Мифологические сведения в сочинениях XVIII–XIX вв.

С XVII–XVIII столетий Сибирь и Дальний Восток покорялись путешественникам, которые, возвращаясь в родные края, делились тем, что им удалось увидеть. Среди этих людей были, прежде всего, якутский казак Нехорошко Иванович Колобов, который достиг Охотского моря и впервые рассказал в 1646 году о бородатых айнах; мореход и первооткрыватель Курильских островов Иван Петрович Козыревский (в монашестве — Игнатий); названный Пушкиным «Камчатским Ермаком» землепроходец Владимир Васильевич Атласов; казак-землепроходец Данила Яковлевич Анцыфоров (Анциферов); выходец из Швеции, исследователь Камчатки и Курильских островов Иван Борисович Евреинов (Иоганн Родилгус); геодезист и картограф Федор Федорович Лужин и другие.

Все эти люди способствовали созданию начальных сведений об удаленных на восток от центра землях. Рассказы и иные живые свидетельства землепроходцев становились важным и нужным материалом для научного, публицистического и литературно-художественного творчества их современников. Все сказанное о Дальнем Востоке и увиденное там фиксировалось в письменных источниках первооткрывателями и сегодня продолжает быть источником знаний по истории, этнографии, культуре и другим формам жизнедеятельности человека.

Осваивали Дальний Восток не только те, чьи имена сохранились в истории, но и безымянные герои. Именно о них вспоминает Николай Антонинович Тарасов (1947–2025) в стихотворении «Первопроходец».

В процитированной части стихотворения не упоминается о мифологическом творчестве народов, которые осваивали Сибирь и Дальний Восток, но одновременно с продвижением русских в восточные пределы направлялась и православная миссия в лице первых священников, таких как святитель Иннокентий (Попов-Вениаминов; 1797–1879). Вместе с этим православное вероисповедание ассоциировалось с первопроходцами, которые нередко при открытии неизвестных земель уже не могли вернуться в родные места. Отмеченные православными крестами безвестные могилы этих людей возникали на всем пути следования к Охотскому морю и за ним.

^{Митрополит Иннокентий (Вениаминов). Картина неизвестного художника, XIX в.}

^{Wikimedia Commons}

Освоение Дальнего Востока, знакомство с ним привлекало внимание и мореплавателей. Вблизи Сахалина и Курильских островов проходили российские и зарубежные экспедиции. К числу тех, кто осваивал Сахалин и Курильские острова или был знаком с Дальним Востоком, отнесены Степан Петрович Крашенинников (1711–1755), Василий Михайлович Головнин (1776–1831), Геннадий Иванович Невельской (1813–1876), Константин Николаевич Бошняк (1830–1899), Иван Александрович Гончаров (1812–1891), Антон Павлович Чехов (1860–1904) и многие другие. О народах Дальнего Востока писали натуралист немецкого происхождения Георг Вильгельм Стеллер (1709–1746) и француз Жан Франсуа де Гало де Лаперуз (1741–1788). В материалах, принадлежащих тем, кто бывал на Дальнем Востоке, почти всегда есть лаконичные упоминания о мифологии как важном материале о верованиях народов Сахалина и Курильских островов.

С. П. Крашенинников, посетивший в 1737 году Дальний Восток, прожил четыре года на полуострове Камчатка, а впечатления и научные исследования отразил в книге «Описание земли Камчатки» (1755). О встречах с курильцами, бывавшими на полуострове, ученый отмечает следующее: «Написал я их языка слова и спрашивал о их вере и обычаях, также спрашивал об островах дальних Курильских, сколь они велики, какие на них места, гористые или ровные, жилые или пустые и прочая». То есть представления о том, во что верят и чему поклоняются народы Дальнего Востока, находились в таком же приоритете, как и осознание географических или климатических условий осваиваемых земель.

