Сюжет о посещении мира мертвых

Сюжеты, в которых главные или второстепенные герои вступают в непознанный человеком мир или меняют свое обличие, иногда относят к мифологическим. В нивхском фольклоре есть примеры таких историй, содержание которых находится на границе мифа и сказки. Так, например, в исследовании М. М. Хасановой и А. М. Певнова «Мифы и сказки негидальцев» (2003), а также в книге «Нивхские мифы и сказки из архива Г. А. Отаиной» (2010) с предисловием и комментариями А. М. Певнова указывается на отнесенность отдельных историй к мифологическим и приводятся отсылки к фольклорному творчеству проживающих на Дальнем Востоке народов.

Сюжеты рассказов о посещении человеком мира мертвых отнесены современными исследователями к мифологическим. Так, Г. А. Отаина приводит историю о встрече «одного низовского нивха» с покойной невестой. В мире мертвых герой оказывается во время охоты; преследуя раненую лису, охотник ползком пробирается в нору, а дальше перед его глазами открывается большая деревня «на берегу реки». Возвращение героя с рассветом «к своей земле» и рассказ «друзьям» о произошедшем завершается смертью мужчины и одновременно с этим подтверждением того, что «тот свет существует».

Кроме того, в этой истории упомянуто, что герой в мире мертвых ел вкусную юколу. Однако принесенная с собой из другого мира рыба «оказалась вся гнилой». Еще одной отличительной особенностью мира мертвых становится отсутствие прямой коммуникации — никто не замечает охотника, проникшего в другой мир через лисью нору, и не вступает с ним в разговор. Мир мертвых устроен по аналогии с миром живых: в нем герои охотятся и занимаются домашними делами, спят и испытывают боль, а в исключительных случаях обращаются за помощью к шаману.

В поэтической форме этот же сюжет о попадании нивха в другой мир приведен и в «Песне о нивхах» (1988) В. М. Санги: в части третьей «Жизнь и дела потомков человека Ыхмифа» — «Как нивх попал в млых[44]»:

^{Жительница Сахалина в национальном костюме. Фотография Бронислава Пилсудского, ок. 1909 г.}

^{Smithsonian Institution. United States National Museum}

В представлении нивхов нора или любое иное отверстие в земле становится средством для попадания в другой мир. И проводниками в таком случае выступают животные: чаще лисы или собаки.

^{Современная юкола, 2017 г.}

^{URRaL / Shutterstock}

Это предание отнесено в книге В. М. Санги к текстам из жизни рода Руйфинов. Безымянный герой первоначально воспринимает мертвых как «невежливых»: ведь они никак не реагируют на присутствие в их селении некоего нивха, но продолжают «жить» в привычных для земных героев реалиях:

Юкола — самое известное блюдо нивхской кухни; сушено-вяленая рыба, иногда — мясо северного оленя. Юкола вялится на солнце или в специальных ямах. Для юколы используются рунная рыба сиг, лосось, кета или горбуша. Упоминание о юколе — одно из самых частотных в нивхской мифологии и фольклоре. В слове «юкола» допускаются два варианта ударения: на первый и второй слоги. На Сахалине предпочтительным стало ударение на первую гласную.

В. М. Санги посвятил этому блюду одно из стихотворений, названных «Юкола»:

…А когда деревья и кусты

В снег оденет зимняя пора,

Юколу, как солнце, на куски

Будут резать нивхи у костра.

Побывавшему в другом мире нивху случается вернуться в свои родные места, где «почтенные старцы», «многознающие старики сказали добытчику напрямик»:

«Старцы» объясняют герою, что любопытство толкнуло его в «дыру», через которую открывался путь во млых:

То есть соприкосновение с нижним миром не дает герою шанса на продолжение жизни в мире обычных людей. Интересно, что в этом предании делается акцент на том «богатстве», которым обладают мертвые: например, добывают «крупных» рыб, из которых еда «сытная и вкусная», «юколы столько, что ешь — не съешь», рыба «жирная», а пища «отменная».

На существование сюжетов о пребывании героев в нижнем мире обращает внимание и Е. А. Крейнович, анализирующий сюжет о посещении мира мертвых одним айном: попытки вступить в контакт с умершими, как и в нивхской истории, не получают решения, а принесенная из другого мира юкола превращается в корень кислицы. Сам же герой умирает через три дня после возвращения из другого мира.

М. М. Хасанова высказывает такую точку зрения о вариантах сюжета посещения человеком мира мертвых: «Мифы и мифологические рассказы о визите живого человека в мир мертвых до сих пор бытуют в фольклоре народов Приамурья. Попавший в нижний мир герой обычно не сразу догадывается о месте своего пребывания. <…> Обитатели мира мертвых не слышат и не видят живых, прямое общение между теми и другими невозможно. <…> Живого человека видит в нижнем мире только шаман. <…> Пища нижнего мира непригодна к употреблению в мире живых. <…> То, что годно для живых, не может быть использовано в мире мертвых и наоборот. Поэтому, например, все вещи, которые клали в гроб или оставляли на могиле, слегка портили (ломали, надрывали и т. п.). Тогда в нижнем мире они превратятся в полноценные.

