Егор.

Марина сложила руки на груди для того, чтобы прикрыть тонкий и невозможно легкомысленный топик, поверх которого накинут был бежевого цвета длинный кардиган. А вот брюки с высокой талией, широкие, белого цвета. И она, словно бы прочитав у меня в глазах вопль слепой ярости по поводу этого балахона, улыбнулась и, зайдя в спальню, прикрыла за собой дверь.

– Нравится? – Спросила усмехаясь и поправила рукав. – Из последней коллекции. Примерно штуку баксов стоит. Крутая вещь. Согласись?

Она крутанулась передо мной, доводя до белого каления. Я аж язык проглотил. Потому что заорать хотел: “специально доводишь, да?”

Марина, не став заострять на этом внимание, вздохнула полной грудью и покачала головой.

– А ещё у меня духи новые. Тебе как?

От неё пахло непривычно и вызывающе. Если раньше в духах были цветы, то сейчас какой-то тяжёлый аромат. Я бы сказал, больше похожий на мужской. Что-то подобное у меня где-то было.

– Тоже последняя коллекция. Тоже примерно такая же сумма. Только вот знаешь, в чем все заключается? Старостью сейчас смердит от тебя.

Она сделала несколько шагов, встав напротив, и глубоко вздохнула так, что грудь приподнялась.

– У тебя даже пот сейчас пахнет по-другому. Неприятно. До этого был резкий тестостероновый аромат с мускусом. Что-то такое манящее, что всегда можно было считать запахом мужика, хищника, зверя.

Она говорила и словно бы получала оргазмическое удовольствие от того, что может это плюнуть мне в лицо.

– А сейчас – кисловатые нотки, медикаменты. И знаешь, мне даже кажется, бабкина лаванда, которой она перекладывала шмотки в шифоньере.

Марина покачала головой и, развернувшись, прошла к окну. Дёрнула штору, запуская яркий солнечный свет в спальню.

А меня сейчас это бесило. Мне нравилось быть в полумраке. Так, чтобы не резало по зрению.

А потом она, дотянувшись, открыла фрамугу, потянула на себя, запуская в спальню воздух с улицы.

И ни черта от меня не смердело старостью!

Я, блин, с утра в душ ходил!

И, словно бы прочитав это в моих глазах, Марина покачала головой.

– Знаешь, я даже сейчас испытываю мстительное мелочное удовольствие от того, что могу это все тебе произнести. Потому что когда я выслушивала это от тебя, я точно также была максимально беззащитна. Я не предполагала в тот вечер, что мне выскажут, будто бы я не достойна мужчины. Целого мужчины. Я настолько стара, что мне самое то детей воспитывать да внуков досматривать. И вот ведь судьба, она же все понимает. Вот тот, кто клеветал, сейчас хлебнул своей клеветы. Как тебе? Половник не маловат? Ты скажи – я за черпаком сбегаю.

Она опустилась на кресло и посмотрела на меня снизу вверх.

Вот стерва!

Причём первостатейная.

Причём вот об этом мало кто догадывался.

Эту сторону её характера знал только я. Потому что в остальное время она была покладистой, ласковой, милой. Такой матерью семейства. И Архип именно поэтому вился вокруг неё ужом, потому что знал, что она вроде бы на людях молчит, кивает, со всем соглашается, а потом хрясь! Под дых удар, что отдышаться не можешь.

– Что… Что? Что тебе надо? – Чуть ли не по слогам спросил я и, дойдя до кровати, опустился медленно. Постарался поджать под себя ногу, но как-то не вышло.

– Тебе говорить нужно. Тебе нужно читать, и говорить сейчас безумно много надо. Так, чтобы у тебя быстрее речь восстановилась. Но, как я подозреваю, говорить ты сейчас не можешь. Потому что раздражаешься и бесишься на всё. Бесишься даже на то, что у тебя слова в предложения не складываются. А ещё я знаю, что ты путаешь слова – не можешь подобрать правильное значение.

А она была права.

– Тебе надо очень много говорить. Сейчас ты в окружении детей, и самое то начать рассказывать сказки. Но я так подозреваю, что это ниже твоего достоинства. Ты не будешь с ними разговаривать. Ты закуклился и считаешь, что незаслуженно схлопотал от судьбы, незаслуженно тебя уложил инсульт. В принципе, знаешь, ничего необычного в этом нет. Я всегда подозревала, что у тебя яиц не хватит.

Я зарычал, глядя на неё исподлобья. Я зарычал, чтобы она поняла, что лучше язык держать за зубами. Сейчас не то время и не то моё состояние, когда я могу осадить её одним словом. А скорее всего будет скандал.

– И вот тот факт, что ты пасуешь, говорит лишь о том, что, слава Богу, мы в разводе…

А вот это было сейчас неприятно. Вот здесь было больно.

– Потому что, знаешь, будь мы сейчас с тобой в браке, я бы из последних сил выбивалась, но пыталась вернуть тебя к жизни. Я сейчас так счастлива, что тебя нет рядом со мной, что твою вот эту кашу, которая, чтобы без слизи, варить надо не мне. И заниматься твоим инсультом, твоей речью, твоей координацией, ну и там по мелочи, там начавшейся подагрой вдруг, тоже буду заниматься не я. Потому что, оказывается, это неприятно, когда от близкого человека смердит старостью.

Она брезгливо поджала губы и покачала головой.