В девятой главе «Описания земли Камчатки» приводятся сведения о Курильских островах и, в частности, фиксируется предание о вулкане Алаид на острове Атласова, входящего в Большую Курильскую гряду: «В западной стороне от помянутых островов есть пустой остров, который на карте под именем Анфиногена объявлен, но курилы называют его Уякужачь, то есть “Высокий камень”, а казаки — Алаидом. Сей остров от матерой земли верст в 50 расстоянием, фигуру имеет круглую и состоит из одной превысокой горы, которую в ясную погоду можно видеть от устья Большой реки. Жители с Лопатки и с двух объявленных островов ездят туда на своих байдарах для промысла сивучей, или морских львов, и тюленей, которых там великое множество. Из самого ее верху примечается в ясную погоду курение дыма. В Стеллеровом[8] описании находится об Алаиде следующая басня[9], которую ему рассказывали курильцы, живущие около великого Курильского озера: будто помянутая гора стояла прежде сего посреди объявленного озера; и понеже она вышиною своею у всех прочих гор свет отнимала, то оные непрестанно на Алаид негодовали и с ней ссорились, так что Алаид принуждена была от неспокойства удалиться и стать в уединении на море; однако в память своего на озере пребывания оставила она свое сердце, которое по-курильски Учичи, также и Нухгунк, то есть “Пупковый”, а по-русски Сердце-камень называется, который стоит посреди Курильского озера и имеет коническую фигуру». Пожалуй, это достаточно большое описание происхождения Алаида — одно из самых первых свидетельств мифологического характера.

Но, приводя эту «басню» (точнее, легенду или предание, в которые верят туземцы), С. П. Крашенинников опирается на «Описание земли Камчатки» Г. В. Стеллера, в чьем более раннем переложении аналогичный рассказ звучит так: «Ительмены[10], проживающие около большого Курильского озера[11], твердо уверены в том, что этот большой остров, или утес, в былые времена высился посреди Курильского озера и благодаря своей высоте и крупному объему лишал все остальные горы солнечного света. И вот горы эти постоянно ссорились и очень его ругали. Несмотря на всю свою ответную ругань, этому Уякозачу в конце концов стало невтерпеж, и он, порешив вдруг уйти от этой ругани, отправился через озеро к морю и стал там на совершенно одиноком месте. Позади него потекла вода из озера, и таким образом возникла река Озерная, напротив самого устья которой, на западе, и стоит этот остров. На память же о себе на старом месте он оставил свое сердце, представляющее собою огромный конусообразный камень, возвышающийся посредине озера, из которого вытекает река Озерная».

Разумеется, что эти две зафиксированные в работах ученых XVIII века истории имеют некоторые расхождения, но в основе каждого пересказа лежит мифическое описание о появлении острова и выделяющегося на нем вулкана. Процесс даже минимального извержения вулкана привлекал внимание коренных жителей Камчатки и Курильских островов и объяснялся в древности посредством мифа.

Г. В. Стеллер дает в своей работе еще один вариант легенды о возникновении самых крупных и глубоких озер Камчатки — Курильского и Кроноцкого. По этой легенде, оба озера образовались похожим образом: на месте озера Курильского находился вулкан Алаид, а на месте Кроноцкого озера — вулкан Шивелуч. Вулкан Алаид отправился в Охотское море из-за ссор с соседними горами, а вулкан Шивелуч — с восточного побережья Камчатки на север, рассердившись на еврашек[12], точивших его. Вероятно, легенды из сочинений Г. В. Стеллера и С. П. Крашенинникова связаны с общими преданиями, в которых объяснялось возникновение Курильского озера как крупной вулканической кальдеры[13].

Сохранившуюся в верованиях камчадалов историю об Алаиде приводит действительный член Русского географического общества Александр Семенович Полонский (годы жизни неизвестны) в объемной работе «Курилы» (1871). При этом, описывая историю, автор уточняет, что Алаид после «ухода» с Камчатки в память о своем прежнем пребывании «оставил сердце (учичи) и пупковый камень (нухчунк)». Замечает автор еще, что мореплаватель и участник первой и второй Камчатских экспедиций Мартын Петрович Шпанберг (1669–1761) называет вулкан Алаид Дьяконом. Однако именно название Алаид закрепилось и сохранилось и до сегодняшнего дня.

