Жизнь на Рю-де-Пари вошла в привычный ритм, и дни перестали ощущаться столь утомительно длинными. Всякий раз, совершая ошибку, я чувствовала, будто прохожу экстерном курс «для чайников», но на второй неделе мое самолюбие было уязвленным намного реже. К моему удивлению, выходные наступили довольно быстро, и мадам Моро сообщила, что на мой банковский счет переведена зарплата.

Отлично! Должно быть, мистер Ворчун из префектуры получил мое свидетельство о рождении! Я ожидала, что мне заявят, что все деньги были удержаны в счет жилья и выпечки, которую я подъедала, но мадам Моро удивила меня еще больше, присовокупив к зарплате мою долю чаевых.

— Pas mal, — вот и все, что она сказала. «Недурно».

Неприятно было сознавать, как много значит для меня ее одобрение. Однако знать об этом мадам Моро совсем не обязательно, поэтому я просто кивнула: «Je sais»[63] — и, кажется, заметила тень улыбки на ее лице, но, наверное, это была просто игра света, потому что верхние лампы хозяйка уже погасила, и разговор проходил в полутьме.

— À lundi[64], — попрощалась она.

Воскресенье уже маячило на горизонте: наконец-то я смогу побыть одна и не вскакивать с первыми петухами! Эта мысль заставила меня вспомнить о звуках, от которых я просыпалась каждую ночь с самого дня приезда. Набравшись смелости, я решила расспросить о них хозяйку.

— Мадам Моро, а что за звуки раздаются по ночам? Как будто что-то в доме скрипит или грохочет.

Ее лицо приняло привычное выражение легкого раздражения.

— Ce bâtiment est très vieux, Mademoiselle…[65] Все старые здания издают звуки, им ведь нужно дышать, non?

— Я так и подумала: старые стропила, балки и все такое! Ну или же вы каждую ночь выбираетесь на лестницу и отплясываете там риверданс[66]! — я сказала это очень быстро и с сильным дублинским акцентом, а она притворилась, что поняла, и одобрительно кивнула, прежде чем уйти к себе наверх.

— Вы как всегда очаровательны, мадам Моро, работать с вами — истинное удовольствие, — усмехнулась я, оставшись одна. Дома, где вежливость была сродни экстремальному виду спорта, меня бы расстроило такое обращение, но я постепенно привыкала, что здесь люди говорят тебе в лицо ровно то, что думают, не смущая себя условностями, — и сама начинала поступать так же.

Вернувшись к себе на чердак — я все больше проникалась любовью к своему маленькому жилищу, — я занялась приготовлениями к предстоящему вечеру. Включила старомодный радиоприемник, который стоял на полке высоко над плитой, и нашла станцию, где крутили американский джаз. Все как в старые добрые времена, когда я была с мамой: Элла Фицджеральд, Луи Армстронг и Голубоглазый Старина Фрэнк Синатра пели мне серенады, пока я принимала душ и влезала в никогда не подводившее меня маленькое черное платье. Конечно, хотелось бы иметь формы Николь — впрочем, если я продолжу налегать на выпечку, то очень скоро обзаведусь ими. Словно истинная француженка, я наслаждалась свежим багетом за ужином, а на завтрак брала себе круассан.

Преодолевая мощеные улицы на высоких каблуках, я пару раз чуть не убилась, потому что в дополнение ко всему от вечерней изморози камни стали скользкими. Я пробиралась по извилистым улочкам старого квартала, следуя указаниям Николь, и вскоре отыскала клуб. Снаружи он выглядел очень скромно: синие бархатные шторы на окнах и занавеска на входе из пластиковых бусин, какие часто встречаются в студенческих квартирках. Мерцала синим неоном вывеска Nostalgie, и это вполне соответствовало названию, которое я узнала от Николь. Я старалась вести себя так, будто нет ничего более тривиального, чем субботний вечер в компании друзей во французском баре, но все внутри сжималось от волнения. Стоило мне переступить порог и увидеть внимательный взгляд Николь и ее искреннюю улыбку, как я тут же расслабилась.

— Эй, Эди! — позвала она, перекрикивая музыку, и приветственно чмокнула меня в щеку. — Выглядишь ravissante[67]!

Кто был восхитителен, так это Николь — сияющая улыбкой, в красном платье без бретелек, расшитом черным жемчугом.

— Это место такое… — я запнулась.

— Petit?[68] — подхватила она. — Я знаю, не слишком впечатляет, но это единственный на весь город джаз-клуб, и бэнд Джонни прописался здесь.

