Егор.

У меня руки затряслись, ладони потными стали, а сердце тук-тук-тук, как метроном, зазвучало.

– И что? – Переспросил я медленно, боясь спугнуть эту сойку.

– Я должна была позвонить, что сегодня, наверное, мелкие останутся у неё.

– Да ладно. – Охнув в трубку, произнёс я.

– Понимаете, Риммочка запросилась. Она, как узнала, что бабуля приехала, там вообще никакого разговора не стояло – визги, крики. А Назар, поскольку они сегодня оба у нас были, тоже попросился, и мама Марина забрала их. Они на каток уехали в торговый центр.

– Да ладно? – Ответил я, и Камилла пискнула в трубку:

– Я должна была предупредить и сказать, что, наверное, планы поменялись, но я закрутилась и забылась. У меня немного проект подгорает, и поэтому приезд мамы Марины для меня просто спасением был.

– Да ты что, дочка, милая моя. – Медленно протянул я, потирая щетину.

А ведь хотел увидеть. Так хотел сильно, что с трудом сдерживал себя, чтобы не рявкнуть: “адрес, адрес, какой торговый центр, где” С трудом сдерживался.

Полгода прошло.

Почти полгода.

Какая она?

Улыбается? Она теперь ярче улыбается.

– Да… – От непонимания и растерянности я замолчал.

– Папа Егор, у вас всё хорошо?

– Ах да, прости, прости. – Лениво отозвался. – Ты говоришь, в какой торговый центр они поехали? Я, конечно, понимаю, Риммочку можно забрать, но вот по поводу Назара не уверен, что мама будет рада.

– Сейчас скажу, сейчас скажу. Они в “Меге”, там же у нас каток.

– Ага, хорошо. Потом позвоню, малыш. – Мягко отозвался.

Я понимаю, что ни Камила, ни Люба, ни мелкие не должны получать от меня нагоняи. В конце концов, здесь женщины и дети. Это Андрей с Вадимом могут получать, потому что мужики взрослые, самостоятельные.

Я подъехал на парковку и тяжело вздохнул, потому что мест не было свободных. Все в преддверии праздника. Город бушевал и бился в состоянии какой-то хаотичной, карнавальной агонии.

Бесило ли это меня?

Да. Потому что были пробки. Потому что теперь в загородный дом ездить было сложнее. И рождались идеи на время таких мероприятий вообще забуриться в квартиру. Но всё как-то откладывал. Наверное, потому, что не хотел я никуда уезжать из дома – там Мариной пахло.

И нет, не старостью.

А её стилем, подачей, привычками. Вот я никогда не замечал за женщинами, за знакомыми, да даже Люба и Камилла, я никогда не замечал, чтобы у них были какие-то особенные бытовые привычки. А вот у Марины были: тёмный тростниковый сахар стоял в одной сахарнице, кусковой тростниковый в другой, белый в третьей, белый кусковой в четвертой. Эти сахарницы стояли на вертушке, чтобы к каждому напитку подобрать свой. Марина была какая-то собранная, целая, и она знала, предугадывала большинство тех или иных желаний.

Или вот когда мы дом строили. Марина не носилась, как курица с отрубленной головой. Она чётко знала.

– Так, ребята. – Медленно произнесла она на одной встрече с дизайнерами и планировщиками. – Вот смотрите: у кухни должна быть своя отдельная кладовая. Потом смотрите: у нас есть зоны ванных комнат и туалетов. Но это никак не относится к тому, что эти зоны должны соприкасаться с прачечной и котельной. Отдельной комнатой делаем пространство под глажку белья.

Вот в чем заключалась её целостность. Если это было видно в поведении, то в жизни это создавало безумно много комфорта, что ли.

Да, царица в этом деле она.

Поэтому я не мог уехать. Те полгода, которые были после развода, они даже тяжело воспринимались. Я не хотел так задыхаться без того, что мне любо и привычно.

Но к Марине я хотел не из-за привычного и постоянного. А просто потому, что она смеялась до икоты по ночам или вот волосы распускала, выходя из душа. От неё веяло до безумия чем-то правильным таким, что у неправильного меня сносило крышу и хотелось прикоснуться к тому, что идеально.

Я люблю её всей душой.

Оказывается, когда отпускаешь того, кого любишь – это пытка медленная, болезненная.

Забурившись в один из парковочных карманов в торговом центре, я недовольно поджал губы, глядя, как из дверей на парковку вываливается стайка ряженых школьников с сиропами, попкорном и прочей лабудой. Они же ничего перед глазами не видят, навернутся и загадят мне пальто.

Я передёрнул плечами, двинулся к эскалатору. Поднялся на этаж, растерявшись, стоял и долго не мог понять: какого черта и где находится этот дебильный каток. Потом всё-таки сообразил и пошёл к фудкорту.

Тоже люди странные: тут же жрём, тут же катаемся. Никакой эстетики. Вот если б Марина планировала торговый центр, она бы точно разделила всё правильно. А не эти криворукие рукожопы.

Приблизившись к бортику катка, где детки держались за пингвинов, чтобы не упасть, я стал всматриваться в лица всех, чтобы найти Марину и мелких.

Я нашёл. Назар держался за своего пингвина, толкая его вперёд. За него зацепилась Риммочка. А позади них, придерживая и пританцовывая на коньках, ехала Марина. Широкие джинсы какие-то, которые открывали пупок, и кофта короткая такая, которая только грудь закрывала. И была цвета такого нетипичного жёлтого, как лимонный щербет.

У меня дыхание перехватило. Да так сильно, что я положил руку на грудь.

Песня ещё дурацкая, в такт которой Марина, отвлекаясь иногда двигалась на коньках. Она ожила за эти полгода. Она как будто никогда со мной не разводилась. Она была абсолютно не той, которая стояла напротив меня в душной спальне, пропахшей лекарствами и потом, и выговаривала злые, правдивые слова. Она не была той женщиной из моих воспоминаний.

Она была другой.

– Папа! – Взвизгнул Назар, разворачивая своего пингвина в мою сторону.

И в этот момент Марина посмотрела мне в глаза пристально, долго.

Я понял, что меня этот взгляд с ума сведёт.