Микроавтобус был припаркован на южном берегу реки, и я явилась на точку сбора первой из всех экскурсантов.

— Хоть какой-то плюс от привычки вставать в шесть утра, — пояснила я Джеффу.

Прячась под большим разноцветным зонтом (вероятно, чтобы участники группы сразу приметили его), он стоял на пешеходной дорожке и ждал, пока все соберутся. Было воскресенье — день, когда пекарня закрыта, но я прихватила с собой парочку вчерашних пирожных.

— Отличный способ расположить к себе окружающих, — одобрительно сказал Джефф, вытаскивая себе печенье «Мадлен».

— Мой папа всегда брал с собой какое-нибудь угощение, если мы планировали уехать на целый день. — Приступ тоски, накрывший меня, был таким внезапным, что слезы сами собой навернулись на глаза. — Ох, простите, ради бога! Я же уехала всего пару недель назад!

Джефф протянул мне носовой платок, и я вытерла глаза, стараясь не слишком запачкать его.

— Всем время от времени бывает одиноко, — только и сказал он.

— А вы скучаете по дому? Я имею в виду Великобританию.

— Ох, знаете, я езжу туда-сюда. Сейчас из родных у меня осталась только мама, она живет в доме престарелых в Бристоле.

Я кивнула. Его слова напомнили о конечности всего сущего. Да, безусловно, таков естественный порядок вещей — но от понимания пустота внутри никуда не девается. К счастью, в этот момент как раз начали подтягиваться люди, группами по три-четыре человека, и не успела я опомниться, как Джефф уже заводил мотор.

Мы выехали из Компьеня на восток по шоссе N31. Было так странно покидать город, к которому я привыкла, и впервые наблюдать его окрестности. Рю-де-Пари была для меня как отдельный мир, и я позабыла, что за его пределами есть еще целая страна, которую тоже можно исследовать. Довольно скоро мы въехали в Компьенский лес — мирный, зеленый и совершенно прекрасный. Увидев воочию мемориал «Эльзас-Лотарингия» (огромную скульптуру, представляющую собой меч, который разрубает германского императорского орла), я поняла, почему историков, специализирующихся на войне, так тянет в эти места. Мы припарковались на небольшой автостоянке и по лесной тропинке вышли на необычную поляну: на ней сохранили отрезок железнодорожных путей, ведущий к мемориальному комплексу. Сбоку расположилась статуя маршала Фоша, а прямо перед нами, зажатый с двух сторон танком и пушкой, стоял музей — неприметное низенькое здание белого цвета, над которым по ветру развевались флаги.

Все вокруг цвело и пахло весной, и нельзя было не ощутить торжественность этого места. Еще не зная ничего, я догадалась, что когда-то здесь произошло нечто важное. Мы зашли внутрь, и Джефф объяснил, что это Музей Перемирия. Он купил на всех билеты и полностью переключился в режим гида, отчего я невольно начала ловить каждое его слово. Даже его образ располагал воспринимать его соответствующим образом: горчичные вельветовые брюки и джемпер с V-образным вырезом.

— Прошу внимания! Перед вами точная копия железнодорожного вагона, в котором ездили маршал Фош и другие высокопоставленные офицеры, такие как сэр Росслин Вемисс, адмирал английского Королевского флота, и начальник Генерального штаба французской армии Максим Вейган. Именно в этом вагоне они подписали перемирие с Германией, положившее конец ужасу Первой мировой войны. Это случилось 11 ноября в 5:10 утра.

— А чем прославился маршал Фош? — спросила я.

— По сути он командовал объединенными союзными войсками. Самый главный начальник, так сказать. Его почитали как великого военного теоретика, и именно благодаря его мастерству немцы были вынуждены отступить с территории Франции. Фош предсказывал, что перемирие не вечно и что лет через двадцать война может вспыхнуть снова. Он бы прав: двадцать лет и шестьдесят пять дней спустя началась Вторая мировая.

Музей совсем не походил на школьные учебники, со страниц которых смотрели мертвые генералы и которые мало что давали понять о реалиях войны. Многое здесь напоминало о Первой мировой: пожелтевшие газетные вырезки, фотокопии, старые фотоаппараты, использовавшиеся для съемок на разных участках фронта, флаги, предметы, сделанные из осколков разорвавшихся снарядов, кадры из фильмов. Все это заставило меня вспомнить о мерцающем призраке из пекарни.

