Егор.

Сознание прыгало и бултыхалось.

И последняя фраза от Ляли не вызвала у меня никакого удивления. Скажем так, неприятное, брезгливое чувство – “а я так и знал" – разлилось в груди. Мне все-таки казалось, что она более собранная, нежели чем настолько тупая. А то, что она клеилась к моему сыну, ну да, это тупость. И двойная тупость предполагать, будто бы ей это поможет.

Но Андрей так резко и хорошо осадил её, что мне даже захотелось встать и поаплодировать ему. Однако не удалось.

Со временем звуки исчезли из палаты, и я провалился в какое-то забытьё, где, гуляя по лабиринтам памяти, натыкался то на одну картотеку, то на другую. Казалось, что в целом жизнь у меня была всегда правильная, но последние года все пошло наперекосяк.

Я даже помнил, как меня одно время перетряхивало от того, что утаивал что-то от Марины. Но когда заходил за поворот, наталкивался на кадры из молодости, где я возвращался на маленькую кухню, где пил крепкий чай из чашки с красным ободком – бабушка Марины прислала посуду из деревни. Мы ж, как церковные бедные мыши были. Наш первый сервиз собирался по всем неравнодушным. Бабуля вот была неравнодушна. Плохо, что ушла до того, как мы на ноги встали – не отпустили бы.

А потом за очередным поворотом меня ослепило. Я попытался проморгаться и даже приоткрыл глаза. Увидел напуганное лицо младшей дочери.

– Пап, пап, ты видишь меня? Да, папочка? – Она стояла бледная вся и слезы вытирала незагипсованной рукой.

Я приоткрыл рот, пытаясь что-то сказать, но мычание какое-то вырвалось. И от этого ужас и страх в глазах дочери затопил всю радужку.

– Папочка, пожалуйста. Пап, я знаю, что ты очень маму любишь. Пап, пожалуйста. Я же верю, что у тебя все получится.

Но я тяжело прикрыл глаза. Свинец в веках не давал долго держать их открытыми.

А потом голоса Вадима:

– Люб, да успокойся ты. Пожалуйста, успокойся. Мы сейчас мало чем можем помочь.

Приехал все-таки.

И голос Андрея.

– Так, я поехал на работу, а то меня сейчас сгрызут. Вернусь вечером.

Тихий-тихий писк младшей:

– Я с папой побуду.

Вадим включился.

– Андрюх, ну что ты мне скажешь?

– Вообще, по идее, я тебе скажу то, что все это дерьмово пахнет. – И скрипнуло кресло, Вадим решил уточнить.

– А что именно? О чем ты вообще сейчас?

– Я о вечере, который батя собирал. О том, что он должен был что-то важное сказать. Ляля верит в то, что это новости о их будущей помолвке. А Архип говорит, что ни черта. У него есть какие-то основания подозревать, что дело касалось исключительно бизнеса. И здесь, понимаешь, отец сваливается. Ну как-то все очень вовремя.

Ну да, если б Андрей действительно знал, из-за чего все в выходные собрались, он бы сейчас здесь не сидел. Да, а, скорее всего, проклинал меня последними словами.

– Андрюх, если тебе надо ехать – вперёд. Ты думаешь, мы тут сами не справимся?

– Да прекрасно я знаю, что вы справитесь. Просто так же, как и вы, ничего не могу поделать. Потому что это батя. Знаешь, батя – это всегда оплот какой-то надёжности. А сейчас хрясь, и вдруг оказывается, что я должен что-то для надёжности делать. Причём всей и всех.

Андрей раздражался.

Он не готов. Не готов, мальчик, к ответственности.

Да, возмужал. Да, говорит уже голосом заматерелого хищника. Но вот в таких вот маленьких, коротких диалогах раскрывается человеческая сущность. Андрей ещё был молод. Вадим и подавно. Хотя с точки зрения рационализма, если бы Вадим был все время рядом со мной и если бы он изъявил желание как-то приблизиться к бизнесу, я бы был очень за. Но мне иногда казалось, что Вадим делает все вопреки, чтобы просто выделяться. С одной стороны – прав. Такого, как он, второго не будет. Да, он однозначно выделяется, но и легче от этого все равно не становится.

– В общем так, сидите, я поехал. Здесь медсестра, сиделка, все есть. Говорят, что ему можно читать.

– Я стихи буду рассказывать. – Тихо произнесла Люба.

Вадим цыкнул языком. Дверь закрылась.

– Вадь, Вадя, а с папой же правда все будет хорошо? – Уточнила Люба с надеждой.

– С отцом все будет хорошо. – Слишком уверенно для того, чтобы было правдой, произнёс Вадим. – Потому что это отец. Он выкарабкается в любом случае. А мы поможем, поддержим.

– Что-то из Андрюхи плохой соратник в этом деле. Рычит только на всех. Ещё эту Лялю за собой таскает. – Зло произнесла Люба.

И действительно, потом стала читать стихи: Ахматову и Есенина. А ещё была “Незнакомка” Блока.

Вадим уехал через минут сорок. Но это я понял только из-за того, что сын произнёс:

– Это, посижу около получаса и поеду.

Если Андрей был занят бизнесом, то Вадиму было бы хорошо заняться матерью.

И вот мне бы об этом сказать пораньше, да язык бы отсох.

Люба была со мной допоздна. Я несколько раз отключался, снова падая черт пойми куда. А выныривая – до усрачки пугался. Казалось, как будто бы помирал в моменты беспробудности.

– Люб, ты домой едешь? – Прозвучал голос Марины, и у меня аж сердце подскочило.

– Да, да, мам. Сейчас сиделка придёт, объяснит, что дальше, и поедем.

Сиделка пришла, что-то рассказывала, что-то объясняла.

А потом дочка, наклонившись, шептала на ухо:

– Пап, ты, пожалуйста, приди в себя. Пап, ты же молодой. Тебе ещё сына растить. Не надо его бросать. И нас не надо бросать. Хоть мы и большие.

Я хотел проорать о том, что я никого бросать не собираюсь, но Люба уже отстранилась и тихо прошла к двери.

А потом лёгкая ладонь легла мне на грудь.

– Егор. – Уверенный, спокойный голос. Немного высокомерный, как это всегда бывало у Марины, когда ей надо сказать что-то важное. – Ты мужем был плохим. Оказался изменником проклятым. Отцом останься хорошим. Ты детям нужен. Всем без исключения.

И мне отчаянно хотелось, чтобы она шёпотом произнесла: “и мне".

Но тонкая ладонь упорхнула с груди, и мне показалось, что на её месте окровавленная дыра осталась.