивая, и время замерло. А потом я вдруг осознала, что уже скоро нам надо открывать пекарню и что мне еще нужно успеть испечь новую партию капкейков.

— Так что вы думаете? — спросила я, своим вопросом невольно разрушая чары, навеянные историей мадам Моро. — Я тут напечатала листовки, которые вы могли бы раздавать туристам…

— Что за история… — он задумчиво поцокал. — Я-то думал, что знаю обо всем, что происходило здесь в годы Второй мировой… Это будет любопытное дополнение к маршруту по окрестностям.

Готовность, с какой Джефф откликнулся на мое предложение, восхитила меня. Он считал, что история мадам Моро будет интересна всем… Интересно, как бы он отреагировал, если б я рассказала, что в рассветные часы в подвале появляется призрак старого пекаря. Нет, какими бы благими ни казались намерения окружающих, рисковать нельзя. Разоблачение тайны повлечет за собой только насмешки или хуже того — сюда повалит толпа охотников за привидениями. Ни то ни другое никак не поможет семье Моро.

***

Вечером я приехала к Николь на велосипеде, держа под мышкой диск «Волшебника из страны Оз», который нашла на прилавке в супермаркете. Я была рада ненадолго уехать из пекарни, потому что вдруг остро ощутила, что делаю то же самое, что и всегда: с головой ухожу в проблемы других, нагружаю себя их ношей, лишь бы не ощущать собственную. Требовалось взять паузу, чтобы посмотреть на все со стороны.

Я сразу поняла, что было правильно приехать к Николь. Как только мы уютно устроились на диване вместе с Максом, который в возбуждении уплетал за обе щеки пирожные с белым шоколадом, мое сердце наполнила радость. Было нечто особенное в том, чтобы смотреть, как маленький мальчик впервые открывает для себя приключения Дороти и ее друзей и познает волшебство Изумрудного города. До конца фильма он не усидел, и это было хорошо: мне самой в детстве очень не нравились сцены с летающими обезьянами, и я не знала, как отреагирует Макс. Он уронил потяжелевшую голову на плечо Джонни и задремал; без сомнения, ему снились люди из железа, соломенные чучела и верный пес Тотошка.

Николь открыла бутылку вина, и я позволила ей доверху наполнить мой бокал.

— Я вдруг поняла, кого ты мне напоминаешь, — неожиданно сказала она.

— И кого же?

— Эмму из романа Джейн Остен.

Я озадаченно наклонила голову.

— У Джонни отлично идут дела с этими экскурсиями для туристов, а Maman без умолку говорит о мсье Легране. Похоже, пару дней назад кто-то перепутал их заказы в пекарне, и он зашел в парикмахерскую, чтобы обменяться пакетами… Ты, случайно, ничего об этом не знаешь?

— Совпадение, наверное, — сказала я, избегая ее взгляда.

— И еще les Moreau. Они уже давно не выглядели такими счастливыми. Все дело в том, что ты… как ты это говоришь? Совала свой нос в чужие дела? Если б не ты, ничего этого не случилось бы.

— Ну… наверное, — я жевала фисташки и все так же отказывалась смотреть ей в глаза.

— Ты, кажется, не особо рада, — Николь подняла бровь.

— Нет, прости, Николь, это все правда здорово, просто… Могу я быть откровенна?

— Я бы обиделась, если бы ты вздумала мне врать, — немедленно откликнулась она.

— Я не планировала, чтобы все так вышло, понимаешь? Я не для того приехала сюда…

— Боишься закончить как Жанна Д’Арк?

— Жанна… да нет, конечно, нет. Хотя, погоди, что там с ней в итоге случилось?

Когда же я перестану то и дело испытывать стыд за незнание очевидных фактов французской истории?

— Ее взяли в плен в нашем городе.

— Ты шутишь? Жанна Д’Арк была в Компьене?! Погоди, есть хоть кто-то из исторических личностей, чья нога сюда не ступала? — хмыкнула я. Николь тряхнула головой.

— Ну, ты ведь видела ее статую на главной площади, да?

— А, так вот кто это такая!

Я была худшим туристом из всех, когда-либо приезжавших во Францию.

— Ага. Ну, в общем, она надирала всем задницы и не раз выигрывала битвы. Она пыталась спасти Компьень от вторжения англичан, но армия герцога Бургундского взяла ее в плен. Ее сожгли на костре, правда, впоследствии признали мученицей, а теперь почитают святой покровительницей Франции.