Интересно, что С. П. Крашенинников был хорошо знаком с Михаилом Васильевичем Ломоносовым (1711–1765): ученые вместе выступали в академических дискуссиях в Императорской академии наук и художеств в Санкт-Петербурге. Поэт неоднократно писал о продвижении русских путешественников и мореплавателей на восток и к берегам Северной Америки; возможно, из общения со С. П. Крашенинниковым М. В. Ломоносов получал сведения о географических условиях и о народах российской части Дальнего Востока. Ведь в хрестоматийной и известной современным российским школьникам «Оде на день восшествия на Всероссийский престол ее величества государыни императрицы Елисаветы Петровны 1747 года» (1747) поэт описал величественную картину Охотского моря и Тихого океана, а также «посеянных» среди них островов:

«Посеянность» островов может быть как собственно поэтической, так и отсылающей к бытовавшей до ХХ века квазиистории о происхождении Сахалина. Хозяин тайги, летая над землей, осматривал свои безжизненные владения. А для их оживления он разбрасывал из корзины сокровища то направо, то налево, то через себя. По одному, по два камешка бросал, чтобы всем хватило. Но когда хозяин тайги пересек море-океан и увидел в середине него остров, то в корзине от сокровищ одни крошки остались. Собрал их хозяин тайги в ладонь и высыпал как попало. И потому потекли «посеянные» чистые реки, выросли угольные горы, забили нефтяные фонтаны… Схожим образом в сознании народов региона могли быть «посеяны» и острова.

Интересны и несколько вставок о верованиях коренных народов Сахалина у Ж. Ф. де Гало де Лаперуза. Вот как выглядит одна из них. При описании жителей залива Де-Кастри[14] мореплаватель замечает следующее: «Под потолками хижин были подвешены фигурки, напоминающие иконы или идолы, а возле мыса Крильон[15] хозяин одной из пирог, которому я подарил бутыль бренди, перед уходом вылил несколько капель в море, давая нам понять, что совершил возлияние в дар Верховному Существу. Как представляется, небо служит сводом их храма, а отцы семейства — их священнослужители». Ж. Ф. де Гало де Лаперуз, наблюдая за инородцем, делает вывод о наличии у «хозяина» представления о необходимости «деления» капель бренди с морем.

^{Одежда жителей залива Де-Кастри (Чихачева). Гравюра по рисунку Г. Дюше де Ванси, 1792 г.}

^{Image from the Biodiversity Heritage Library. Contributed by Missouri Botanical Garden, Peter H. Raven Library / Wikimedia Commons}

В первой части «Двукратного путешествия в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова, писанного сим последним» (1810) лейтенанта русского флота и командира тендера «Авось» Гавриилы Ивановича Давыдова (1784–1809) прямых или опосредованных упоминаний о верованиях и обычаях курильцев почти нет. Но есть, например, следующее наблюдение: «Одно из обыкновений их достойно замечания: когда курилец позовет кого в гости, то надевает на него все свои платья, так что гостю и пошевелиться нельзя. Потом кормит его и беспрестанно поит жиром, хотя бы с гостя пот лился ручьями и хотя бы он являл самые сильные доказательства невозможности своей есть и пить более».

Примечательно малоизвестное художественное осмысление образов «курильцев» в русской литературе первой четверти XIX века. В 1810 году в журнале «Аглая», издаваемом князем Петром Ивановичем Шаликовым (1768–1852), была опубликована повесть «Остров Шамуршир» с подзаголовком «Курильский анекдот»[16]. Автор этой сентиментальной истории (эпиграфом к ней взяты строки из наследия Н. М. Карамзина) скрылся за подписью М. М.-в[17].

В центре повести — любовь русского офицера Малинского к юной «курилке». Основные события истории датируются 1784 годом, когда «один российский купеческий корабль, находясь долговременною жертвою постоянной стихии, был прибит к берегам Шамуршира, одного из главнейших островов Курильских…». Топоним, вынесенный в название произведения М. М.-ва, вымышленный.

Однако интересно другое: в числе героев повести выведены «курилец» Джизи, его жена Гульми («совершенная азиятка») и их дочь Варьми (которая «нимало не походила на своих соотечественников»). Рассказывая об этих персонажах, повествователь почти ничего не пишет о нравах и обычаях, царивших среди курильцев. Единственным отдаленным упоминанием становятся такие слова: «Мы радуемся, <…> что не убили брата нашего рускаго; он добрый человек! А если бы убили его, тогда бы великой Бог не дал нам ни пищи, ни одежды; рыбные и звериные ловли наши никогда не были бы удачны».

