Егор.

Голова была мутной и непонятной. Глаза было тяжело открыть.

Я на всякое мог рассчитывать: на то, что буду помирать в старости в окружении своих внуков. На то, что свалюсь от какой-нибудь хвори малоизвестной и плохо изученной в расцвете сил. Да даже на то, что мне кто-нибудь шею свернёт в самый расцвет моего бизнеса.

Я на всякое мог рассчитывать, но никак не мог рассчитывать на то, что меня доведёт до кондратия фоторамка с перечёркнутой свадебной фотографией. Я не помнил, как меня привезли в больницу. Я, если честно, слабо понимал, где сейчас нахожусь. Глаза не открывались, потому что веки были набиты свинцом. Дышать было тяжело и проблемно.

Я периодически различал разговоры.

Вот взвинченный и нервный голос Андрюхи:

– Да, я понимаю, понимаю. Но и меня кто-нибудь может понять? У меня отец лежит после инсульта, и непонятно, что делать. Все меры, которые можно предпринять, уже приняты. Но я по-прежнему остаюсь в состоянии того, что неясно: выйдет отец из больницы или нет. Поэтому давайте как-то сами мозги включите.

Он раздражался. Я прекрасно понимал почему. Даже в замутнённом сознании я чувствовал, что Андрюхе всё это не нравится. Не готов он к большой ответственности. А ещё что-то пытался мне доказать.

Не готов мальчик. Не готов.

Когда приехал Архип, я понял, что он тоже в принципе недоволен. Потому как тяжёлая ладонь легла мне на грудак.

– Ты это отдыхать-то отдохни, но не залёживайся. А то знаешь, я много лет назад предложил тебе Маринку мне продать, то сейчас в принципе я возьму за бесплатно то, что мне нравится и вполне устраивает. Жаль, родить уже не сможет. Но в остальном мозги-то у неё всегда были. Да и моська жуть до чего смазливая.

И садануло всплеском ревности. Прям по всем нейронам ударило так, что захотелось рявкнуть, встать, чтоб свои поганые, грязные лапы не смел тянуть к Маринке. Она ж такая у меня: с одной стороны сдержанная, утончённая. А с другой стороны – схватит за печень. Это всегда в ней нравилось Архипу. Поэтому, мне кажется, он не мог ни с одной из своих жён нормально найти общий язык. Потому что выбирал изначально не тех. Выбирал примитивных, глупеньких. И считал, что сам всему их научит.

Я вот выбирал другую: немного упрямую, но вовремя умеющую закрыть рот по поводу своего упрямства. Я вот выбирал другую: ту, которая стала матерью, хранительницей домашнего очага и в принципе очень надёжным для меня партнёром по жизни. Мне иногда казалось, что всё, что произошло в последнее время, это какая-то дебильная насмешка судьбы. Причём насмехалась судьба исключительно над Маринкой.

И ничего удивительного, что я лежал на больничной койке, не в силах пошевелиться, потому что это была своеобразная расплата за моё безрассудство и глупость.

Но Марина у меня хорошая. Даже несмотря на её дебильные свитера, от которых меня и в состоянии овоща мутило.

Я не знал, что происходило там, снаружи, просто чувствовал, что мне хуже, чем плохо. Намного. Как бы я не пыжился, как бы я не старался, но рукой взмахнуть сил не находилось.

А ещё не находилось сил, чтобы открыть глаза. Наверное, темнота пугала больше всего. Я как-то запоздало ощущал, что мне ставят капельницы и куда-то везут. А потом везут обратно. Обследование, что ли, какое-то делали? Не понимал.

И когда глаза удалось приоткрыть, медсестра, охнув, попыталась со мной заговорить. Только свет резанул по зрачкам мерзко, отвратительно. Снова закрыл глаза. Представил, будто бы наступила ночь. И казалось бы, если наступила ночь, я должен был видеть сны, а видел воспоминания.

Люба на качелях и леденец здоровый, с её голову выклянчила, а то, что обязательно если не съест, то будет грызть по ночам. Знал, что врала. Она потеряла интерес после того, как три раза его облизнула, и Марина, смотрящая на это со стойкостью оловянного солдатика. Иногда её стойкость напоминала стойкость Атланта.

Я не предполагал, что у меня всё пойдёт через одно место в тот момент, когда мы разведёмся. Мне всегда казалось, я такой сильный, такой смелый, такой правильный, а по факту оказалось ни фига. Смелая и правильная здесь одна Марина, и поэтому она, как только стала отдаляться от семьи, семья стала рассыпаться.

В следующий раз я услышал Андрея. По моим ощущениям, наверное, на следующий день. Не было ничего сокровенного в этом разговоре. Только раздражение.

– Вместо того, чтобы куда-то уезжать, могла бы приехать.

Я не понимал, с кем он разговаривал, но чувствовал, что уровень тестостерона зашкаливает. А когда отключился и подумал, будто бы мне вдруг стало легче, то придя в себя, расслышал голос Ляли — легче не стало.

– А что ты на меня орёшь? Что ты на меня орёшь?

Я не представлял, кто на неё орал, но подозревал, что палата не самое лучшее место для того, чтобы выяснять отношения.

– Куда я должна была деть Назара?

– Ты его мать! – Зло произнёс Андрей. – Я смотрел на все ваши игрушки в формате того, что вы периодически мне своего сына подкидываете. Я смотрел и понимал, что отец имеет на это право. Ты на это право не имеешь. И чтобы приехать и матери моей своего сына вручить, как переходящее знамя – это надо обладать, знаешь, какими мозгами куриными. Поэтому я тебе так скажу, твоя задача – выходить отца. И упаси Боже, он не откроет глаза у меня на следующий день. Я тебе такой ад на земле устрою, что будешь ходить и опасаться, как бы я рядом не появился. Если ты считаешь, что имеешь право разбрасываться своим ребёнком, как ненужным гаджетом, то у меня для тебя плохие новости – ребёнка ты не увидишь до тех пор, пока отец не придёт в себя. И, соответственно, счета я все заморозил, которые у тебя были. По факту у тебя тридцать рублей на проезд. И всё.