— Мученица и святая? Определенно, этого не было в моих планах, когда я ехала сюда, — мрачно ответила я.

— Если не возражаешь… а зачем ты приехала во Францию, Эди? Не хочу показаться назойливой, но я действительно не понимаю, что подтолкнуло тебя уехать из дома.

Как обычно, Николь была искренна и говорила прямо. Я глотнула вина для храбрости и заговорила.

— Моя мама… она умерла полтора года назад. Я на много лет поставила свою жизнь на паузу и хотела таким образом почтить ее память. Начать новую жизнь, ту, ради которой она родила меня, понимаешь?

Я говорила быстро, не давая слезам пролиться.

— Ох, Эди, мне так жаль! Бедная моя… — Николь прижала меня к себе.

— Все нормально, мы знали, что это случится… так что просто старались радоваться каждому дню вместе. Но с тех пор, как она… как ее не стало, я как будто потеряна… просто плыву по течению, понимаешь? И вот я решила сделать что-то совершенно не в моем духе, я надеялась, что эта поездка встряхнет меня, что я наконец пойму, кто я и чем хочу заниматься… Думаю, я использовала ее болезнь как предлог, чтобы избегать саму себя. Но теперь ее нет, и я понятия не имею, что из себя представляю.

Было неловко вот так обнажать душу перед кем-то, но вино развязало мне язык. Как и сама Николь: рядом с ней я почти не стыдилась, что в моей голове и в жизни полный кавардак.

— И в итоге ты возглавила борьбу маленькой французской пекарни против бездушного банка, хотя по факту просто хотела немного сменить обстановку? — резюмировала Николь.

— Что-то вроде того, да. Не пойми меня неправильно, мне очень нравится мадам Моро, и я рада помочь, просто… все это уже чересчур.

— Угу, — она кивнула, подливая мне еще вина. — А что там насчет Хьюго? Он не пытался с тобой связаться?

— Ну, он позвал меня выпить кофе. Хотел все объяснить, но… — вспоминать о последнем нашем разговоре было болезненно. — Короче, мы наговорили друг другу много гадостей.

Николь приобняла меня за плечи и прижала к себе.

— Я думала, что встретила родственную душу… А оказалось, у него и души-то нет.

— Quelle pagaille, — заключила она. — Ну и бардак! Честно, я думала, вы созданы друг для друга.

Я покачала головой. Как мы обе могли так сильно заблуждаться?

— Я была уверена, что смогу как-нибудь переубедить его, что он поймет, как важна пекарня для семьи Моро, для всего местного сообщества…

— Attend, attend[158]. Забудь на минуту о чертовой кофейне, что насчет вас двоих? — Николь соединила два пальца, иллюстрируя суть вопроса.

— Никаких «нас двоих», только не после всего, что было, — мрачно отрезала я. — Он перешел границы.

— О. Это объясняет твое подавленное состояние.

— Да, он… сказал кое-что очень мерзкое. Что жизнь у меня скучная, и что я приехала сюда в попытке найти себя. Ну, по крайней мере, именно это он имел в виду.

Сцена ссоры всплыла у меня в памяти, и я мгновенно вскипела. Однако Николь почему-то ухмыльнулась, и, хотя ее привычка вываливать всю правду в лицо собеседнику могла сейчас выйти мне боком, я все-таки осведомилась, что ее так развеселило.

— Кажется, ровно это ты и объясняла мне минут десять назад, — заявила она. — Хьюго тебя прочитал, как открытую книгу, поэтому ты и бесишься.

— Вовсе нет! — возразила я, хотя спорить с ее словами было трудно. — Дело в том, как он это сказал!

Удивительно, что она не встала на мою сторону. Французы! Вечно говорят, что думают, несмотря ни на что. Николь все так же улыбалась, глядя на меня.

— В любом случае, все это неважно, — отрезала я. — Его компания выкупит пекарню, если у меня не получится переубедить банк.

— Может быть. Ничто не кончено, пока la grosse dame chante[159], верно?

— Верно, — и мы чокнулись бокалами.

— И помни, ma belle, ты не одна. У Жанны Д’Арк была целая армия, а у тебя здесь полным-полно друзей, и все мы на твоей стороне. Jusqu’au bout![160] — воскликнула она, поднимая бокал.

— Jusqu’au bout! — эхом отозвалась я, и мы еще раз чокнулись, скрепляя наш союз.