Вероятнее всего, что в этом эпизоде речь идет о христианском Боге, в представлении героев повести покаравшем бы в случае убийства Малинского (которого шамурширцы сначала хотели обвинить в похищении экипажем европейского корабля «друзей и сродников» и наказать) курильцев. Слово «Бог» неоднократно звучит в повести, а Малинский называется тем, кто открыл «путь к познанию истиннаго Бога». То есть автор «Острова Шамуршира» не придает должного внимания существовавшей до Малинского вере курильцев, но в соответствии с идеей повести представляет главного героя просветителем, «добрым другом» и, наконец, супругом Варьми, которая была увезена русским офицером в «Т… губернию», где «содеялась европейкою, превзошла многих <…> своими добродетелями, достоинствами».

Обращение курильцев в христианство подтверждается в трехчастных «Записках флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах, с приобщением замечаний его о Японском государстве и его народе» (1816). В книге, созданной после возвращения из двухлетнего японского плена в Россию, В. М. Головнин отмечает свободу айнов «поклоняться богам их предков». В представлении автора «Записок…» у айнов «все передается изустно из поколения в поколение», «Солнце и Луну они признают божествами», «верят двум духам — доброму и злому». Отчасти айнская мифология кажется близкой по содержанию и японской.

Однако несколько страниц у В. М. Головнина посвящено переводчику экспедиции, курильцу Алексею и его соплеменникам: «Наши курильцы все вообще держатся старинных своих обычаев и веры; но перед русскими притворяются, что они христиане, носят на шее крест и образа и молятся Богу по-нашему; а потому, если кто из русских любопытствует знать их обряды и образ жизни, то они всегда отзываются незнанием, говоря: “Почему нам знать? мы живем как русские; у нас Бог один и Государь один”. Алексей, в двугодичное наше с ним заключение, иногда проговаривался, что у них есть некоторые старинные свои обряды в употреблении; но, вспомнив, что он говорит, тотчас ссылался, что это только у мохнатых курильцев[18], а не у русских, почему мы, чтоб не навести ему беспокойства, расспрашивали его о обрядах мохнатых. Тогда он рассказывал, но очень редко и с большою осторожностию, опасаясь без сомнения, чтоб не стали мы их подозревать в пренебрежении нашей веры и по возвращении в Россию не довели бы того до сведения камчатских священников, которых они очень боятся, говоря: что если и худого ничего курильцы не сделают, то посещение духовных бывает для них убыточно; а что будет, когда они получат причину обвинять их в каких-нибудь дурных поступках?»

То есть в первые десятилетия XIX века курильские айны, с одной стороны, сохраняли свою религиозную культуру, а с другой — принимали православие, не желая конфликтов.

Представленные В. М. Головниным в одно десятилетие с писателем М. М.-в сведения о вере курильцев не противоречат художественному осмыслению религиозной ориентации коренного народа на островах. Приводит автор «Записок…» и перечень двадцати шести островов, которые следует считать Курильскими. И разумеется, в этом перечне нет никакого острова Шамуршира, созданного воображением М. М.-ва и отнесенного тем не менее к реальному морю — Охотскому (с его описания начинается этот «курильский анекдот»).

Обращает внимание на верования и обычаи коренных народов Дальнего Востока и Г. И. Невельской. В его «Подвигах русских морских офицеров на крайнем востоке России. 1849–1855 гг. При-Амурский и При-Уссурийский край» (1878) утверждается, что необходимо знакомиться с обычаями и образом жизни инородцев. В главе XII этой работы приводятся комментарии относительно принятых у коренных народов Дальнего Востока форм поведения. Например, старейшина инородцев «наблюдает за точным исполнением пришельцами самых священных для них обычаев (вроде религии), состоящих в том, чтобы никто не ложился на нары головой к стене и чтобы никто не выносил из юрты огня».

И далее Г. И. Невельской пишет, что старейшины и их соплеменники «были убеждены, что, в случае неисполнения этого в какой-либо деревне, все жители ее должны умереть и все уничтожиться. Неисполнение этого обычая кем-либо из пришельцев, а равно буйство и неисполнение обязанностей, возложенных хозяином, влечет за собой немедленное изгнание гостя, и в этом случае хозяева остальных юрт, под страхом немедленной казни (ножом или утоплением), не могут укрыть или приютить изгнанника». В основе этих современных Г. И. Невельскому представлений тоже лежит миф.