Немного оглядевшись, я поняла, почему завсегдатаи оставались верны этому заведению. Непритязательное и в то же время уникальное, оно щеголяло абстрактными картинами на бордовых стенах. Чтобы было уютнее, столики плотно сдвинули, а свет давали маленькие свечки, вставленные в винные бутылки. Официант, весь в татуировках, носил на голове вызывающий кок. В «Ностальгии», чтобы соответствовать заведению, требовалось выделяться. Со сверстниками я всегда чувствовала себя немного не в своей тарелке — наверное, потому что много времени проводила дома с мамой за просмотром старых фильмов, слушая музыку из другой эпохи. Я знала, что замыкаться в этом маленьком мирке нездорово. Однако здесь, в окружении странных людей, я почувствовала себя на своем месте.

Николь заказала напитки — «Май Тай» для всех. Восхитительный темный ром согрел мне горло после холодной прогулки и позволил немного ослабнуть напряжению, которое я носила на коже, словно броню.

— Эди, позволь представить тебе мою сестру Кэти и ее подругу Сесиль, — сказала Николь, отклоняясь, чтобы мы могли расцеловаться с новыми знакомыми. — А это моя ирландская подруга Эдит.

Дружное «Bonsoir»[69] стянуло еще один слой брони с моих плеч. В отличие от мадам Моро, эти люди действительно были полны теплоты.

— Рассказывай, как там дела в la boulangerie?

— Ну что сказать, великодушие мадам Моро не знает границ. Сегодня, к примеру, она дала мне премию за то, что я стала лучшим работником месяца.

Николь озадаченно склонила голову: мои слова явно сбили ее с толку.

— Это был сарказм. Она по-прежнему игнорирует меня, а если вынуждена замечать мое присутствие, то ворчит. В общем, просто фантастика.

Николь расхохоталась.

— До чего ты забавная!

— Рада, что мои французские приключения хоть кого-то развлекают, — хмыкнула я.

С тех пор, как я позволяла себе разговаривать с кем-то вот так запросто, не ощущая за плечами горе, прошло не меньше полутора лет. На одно прекрасное мгновение я разрешила себе помечтать, что это мое место и мои люди.

— Ману — милый парень, хотя по большей части молчит, — продолжала я.

— Он умница! Ты ведь знаешь, после мадам Моро пекарня перейдет ему… — тут Николь осеклась и замолчала.

— Они родственники? — спросила я, не в силах вообразить, с чего своенравный подросток захочет целый день вкалывать на ворчливую старую леди.

— Не могу сказать наверняка. Он с самого детства помогает в пекарне… так давно это было — я уже и не упомню деталей. Знаю только, что он хочет… как это по-английски… пойти подмастерьем к пекарю. Возможно, даже станет следующим мсье Моро.

Мсье Моро? Это что-то новенькое.

— Так мадам Моро замужем? — ахнула я.

— О, нет-нет, это был ее отец… или дядя, может быть? Он уже умер.

— Ох! — я ощутила прилив симпатии и сочувствия к старой леди. — А кто пекарь? Я с ним не встречалась, и мадам Моро о нем почти не упоминала… сказала только, что под страхом смерти мне нельзя спускаться в подвал, к печам.

— Я могу спросить маму, если хочешь. Она выросла по соседству, так что, уверена, знает больше моего.

Тут на сцену вышли музыканты и принялись настраивать инструменты.

— Смотри, вон мой Джонни!

Николь помахала высокому мускулистому парню с темно-русыми волосами, зачесанными на одну сторону; другая половина головы была гладко выбрита. Одетый в длинные мешковатые брюки черного цвета с черными же подтяжками, он крутил гитару, словно в танце. Лидер группы представил музыкантов: Джонни на басу, Фрэнки на малом барабане, Лоран на скрипке и он сам, Стефан, на гитаре. Самая разномастная музыкальная группа из всех когда-либо виденных мной! Все с бакенбардами, с тонкими усиками, в нарядах, которые встретишь разве что в магазине винтажной одежды. Однако, когда они заиграли, все обрело смысл. Николь вскочила и изо всех сил захлопала в ладоши, а они вдарили незнакомую мне быструю мелодию, от которой буквально веяло кул-джазом. Я с удовольствием потягивала коктейль, чувствуя, что невольно начинаю притопывать ногой в такт.

— Нравится? — спросила Николь, перекрикивая толпу.

— Я в восторге!