Иногда в аналогичных сюжетах спутником путешествующего в мир мертвых героя становится не только лиса, но и собака («сучка»). Так, в 1927 году Е. А. Крейнович записал от сахалинского нивха Мурмура мифологическую историю о проникновении молодого айна вместе с собакой через «дыру (в земле)» в другой мир, обитатели которого ловят рыбу в реке, чистят ее, спят, чувствуют присутствие чего-то живого, но не видят молодого мужчину. Вернувшись домой, этот герой умирает. Наблюдается присутствие животного как проводника, указывающего дорогу в другой мир, и у негидальцев.

Души умерших нивхов попадали в мир мертвых (или в нижний мир) через отверстия в земле (нередко через нору). Обитатели мира мертвых повторяли те действия, которые ежедневно совершали живые люди: охотились, заготавливали рыбу, призывали на помощь шаманов и др. В записанном Е. А. Крейновичем мифологическом рассказе о пребывании героя в мире мертвых есть такая вставка: «…глубокая старуха держит в руках одного маленького ребенка — в селении мертвых родившегося ребенка». То есть даже процесс рождения детей и их воспитания копируется в мире мертвых по аналогии с миром живых.

Аналогичный мотив пребывания в «другой земле» представлен в тылгунде XVII (в записи Б. О. Пилсудского): «айнов пять человек», хотевшие «тюленя бить», в течение года «содержались» в доме у «старика» и «старухи», живших вдвоем. Но по прошествии времени пятеро охотников были спущены в лодку, на дно уложены, сверху накрыты. После того как герои «долго плыли», «лодка остановилась», «они поднялись, посмотрели, к самой своей деревне подъехали». Заканчивается тылгунд лаконичным утверждением: «Тогда они в свою юрту пошли. Поживши, они снова окончательно померли». Иными словами, пребывание в мире мертвых стариков не дает героям шансов на жизнь. Даже вернувшись в деревню, мужчины умирают.

^{Нивхская лодка-плоскодонка, «тыркр-му». Модель из коллекции Б. Пилсудского. XX в.}

^{© Сахалинский областной краеведческий музей}

При этом такие тексты с мифологическим мотивом следует отличать от фольклорных произведений, в которых указывается факт смерти героя, а потом его дальнейшего оживления. В истории «Младшая жена повесилась» (в записи Б. О. Пилсудского) рассказывается о том, как «старик-муж» спасает одну из своих жен. «Младшая жена», будучи ревнивой, обозлилась на мужа и повесилась. Муж снимает тело женщины с «крапивной веревки», поднимает «верхнюю полу одежды», затыкает рот и «заднее отверстие», после чего женщина вздыхает и оживает. То есть факта присутствия героини в мире мертвых в этом тексте не дается. Но рассказчик фиксирует внимание на возвращении к жизни тела повешенной.

Мотив оживления представлен, например, в тылгунде № 40 «Айн и горная хозяйка» (в записи Б. О. Пилсудского). У одного незадачливого айнского охотника в результате ослушания «горной хозяйки» «все шкурки соболиные превратились в живых соболей и убежали», почему герой и «сделался совсем бедным человеком».

Дети как птицы

В нивхском фольклоре дети реже, чем взрослые, становятся героями сказаний, преданий или сказок. Однако у нивхского народа сохранилось несколько примечательных историй, в которых главным героем выступает именно ребенок.

Мифологическую составляющую имеет сказка о девочке, наказанной мачехой, и лебедях, с которыми улетела героиня, ставшая птицей. В одном из нивхских вариантов этой сказки говорится о превращенном в лиственницу отце девочки: вторично женившись после смерти первой супруги, мужчина не обращал внимания на дочь, которую мачеха однажды ударила ножом по пальцам. Внешний вид лиственницы, растущей ветвями к небу, напоминает отца, обращающегося к лебедям с просьбой вернуть дочь на землю. Примечательным в этой истории становятся «метаморфозы» (превращения, изменения) героев (ребенка и взрослого): девочка становится птицей, летающей по небу (стихия неба), а отец — лиственницей, прикованной к земле (стихия земли). То есть в этой сказке земное и небесное противопоставляются через уже никак не связанных между собой отца, не замечавшего страдания дочери, и девочки, нашедшей сострадание среди пожалевших ее птиц.

Превращение нивхов в живые или неживые предметы широко распространено в нивхском фольклоре. Так, в одной из историй герой «обернулся тонкой иглой» и «уселся» между глаз у нерпы (или тюленя).