Поистине удивительно, какое впечатление производил столь маленький музей и какое внимание привлекала обманчиво простая экспозиция.

— А что насчет Второй мировой? — спросила какая-то женщина, в речи которой ощущался сильный испанский акцент. Я вспомнила, как мать Николь рассказывала об отце мадам Моро, который жил в оккупированном Компьене, и невольно навострила уши.

— Я как раз подхожу к этим событиям, мадам, — ответил Джефф.

Рассказывая о прошлом, он преобразился. Чувствовалось, что это его страсть, и я подумала, как мне повезло встретить столь увлеченного гида.

— Эта часть экспозиции посвящена уже событиям Второй мировой войны, и для французов это совсем иная страница истории. Борьба за Францию была проиграна, враг вошел в Париж, и страна оказалась под угрозой распада. Французские власти направили немцам прошение о перемирии, и здесь, в лесу, на так называемой Поляне Перемирия, в июне 1940 года встретились французская и немецкая делегации. Переговоры проходили в том самом вагоне, где когда-то расписалась в своем бессилии Германия. В итоге было заключено перемирие, сам факт которого в огромной степени унизил Францию.

Джефф помолчал, чтобы все ощутили значимость произошедшего.

— В 1940–1944 годах, во времена немецкой оккупации, поляну расчистили, а вагон был отправлен в Берлин. Позже, уже в 1945 году, когда Германия проигрывала, вагон из Берлина эвакуировали в Тюрингенский лес и сожгли. Но на этом история Поляны Перемирия не кончается.

Я задумалась, не стоит ли Джеффу записать серию документальных роликов для телевидения. Он отлично умел преподносить сложную информацию.

— Первого сентября 1944 года союзные войска освободили Компьень. В ноябре генерал Мари-Пьер Кёниг, второй самый известный лидер свободной Франции после генерала де Голля, возглавлял проходивший здесь военный парад, за которым наблюдала толпа британских, американских и польских чиновников.

— Ничего себе, это место действительно имеет ключевое значение в истории Франции! — с удивлением заключила я.

— Как я и говорил, Эдит, вы случайным образом попали в одно из самых важных мест в истории не просто Франции, но всей Европы. Вот почему у меня нет отбоя от желающих записаться на экскурсию… Ну а 11 сентября 1950 года здесь открыли мемориал, представляющий собой точную копию того самого железнодорожного вагона. Экспозиция выглядела точно такой, как вы видите ее сегодня.

Мы еще некоторое время бродили по выставке, рассматривая экспонаты; я слышала в речи окружающих американский, британский, итальянский акценты. Было стыдно за собственное невежество. Как много значила эта война для французов, которым не посчастливилось жить по соседству с врагом! Я поблагодарила Джеффа за его исключительную страсть к истории и пообещала, что в пекарне его ждет много-много эклеров.

Мы вернулись в машину, чтобы отправиться к следующей остановке нашего путешествия. Я села прямо за водителем, чтобы иметь наилучший обзор.

— Может, мне стоит обзавестись машиной, — сказала я, склонившись вперед, чтобы Джефф мог меня слышать. — Так приятно выбраться из города!

— Ну, машина для этого совсем не обязательна. Когда я только начал жить во Франции, я много ездил на велосипеде. Клянусь, погода здесь куда более благосклонна к велосипедистам, чем в Британии, а еще с велосипедом можно ездить в поезде.

— Боже, я не садилась на велосипед уже много лет, — хмыкнула я. — Не уверена, что вспомню, как это делать.

— Да ладно, этому нельзя разучиться — как езде на велосипеде! — он подмигнул мне.

— Знаете, Джефф, над некоторыми моментами вам еще стоит поработать, — я засмеялась. Болтать с Джеффом было легко и естественно.

В какой-то момент он свернул с основной дороги, и в конце концов мы затормозили у лесной тропинки, а потом еще шли пешком, пока не дошли до плиты, напоминающей надгробие. Все сгрудились вокруг, разговоры стихли. Я вопросительно посмотрела на Джеффа.