В другом случае Г. И. Невельской вторично акцентирует внимание, что «самым священным обычаем» у инородцев Дальнего Востока «было не выносить из юрты огня и ложиться на нары, которые окружали стены их юрт, непременно головой не к стене, как обыкновенно у нас принято, а от стены».

Приводит автор книги «Подвиги русских морских офицеров…» и следующую историю: «Матрос, благодаря Бога, выздоровел; аины[19] приписывали его болезнь тому, что они не встретили гостей, как следовало с иннау[20], и потому для очищения себя сейчас же начали следующую церемонию: поставили перед огнем три иннау; знахарь аин начал говорить пред ними какие-то заклинания, а все прочие с выражением благоговения вторили ему в тон; потом знахарь бросил все иннау в огонь, и, когда они совершенно сгорели, все присутствовавшие аины начали кланяться Рудановскому[21] и объявили ему, что теперь все будет благополучно».

Лаконичные замечания о верованиях у коренных народов Дальнего Востока есть и во «Фрегате “Паллада”» И. А. Гончарова — секретаря дипломатической миссии, возглавляемой вице-адмиралом Евфимием Васильевичем Путятиным (1803–1883). При знакомстве с японцами И. А. Гончаров, к тому времени уже автор дебютного романа «Обыкновенная история» (1847), замечал, что этот народ считает себя рожденным «от небесных духов», а потом соглашается, что «лучше происходить с севера, от курильцев, лишь не от китайцев».

Автор путевых записок категоричен в представлении о происхождении японцев. «…Пусть японцы хоть сейчас посадят меня в клетку, — пишет он, — а я, с упрямством Галилея, буду утверждать, что они (то есть японцы. — Е. А.) — отрезанные ломти китайской семьи, ее дети, ушедшие на острова и, по географическому своему положению, запершиеся там до нашего прихода. И самые острова эти, если верить геологам, должны составлять часть, оторвавшуюся некогда от материка…»

^{Инау из племени айнов. Рисунок неизвестного художника. Конец XIX в.}

^{The Popular science monthly. Vol. 34. New York, Popular Science Pub. Co., etc. 1889 / MBLWHOI Library}

Есть у И. А. Гончарова и другие частные наблюдения за четырьмя живущими на Дальнем Востоке народами: «Наконец мы, более или менее, видели четыре нации, составляющие почти весь крайний восток. С одними имели ежедневные и важные сношения, с другими познакомились поверхностно, у третьих были в гостях, на четвертых мимоходом взглянули. Все четыре народа принадлежат к одному семейству, если не по происхождению, как уверяют некоторые, производя, например, японцев от курильцев, то по воспитанию, этому второму рождению, по культуре, потом по нравам, обычаям, отчасти языку, вере, одежде и так далее». То есть автор «Фрегата “Паллада”» делает частное обобщение, касающееся как происхождения четырех народов, так и общности их «веры».

В работе историка и медика А. С. Полонского «Курилы» (1871) кратко упоминается о том, что курильские айны держали в жилищах деревянные фигурки из тонких стружек югут и приносили им в жертву шкуру первого убитого зверя.

А. С. Полонский в «Курилах» определяет югут словом «болванчики», которые «составлялись довольно искусно из тонких стружек и держались в юртах». «А во время разъездов по островам, — отмечает автор, — вместо них служили просто тонкие стружки, ингул или иннаху, имевшиеся нарочно в большом количестве, чтобы бросать их в разъяренные волны, особенно же в сулои, в жертву неведомым духам».

Единичная отсылка к легенде как источнику одного мифа есть и у А. П. Чехова в путевых записках второй главы «Острова Сахалин» (1895). «За обедом же, — сообщает писатель, — была рассказана такая легенда: когда русские заняли остров и затем стали обижать гиляков, то гиляцкий шаман проклял Сахалин и предсказал, что из него не выйдет никакого толку.

— Так оно и вышло, — вздохнул доктор».

В примечании к первой главе чеховской книги отмечено, что «перешеек и полуостров Сахалин — не мифы, а существовали когда-то на самом деле, в настоящее время уже доказано».