Все было как в моих голливудских мечтах. Я посматривала на соседей, которые с воодушевлением болтали и источали флер сороковых и пятидесятых. Именно тогда я приметила одинокую фигуру: незнакомец прошел через занавеску из бусин и сел на первое попавшееся место за стойкой бара. Он был в темно-сером костюме, на шее — ослабленная удавка черного галстука. Слишком серьезный вид для того, кто пришел наслаждаться джазом. С другой стороны, и я, наверное, выглядела не лучше, когда мне было неуютно и одиноко. Со своего наблюдательного пункта я могла беззастенчиво пялиться, надежно скрытая стоящей между нами пальмой. Мужчина казался странно знакомым, и только когда он заговорил с барменом, я вспомнила: это тот самый парень, который сделал мне комплимент у витрины парикмахерской! Сердце пропустило несколько ударов. Его светлые волосы — не длинные и не слишком короткие — слегка вились на кончиках, и от этого он выглядел по-мальчишески. Брови сурово сдвинуты, а высокие скулы подчеркивали худощавое телосложение. Когда бармен принес напиток, парень кивнул в знак благодарности и вдруг посмотрел на меня через весь зал пронзительно-голубыми глазами. Этого хватило бы с лихвой, но он еще и улыбнулся, совершенно очаровательно, и на щеках появились маленькие ямочки.

Тут Николь толкнула меня локтем и спросила, на что это я там уставилась.

— Кто, я? Да ничего такого, просто наслаждаюсь видом!

— N’importe quoi[70]… я имею в виду, говори что хочешь, ma belle, а ты точно кого-то заприметила! Как львица добычу! Allez, давай, рассказывай, на кого ты положила глаз, — настаивала она.

Я почувствовала себя как школьница, которую поймали за тем, что она пялится на красивого мальчика.

— А, вижу, il est mignon, non? Симпатичный. Не хочешь пойти поболтать с ним? — как ни в чем не бывало предложила Николь.

— В смысле? Я даже не знаю, что ему сказать!

С таким же успехом она могла предложить мне раздеться догола прямо здесь, у всех на глазах. Немыслимо! Николь закатила глаза: моя нерешительность вызывала у нее досаду.

— Необязательно с ним разговаривать. Можешь просто пойти в туалет мимо него и посмотреть так, знаешь, по-особенному.

— Это как?

— Так, будто на самом деле хочешь сказать: «Приди и возьми меня!», — с придыханием заявила она и тут же рассмеялась.

Я задумалась. Я во Франции, начала новую жизнь, понемногу все приходит в норму, я счастлива и довольна собой, уложила волосы и накрасила губы красной помадой — так что терять? Сидеть сложа руки и ждать, что мужчина моей мечты свалится мне на голову, — это чересчур старомодно даже для меня.

— Ну хорошо, так и сделаю! — Я залпом выпила остатки коктейля, но «Май Тай» пошел не в то горло, и я закашлялась.

— Allez, прекрати нервничать, ты прекрасна, — Николь протянула мне салфетку. — А теперь иди и соблазни его!

— Будет исполнено!

Я пробиралась сквозь лабиринт столиков с таким видом, будто для меня это совершенно естественное дело. Когда я уже почти приблизилась к бару, объект моих наблюдений вдруг перестал улыбаться и впал в глубокую задумчивость, отчего я резко свернула операцию и отклонилась от курса вправо — где, оказывается, была мужская, а вовсе не женская уборная. Прячась в тени синих бархатных портьер в задней части клуба, я ухитрилась протиснуться к женскому туалету и нырнула в кабинку. Сердце бешено колотилось, будто я только что чудом избежала смерти.

— Да уж, это было весьма соблазнительно, — пробормотала я, надеясь, что никто не стал свидетелем моего позора. Прошло еще несколько минут, и наконец я решилась покинуть кабинку и подошла к раковинам.

— Ладно, может, в следующий раз, — безнадежно ободрила я собственное отражение, прежде чем подкрасить губы. Придется смириться с тем, что образ соблазнительной сирены мне не по плечу: я просто Эдит, старая добрая Эдит.

Я вернулась в зал, заполненный звуками джаза и запахом крепкого алкоголя. Покосившись на барную стойку, я с разочарованием осознала, что Голубоглазый Старина куда-то ушел. Конечно, я понимала, что это не должно меня волновать: мы не были знакомы, и велика вероятность, что он уже занят (кем-то более уверенным в себе, чем я, разумеется). И все же я почувствовала укол обиды оттого, что не смогу убедиться в этом лично.