— Эта плита обозначает место, откуда из Компьеня уехал последний поезд в Бухенвальд, семнадцатого августа 1944 года. В тот день 1250 человек отправились в лагерь смерти.

Молчание стало напряженным. Одно дело читать о подобном, и совсем другое — стоять на том самом месте, где совершилось немыслимое преступление против человечества. Это знание давило.

— Как? Вы хотите сказать, отсюда уезжали поезда в концентрационные лагеря Германии?

Я сама не верила в то, что говорю. Немецкая оккупация, нацисты, Холокост — все это было так далеко от моей нынешней жизни.

— Здесь был лагерь для интернированных, в котором содержали евреев и пойманных солдат французского Сопротивления. Впоследствии их отправляли в трудовые лагеря, где большинство погибало от тяжелых условий.

Шокированная, я молчала. Это место казалось таким мирным; невозможно и представить, что когда-то здесь происходило нечто столь ужасное. Осознание поразило меня до глубины души, и я спросила Джеффа, не тяжело ли ему возвращаться сюда снова и снова.

— Мы должны помнить о том, что было, Эдит. В противном случае жизни тысяч других людей, все жертвы, принесенные во имя мира, — все напрасно.

Это были сильные слова. Память — вот лучший способ почтить умерших. Другие участники экскурсии двинулись обратно к микроавтобусу, а я задержалась у плиты.

— Моя мама очень любила Францию, — сказала я. — Порой я задаюсь вопросом, не живу ли я ее жизнь вместо собственной.

Джефф промолчал и вместо ответа достал пачку сигарет. Я никогда в жизни не курила, но в эту минуту, непонятно с чего, мне показалось правильным воспользоваться предложением. Он зажег одну для меня, я неумело затянулась и тут же закашлялась. Другую сигарету Джефф вытащил себе, закурил и медленно, в такт своим мыслям, выдохнул облако дыма.

— Она больше не с нами, верно? — спросил он.

— Да, — я порадовалась, что не придется ничего объяснять.

— Ну, вот что. Давайте я покажу вам место, которое, наверняка понравилось бы вашей маме, но придется по вкусу и вам, — он ободряюще потрепал меня по плечу. Джефф напоминал моего отца, и дело было не только в характерных бакенбардах в стиле семидесятых. Он был серьезен и вместе с тем располагал к общению.

— Это недалеко, — прибавил он.

Мы поехали в сторону города, в то время как солнце понемногу начало уползать за мягкие облака лавандового цвета. Как и обещал Джефф, переезд не занял много времени, мы снова остановились на парковке, но теперь нашим глазам предстал величественный замок, окруженный садами и лесом. Раздались ахи и охи, все повскакивали с мест и бросились натягивать рюкзаки, торопясь выйти из машины.

— Что это за место? — спросила я. Мрачные призраки прошлого понемногу таяли, сдаваясь перед красотой древнего замка.

— Сюда, — начал Джефф, отстегивая ремень безопасности, — я привожу женщин, которых утомило целый день таскаться за мужьями по военным музеям. По-моему, срабатывает неплохо, — небрежно добавил он.

Масштабность сооружения потрясла меня. Пока мы поднимались по ступенькам на террасу, уставленную великолепными классическими статуями, я сказала Джеффу, что чем-то замок походит на Букингемский дворец.

— Определенное сходство наблюдается, — согласился он. — Компьенский дворец является образцом архитектуры стиля ампир XVIII века, но история резиденции восходит еще ко временам династии Меровингов.

Джефф снова переключился в режим экскурсовода, и я была безмерно рада впитывать каждое его слово — если бы только понимала, о чем идет речь.

— Династии кого?

Звучало не по-настоящему, будто из сценария «Как стать принцессой».

— Династии Меровингов, которые в V веке правили городом. Представители союза западногерманских племен, называвшие себя франками, жили в этом регионе три сотни лет. Считается, что от Меровингов произошла династия французских королей.

— Я понятия не имела, — сказала я. Чем больше я слушала, тем больше пробелов в собственных знаниях обнаруживала. — Так кто жил в этом замке?