Сказка о девочке-лебеде известна и в литературной обработке В. М. Санги. Называется эта история «Кыкык» («Лебедь»). Слово, которым нивхи обозначают птиц, происходит от звука, который, в представлении нивхов, издают лебеди, бывшие, как отмечается в сказке, прежде «немыми». При этом звуки «кы-кы» близки плачу и всхлипываниям девочки, потерявшей пальцы под «острым ножом» мачехи.

А вот сюжетный поворот о превращении отца в лиственницу В. М. Санги прямо не использует. В обработке писателя «кряжистая лиственница» выросла на том месте, где когда-то стоял отец девочки. Над деревом, воздевшим свои «ветви-руки к небу», завернут «лебеди с красными лапками» и «громко проплачут “Кы-кы, кы-кы, кы-кы!”». Почему лебеди стали кричать и почему лапки у многих этих птиц красные, объясняется в литературной обработке сказочного сюжета В. М. Санги.

Превращение людей или богов в птиц существует и в античной мифологии. Зевс, например, становится лебедем, желая соблазнить Леду, а плеяды превращаются в голубей. Лавровым деревом становится Дафна во время бегства от Аполлона. Деревом делается любимец Аполлона — Кипарис.

В 1927 году Е. А. Крейнович записал легенду о первых людях рода Кевонгун. И в этом тексте тоже есть упоминания о лебедях, которые считаются птицами, направляющимися в другую вселенную до тех пор, пока весна вновь не вернется на Сахалин (род Кевонгун проживал в Чайво[47]).

А. М. Певнов и М. М. Хасанова считают сюжет о девочке-лебеде и отце-лиственнице мифологическим и отмечают его наличие не только у нивхов, но и у негидальцев, для которых характерны несколько измененный вариант повествования и использование других деталей. В сравнительной таблице приводятся только различия в звучании двух историй о птицах.

Близкие или похожие сюжеты об обращении людей к птицам или о превращении людей в птиц есть у нанайцев, эвенков и эвенов. Важным становится и противопоставление двух пространств: на земле дети обижены взрослыми, в небе они вознаграждаются возможностью парить над землей и не зависеть от обидевших их или безучастных к их жизни членов семьи.

С земли на Луну или на небо

Широкое распространение у нивхов (а также у нанайцев) имеет история о том, как обиженная девочка-сирота вознеслась на Луну. Г. А. Отаина причисляет сюжет, в котором объясняется изображение на поверхности ночного светила девочки с коромыслом на плечах и щенком у ног, к сказочным. Однако А. М. Певнов и М. М. Хасанова отмечают, что эту историю «следует отнести к мифам», и фиксируют «три варианта существующего мифа о сиротке, оказавшейся на Луне». Два варианта были записаны учеными в 1980-х годах, а один — в 1990-х годах в Хабаровском крае.

^{Возвращение во Дворец Луны — Такэтори. Рисунок Ц. Ёситоси. Конец XIX в.}

^{Art Institute of Chicago}

Сюжет о девочке на Луне распространен не только среди народов тунгусо-маньчжурской языковой семьи, но, например, и у японцев, у которых известна «Сказка о резчике бамбука» («Такэтори моногатари»). Принцесса Кагуя была рождена на Луне, но выросла в семье резчика бамбука. Девушка не готова связать себя узами с кем-то из земных мужчин, поэтому по прошествии нескольких лет возвращается на Луну.

В сказочной истории «Умумз нивх»[48] (из архива Г. А. Отаиной) в поисках вышедшей замуж за «небесного человека» сестры нивх поднимается на небо сначала на «летающей жабе», а потом на летающей змее».

Лаконизм и общее содержание некоторых из приведенных историй позволяют отнести их хотя бы частично к мифам. Благодаря разным повествованиям у адресатов нивхского фольклора возникало представление о реальности того, что помещалось в центр сюжета, например существование мира мертвых или невозможность жить дальше человеку, соприкоснувшемуся с чем-то неживым, принесшего что-то привычное из мира мертвых в реальный. Эти и иные истории имели воздействие на слушателей, подкрепляли их веру в потусторонний мир, формировали убежденность в недопустимости обращения живого к мертвому. Смерть героя после возвращения в привычный мир — это своеобразная плата за соприкосновение с миром мертвых. И если в сказках финал тяготеет к условно счастливому, то наказание героя смертью сближает приведенный сюжет с мифом. Одновременно с этим личная судьба главного героя как бы уходит на второй план, а внимание адресатов фиксируется именно на существовании мира мертвых. Превращения героев (в животных или в растения) или начало жизни где-то за пределами земли (например, на Луне) — это тоже мифологическая форма перехода в другой мир, недоступный для обычных людей.