Миф и легенда имеют отличия: для первого характерно описание сверхъестественного мира, в котором живут боги и полубоги, наделенные необычными особенностями существа, иногда порождающие и первых людей; второе считается повествованием, в основе которого может лежать неподтвержденный исторический факт, иногда связанный с реальными событиями или конкретными местами.

В. М. Дорошевич, создавший после поездки на Сахалин на основе газетных публикаций книгу «Сахалин (Каторга)» (дважды в 1903, затем в 1905 и 1907 годах), отмечает следующее: «Недаром же гиляки верят, что у медведя такая же точно душа, как у гиляка, что душа медведя точно так же идет после смерти к “хозяину”, богу тайги, жалуется ему на гиляков, и хозяин судит их как равных. Что медведь даже “женат на гилячке”! До того эти жалкие дикари ставят знаки духовного равенства между собой и медведями». В этом эпизоде В. М. Дорошевич на основе известных ему от информаторов историй обобщает мифическую убежденность некоторых нивхов о допустимости союза с медведем.

Эти и другие зафиксированные в работах ученых и писателей отрывочные, а иногда едва развернутые упоминания о мифологических представлениях коренных народов Сахалина и Курильских островов важны для понимания того, что входило в общее пространство мифологической культуры и как происходило восприятие чуждых верований русскими и зарубежными путешественниками.

Отечественные исследователи островных мифов и преданий в ХХ веке

Мифы, сказания, предания, легенды и сказки коренных народов Сахалина и Курильских островов современным читателям известны по разным источникам. Однако активное обращение к этим материалам началось не более ста лет назад. В числе первых ученых, кто эпизодически упоминал о мифологии народов региона, был историк, теоретик литературы и фольклорист Александр Николаевич Веселовский (1838–1906).

Миф возник раньше сказки и отличается от нее тем, что он информативен и дает представление о том, как была создана земля или какие-то реалии. Сказка, напротив, поучительна и развлекательна. Сказка основана на заведомом вымысле, а в миф древние люди верили. Героями мифов становятся боги, духи или обожествленные герои, а в сказке представлены обычные люди, а также животные, наделенные присущими человеку формами поведения или чертами характера. Вещи и иные предметы в сказках могут обладать волшебными свойствами.

В «Исторической поэтике» (1894) — главном труде А. Н. Веселовского — приводится дальневосточный сюжет из области тотемизма: «Легенды айно (на о. Иезо[22], севернее японского архипелага, на Курильских островах, на южном берегу Камчатки, в части Сахалина и по берегу Маньчжурии): «Когда мир вышел из воды, явилась женщина и поселилась на самом красивом из тех островов, которые занимают ныне айно. Она приплыла на корабле, который гнал ветер, дувший с запада на восток». Здесь она жила в чудесном саду. Когда она купалась однажды в реке, отделявшей ее владения от остального мира, то увидела плывущую к ней собаку и испугалась; но та попросила ее приютить ее: она будет ей покровителем и другом. От этой пары пошли айно».

Миф о происхождении айнов от союза женщины с собакой пересказывается и в романе В. С. Пикуля «Каторга». Представитель торговой компании, хорошо говорящий по-русски Кумэда Такаси, охотно делится «поверьем» о рождении первого айна: «Айны — загадка ученых всего мира. Но у нас, в Японии, сохранилось древнее поверье, будто все айны произошли от связи собаки с японской принцессой, которую в этих самых краях море выбросило на берег после крушения корабля. Наверное, — досказал Кумэда, — потому-то все айны кланяются именно нам и высоко чтут священную особу нашего великого микадо[23]».

В наследии А. Н. Веселовского есть еще одно уточнение, в котором названы два коренных народа Сахалина и Курильских островов, а также отмечено почитание медведя: «Празднества в честь медведя принадлежат к распространенным среди инородцев Западной и Восточной Сибири, у гиляков, айнов и др.; связаны они с обычным у них почитанием медведя как существа, одаренного божественной силой и мудростью, сына неба или верховного бога (остяки, вогулы[24])».