Люди уже дошли до той кондиции, когда готовы танцевать где угодно, и, пробираясь через зал, я чуть не попала в своего рода ménage à trois[71] с парой, прилипшей друг к другу в медленном танце. Вот почему только в последний момент я увидела, что Николь болтает с каким-то мужчиной в сером костюме. Он посмотрел на меня, прохладно кивнул в знак приветствия — и на секунду сердце у меня остановилось, и весь мир вокруг тоже замер: это был тот самый незнакомец.

— О, Эдит, познакомься с Хьюго Чедвиком! Хьюго, это моя подруга Эдит, она из Ирландии, — защебетала Николь с таким невинным видом, что никто не заподозрил бы ее в лукавстве.

Я машинально протянула руку, забыв, что во Франции принято обмениваться поцелуями, а Хьюго встал одновременно со мной, чтобы как следует меня поприветствовать. В итоге я чуть не обменялась рукопожатием с его пахом, а он легонько клюнул меня в висок вместо щеки.

— Enchanté[72], — сказал он, великодушно не замечая мою оплошность.

Я не могла припомнить, чтобы кто-то прежде был «очарован» мной с первой минуты знакомства. Его глубокий голос отдавался эхом где-то внутри меня, по спине бежали мурашки. Мы уселись за стол, и воцарилось неловкое молчание.

— Хьюго только недавно приехал из Лондона, — сообщила Николь с видом матери, которая уговаривает ребенка воспользоваться свалившимся с неба шансом. Ее выразительный взгляд заставил меня очнуться и обеими руками ухватиться за протянутый спасательный круг.

— О, так вы не француз? Я подумала, что с таким именем… — я смешалась, поняв, что мой голос звучит как-то странно.

— Только наполовину. Мама у меня француженка, а отец из Англии, — ответил Хьюго с тем сдержанно-вежливым выражением, из-за которого сложно понять, нравишься ты собеседнику или он тебя просто терпит.

— C’est comme Johnny et moi![73] — вставила Николь, но, осознав, что ни я, ни Хьюго не слушаем ее, извинилась и отошла от столика, чтобы быть поближе к сцене.

Я ужасно нервничала, сердце билось часто-часто. Передо мной сидел привлекательный, судя по всему неглупый, чуждый национальных стереотипов парень, а я не могла придумать, что сказать. Я зависла на «Часто здесь бываете?» и только через некоторое время смогла придумать менее банальный вопрос.

— Что привело вас в Компьень?

Отлично, Эдит, нейтральный вопрос, такой вполне мог задать нормальный человек.

— О, знаете, всякое, — он неопределенно пожал плечами, но передвинулся на место Николь, чтобы сесть чуть ближе ко мне. Я сделала большой глоток «Май Тай».

— Любите джаз? — в свою очередь поинтересовался он.

Я открыла рот, чтобы ответить, но он смешался и добавил:

— Извините, я давно так ни с кем не знакомился.

Я не могла поверить. Он нервничал! Странным образом это успокоило меня.

— Вообще-то, я действительно люблю джаз, — сообщила я. — Выросла на старых фильмах, поэтому в таких местах чувствую себя на седьмом небе.

Его лицо немного просветлело.

— О, это замечательно, потому что, будучи наполовину французом, я хотел бы пригласить вас потанцевать.

— А что по этому поводу думает ваша английская половина?

Мой бог, я флиртовала! Откуда это вообще взялось? Хьюго искоса посмотрел на меня и будто бы даже быстро окинул взглядом мою фигуру.

— Ничего из того, что я могу произнести вслух, — весело заявил он, прежде чем отпить из своего бокала.

Я захихикала, как глупая девчонка, и сделала вид, что меня страшно заинтересовало что-то на танцполе.

— Так что же? — он склонился к моему уху. — Хотите танцевать?

— Что, прямо здесь?

— Хотелось бы на танцполе. Сдается мне, именно для этого владельцы расставили столики по периметру.

Я рассмеялась. Его невозмутимая манера общаться просто обезоруживала.

— Итак, мы идем танцевать? — он встал и подал мне руку.

Неужели я, Эдит Лейн, намерена танцевать с этим великолепным парнем? Нет, здесь крылся какой-то подвох. Но он стоял и ждал, когда я приму его приглашение, и это было так, словно Рождество, Новый год и день рождения наступили разом, и я подумала: может быть, возможно, есть крошечный шанс, что именно так выглядит жизнь, если говоришь ей «да».