– А ты знаешь, в погоне за тем, чтобы отсрочить свою старость, которую чувствовал холодным дыханием на затылке, начал прыгать по койкам. Так банально, что даже неинтересно. Я то думала, там действительно может быть связь какая-то долгосрочная, пятилетняя, что у тебя ребёнок родился. А там все оказалось настолько тупо, что я от тебя такого не ожидала.

– Замолчи. – Чётко и одним словом дал понять, что она переходит границу. – Замолчи, я тебе сказал. – Впервые за долгое время не стал повторять. Просто потому, что сложились слова в предложение.

Но Марина качнула головой.

– Я то думала, там действительно какая-то большая проблема. То есть, ребёнок на стороне нагулянный. А там все оказалось настолько примитивно, что я даже не знаю, может быть, у тебя действительно проблемы уже тогда начинались с когнитивом, что ты не мог просто связать двух слов и объяснить мне, что мальчишка – сын Орхова? Ну, в конце концов, Егор, я не настолько чудовище, чтобы ребёнка отпихивать. Ребёнка, которому нужна помощь. Но все оказалось банальнее – ты, ощущая бесов в рёбрах и дыхание старости, пытался доказать себе и всему миру, что у тебя ого-го ещё всё как стоит. Так глупо. Я думала, там есть что-то глубокое, какой-то сильный моральный выбор. А его не было.

— Не тебе меня судить. Если ты рассчитываешь, что я сейчас рассыплюсь в извинениях...

— О-о-о нет, брось.

Марина махнула рукой и оттолкнувшись от кресла, сделала несколько шагов вдоль кровати.

– Чтоб ты извинился? Да это скорее север с югом местами поменяются. Ты никогда не извинишься.

Да, я никогда не извинюсь, потому что настоящие мужики не делают ошибок. Они делают выбор.

— Да-да-да-да-да. - Поддакнула мне Марина, прочитав мои мысли, и ещё раз раздражающее поправила на себе длинный кардиган.

Я зарычал.

– Сними!

– Нет. Он стоит почти штуку баксов. Мне он нравится. Да, если честно, и тебе нравится. Просто тебе нужно было объективно оправдать свой кризис среднего возраста. Точнее, уже не среднего, а старого возраста. Вот ты и цеплялся: духи не те, кофты не те. А по факту ты просто боялся стареть. Кстати, я подозреваю, что Назара ты усыновил именно из этого же соображения. Дескать, у тебя здесь маленький ребёнок, и тебе нельзя пасовать. Только почему-то признаться мне побоялся. Почему?

– Я не побоялся тебе признаться. Я не успел признаться. И вообще, если ты рассчитываешь на то, что я сейчас буду рассказывать о том, как Орхов оставил какие-то несметные богатства, то нет. Здесь дело не было в том, что я цеплялся за какое-то уходящее наследство. Здесь реально вопрос заключался в том, что ребёнка в детский дом поселят. Потому что тётка не работает, ни фига за душой не имеет. Судебные приставы носятся из-за того, что за ипотеку никто не платит.

Марина пожала плечами.

– Так банально. Ужасно банально, Егор.

Она как будто бы раздражалась. Она как будто бы чувствовала, что замужем за непроходимым идиотом, и от этого испытывала брезгливость.

– Если ты думаешь, что я сейчас буду плакаться тебе о том, что я сожалею…

– Да не сожалеешь ты. Не сожалеешь. – Слегка наклонившись и уперев руки в бока, произнесла Марина, словно бы передразнивая меня. – Как ты можешь сожалеть о том, что ты сделал? Вот если бы ты до сих пор не сказал мне о том, что ты спал с молодой девкой, вот тут бы ты сожалел. Но чисто из-за того, что лгать – ненормально для настоящего мужика. А вот правду о ребёнке скрывать от жены – это не ложь. Конечно, это по-мужски выглядит. Самое главное: что ж ты так резко в воздухе переобулся?

Я заскрипел зубами.

Хотелось рявкнуть на неё. Да посильнее, чтобы прекратила мне здесь душу выворачивать наизнанку.

Главное преимущество и главный недостаток длинного брака – супруги знают слабые и сильные стороны друг друга настолько хорошо, что, наверное, могут мысли читать друг друга. Вот и Маринка читала сейчас мои мысли.

– А ещё знаешь, если бы, предположим, даже ты изменил и после решил покаяться, объяснив мне всю ситуацию, Господи, бабы такие жалостливые дуры, что я бы, скорее всего, сама нашла тебе какое-нибудь оправдание. Но нет. Ты решил, что настоящий мужик не врёт, не выкручивается, и поэтому мы подали на развод. Только вот, Егор, развод обошёлся тебе в смерть матери, в разрушенные жизни и в то, что по-дурацки всё получилось. Ребёнок сейчас по факту принадлежит нянькам. Ты лежишь после инсульта. Причём вставать, как я подозреваю, ты не собираешься. Ты лапки сложил, и тебе всё зашибись. Так вот, скажи мне: где здесь хоть один единственный поступок настоящего мужика? А нету его! Мужика тоже настоящего нету! – Марина развела руки в стороны и хлопнула себя по бёдрам. – И только знаешь, во всей этой ситуации мне непонятен один момент: ты какого черта всех собирал на том выходном вечере? Что ты должен был сказать? Я ни в жизни не поверю, что ты решился свадебку сыграть с Лялей. С учётом того, что она висла на Андрее. И я не удивлюсь, если мне Вадим расскажет, что она и к нему лапы тянула. Ты не дурак. Ты никогда не был дураком. Вот в последней ситуации, да, непроходимый идиот. Ну, а в целом – дураком ты никогда не был. Что ты должен был сказать на вечере?