^{Дети после игры. Фотография Б. Пилсудского, 1909 г.}

^{Smithsonian Institution. United States National Museum}

В конце XIX — самом начале ХХ столетия Бронислав Осипович Пилсудский (1866–1918) стал первым исследователем айнских мифов на Сахалине. Вместе с ним героические мифы нивхов и других коренных народов Дальнего Востока описывал знаменитый этнограф Лев Яковлевич Штернберг (1861–1927). Но наиболее полное собрание долитературных памятников нивхского народа подготовлено, обработано и изучено Владимиром Михайловичем Санги (р. 1935). Вклад в изучение нивхской культуры внес и доктор исторических наук, нивх по национальности Чунер Михайлович Таксами (1931–2014) — составитель русско-нивхского и нивхско-русского словарей, автор многих научных работ и в том числе программы курса «Устное народное творчество нивхов» для студентов Российского государственного педагогического университета имени А. И. Герцена.

Добрый и мужественный характер нивхов сохранил в легендах Василий Васильевич Чесалин (1938–1991). Эвенкийские сказания и предания, бытующие на Сахалине, записал Семен Александрович Надеин (1929–1981). По работам этих ученых и писателей современные читатели имеют возможность познакомиться с мифологическим творчеством народов Дальнего Востока, попытаться понять их религиозные и нравственные ценности. Кроме того, мифы, легенды и предания собирались, обрабатывались и изучались еще одним поколением ученых: этнографами и лингвистами Ерухимом (Юрием) Абрамовичем Крейновичем (1906–1985), Галиной Александровной Отаиной (1931–1995) и другими исследователями.

Б. О. Пилсудский родился в местечке Зулово Виленской губернии в состоятельной семье польского дворянина. За причастность к покушению на жизнь императора Александра III был арестован и приговорен к смертной казни. Но приговор был заменен на отбывание каторги. На Сахалине Б. О. Пилсудский был приписан к Рыковской тюрьме Тымовского округа, где отбывал наказание на общих работах, а позднее — в канцелярии Тымовского окружного полицейского управления. После окончания срока каторги Б. О. Пилсудский остался на острове и стал заниматься культурой коренных народов. В 1903 году женился на сахалинской айнке Чухсамме, в браке с которой родилось двое детей (их потомки сегодня живут в Японии). А в 1905 году ученый покинул Сахалин и через Японию и Соединенные Штаты Америки добрался до Западной Европы. Последние годы своей жизни он провел сначала в Польше, а потом во Франции. До Б. О. Пилсудского специально этнографическая работа на Сахалине не проводилась. Б. О. Пилсудский первым глубоко заинтересовался самобытной культурой коренных народов Сахалина: собирал эпические сказания, легенды, предания, сказки и другие фольклорные тексты. Б. О. Пилсудский публиковал научные исследования с конца второй половины 1890-х годов. Одна из первых статей ученого называлась «Нужды и потребности сахалинских гиляков», а последняя прижизненная публикация датируется 1914 годом: «На медвежьем празднике айнов о. Сахалина». В 2002 году в Южно-Сахалинске была издана книга «Фольклор сахалинских айнов», объединившая разрозненные научные материалы Б. О. Пилсудского.

^{Б. О. Пилсудский. Фотография неизвестного автора, 1903 г.}

^{© Сахалинский областной краеведческий музей}

Революционер и участник «Народной воли» Л. Я. Штернберг отбывал десятилетнюю каторгу на Сахалине. В 1894 году на севере Сахалина собрал важный этнографический материал, исследовал верования и брачные обычаи не только нивхов и айнов, но и некоторых тунгусо-маньчжурских народностей. В 1898 году опубликовал работу «Образцы материалов по изучению гиляцкого языка и фольклора». В 1905 году был опубликован оттиск статьи Л. Я. Штернберга «Гиляки» из журнала «Этнографическое обозрение».

Научной областью интереса Ю. А. Крейновича были язык и культура народов Севера Сибири и Дальнего Востока, в том числе и нивхов. Будучи учеником Л. Я. Штернберга, он изучал нивхский язык, издал книгу «Нивхгу. Загадочные обитатели Сахалина и Амура» (1973), в ее основу легли проведенные на Дальнем Востоке исследования. В последующем этнограф публиковал статьи о заселении Охотского побережья, о культе медведя, о пережитках группового брака у нивхов и др.