— Замок построили в качестве королевской резиденции для Людовика XV, впоследствии, уже при Наполеоне, он был восстановлен. Но, собственно, еще до того это было излюбленное место охоты у французских монархов, в первую очередь, из-за близости к Компьенскому лесу.

— Шутите? Кто бы знал, что Компьень такое… важное место. Подумать только, я еще расстраивалась, что была вынуждена поселиться здесь, а не в Париже!

— О, нам тут очень нравится, — Джефф огляделся, будто предместья замка были его игровой площадкой. — Сейчас времени в обрез, но, когда вы обзаведетесь средством передвижения, можете вернуться и заглянуть в музей времен Второй империи: там выставляют наряды императрицы Евгении и различные свадебные принадлежности.

— Я буду рада приехать сюда еще раз, — искренне сказала я. — У вас, наверное, от клиентов нет отбоя?

— Вы удивитесь, но время от времени я даже вынужден отказывать желающим. Особенно высокий спрос на экскурсии в начале сезона. Честно говоря, я был бы не прочь взять помощника, но только до сих пор не нашел никого подходящего на эту роль. Немногие историки могут легко общаться с публикой и интересно рассказывать о том, в чем являются экспертами. В некотором смысле работа гида сродни выступлению на сцене.

У меня загорелись глаза.

— Так вам нужен ассистент?

— А вы бы взялись за такую работу?

— О, мне с головой хватает работы у мадам Моро, но, возможно, у меня есть для вас подходящая кандидатура.

Джонни! Если кто и знает, как увлечь публику, так это он! И к тому же, разве Николь не говорила, что в университете он изучал историю?

— Ну ладно, вернемся к истории замка, — махнул рукой Джефф. Мы как раз нагнали остальную часть группы.

Дворец занимал большую площадь, не меньше пяти гектаров, и казался величественным, но не таким вычурным, как Версаль или другие французские замки, фотографии которых попадались мне в интернете. Вдалеке виднелись парковые аллеи, ведущие к лесу, и я легко могла представить королей, которые разъезжали здесь верхом и веселились на охоте.

— Дворец выстроен в неоклассическом стиле. Что такое неоклассика, спросите вы? Это тип архитектуры, в котором преобладают простота и ясность. В 1750 году известный архитектор Жак-Анж Габриэль предложил провести капитальную реконструкцию замка, а во времена Великой французской революции здание перешло в ведение Министерства внутренних дел. В 1795 году мебель и предметы искусства были проданы Лувру, однако уже в 1804 году Наполеон объявил замок резиденцией императора и приказал сделать его пригодным для жилья. Планировку изменили, добавили бальный зал, а сад расширили настолько, что он стал примыкать к лесу. Как кто-то метко сказал: «Компьень говорит о Наполеоне столь же красноречиво, как Версаль — о Людовике XIV».

— Браво! — я захлопала в ладоши, восхищенная его способностью запоминать такие детали. — Вам и правда очень нравится ваша работа, верно?

Джефф застенчиво улыбнулся, и я позавидовала чувству довольства собой, которое он излучал. Вот каково это, когда ты на своем месте и занимаешься любимым делом!

Мы шли через сад, и огромный замок с его обширными территориями заставил меня по-новому взглянуть на собственную жизнь. Столько всего происходило здесь, столетия королей и королев, жизни и смерти — но в итоге выстоял лишь замок и лес вокруг него. Я припомнила тень, которую видела в подвале пекарни, и, не зная, как спросить об этом иначе, бухнула напрямик:

— Джефф, а вы верите, что в таких зданиях, как это — ну, у которых есть своя история, — что в них могут водиться духи?

Я постаралась сказать это как можно более небрежно и легкомысленно.

— Вы имеете в виду призраков?

— Возможно… или, знаете, скорее как бы нечто такое в воздухе… присутствие чужих душ?

— Я не очень верю в сказки, но, полагаю, в древних местах, подобных этому, мы можем ощущать нечто вроде… призраков прошлого? Я слышал истории о том, что испытываешь, оказавшись на поле, где когда-то сражались люди… но, в конечном итоге, это могут быть просто выдумки.

Я кивнула и больше эту тему не поднимала. Приятно было на день уехать из пекарни, но этот мистический флер, тайна, которую нужно было разгадать, — меня отчаянно тянуло вернуться к ней.