Г. А. Отаина родилась в нивхском селе Маго Нижне-Амурского района Хабаровского края, окончила Ленинградский институт имени А. И. Герцена, аспирантуру в Ленинградском отделении Института языкознания АН СССР. В соавторстве с В. М. Санги этнографом написаны «Букварь» для сахалинских нивхов, учебник нивхского языка и книга для чтения. Как ученица Ю. А. Крейновича Г. А. Отаина принимала участие в работе над многотомной академической серией «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока» и другими изданиями. Г. А. Отаина на протяжении жизни записывала нивхские мифы и сказки, разрабатывала темы мифологических и религиозных представлений в нивхском языке, изучала жанровую специфику тылгуров и настундов в нивхском эпосе.

В. М. Санги — автор популярных в России и за рубежом книг о нивхах — родился и вырос на Сахалине в стойбище Набиль в семье охотника-рыбака. Первые мифы своего народа он услышал от бабушки и матери. В статье для журнала «Детская литература» В. М. Санги так рассказывал о своем непростом детстве, которое прошло на Дальнем Востоке: «…была зима, военная: голодная, холодная и потому долгая. Мы жили в маленькой избушке-землянке: скрюченная ревматизмом мать, мой брат-подросток, сестрица еще меньше и я, едва помнивший себя. Рядом с нами, тоже в землянке, жила ослепшая бабушка — мать моей матери. В дни, когда погода позволяла, она, ведомая посохом, ходила по домишкам других родов. Там, соблюдая древние нивхские обычаи, угощали кто чем мог, и она приносила нам в подоле все до крохи. Но когда разыгрывался буран, нашу избушку заносило с трубой, становилось темным-темно, и мы не знали, когда день, а когда ночь, теряли счет времени. Я, голодный, плакал, и мать в ожидании, когда бабушка нас откопает, желая отвлечь мои мысли от еды, рассказывала старинные предания».

Самым прекрасным, по воспоминанию писателя, было долгожданное лето, когда «…в прилив набежавшая вода одаривала слепую добытчицу рыбой. Бабушка пекла у костра бычка, а камбалу мы ели сырой. Потом запивали чаем из диких трав. И бабушка, довольная сытым днем, рассказывала мне очень древние мифы о сотворении мира, о том, кто и как создал рыбу, птиц и зверей». В школьные годы В. М. Санги жил в интернате, куда съезжались дети из отдаленных селений и стойбищ. По его воспоминаниям, любимым занятием школьников, переживших военные годы, было рассказывание древних преданий, легенд и сказок, когда-то услышанных от родителей. Обычно это происходило холодными зимними вечерами: мальчики сдвигали свои кровати, укрывались несколькими одеялами и погружались в таинственный мир родовых историй.

Высшее образование В. М. Санги получил в Ленинграде, а в 1959 году вернулся на Сахалин и работал учителем в нивхской школе, а позже был назначен инспектором по делам народов Севера в Ногликском районе: много ездил, встречался с коренными народами острова. В этот период В. М. Санги записывал старинные предания нивхов, которые в дальнейшем легли в основу первой небольшой авторской книги — «Нивхские легенды» (1961).

Одновременно с этим в течение тридцати лет В. М. Санги работал над расшифровкой магнитофонных записей сказителей нивхского народа — знаменитой певицы Хыткук из Ногликов[25], своей матери Полдох и других хранителей старины. Записанные на бумагу сказания и предания одного из древних народов легли в основу эпической поэмы «Песнь о нивхах», впервые опубликованной в Москве в 1989 году. Текст этого произведения, состоящего из трех частей, написан Санги на нивхском языке, но переведен на русский язык талантливыми поэтами. В «Песни о нивхах» представлены мифы, сказания, исторические и родовые предания древнего народа Дальнего Востока. «С чего началась земля», «Отчего нивхов мало» или «Как нерпа стала невестой человека» — такие и другие названия носят собранные в этой книге сказания и предания нивхов.

Журналист и писатель В. В. Чесалин принадлежит к новому поколению тех, кто интересовался мифологией народов Сахалина. В. В. Чесалин любил охоту, на которой однажды познакомился с уже немолодым нивхом, рассказавшим несколько легенд. Итогом этой встречи и дружбы стало издание небольшой книги «Отважный ымхи» (1981).