Егор.

Самое дерьмовое и самое страшное, что может случиться с любым родителем, – это момент, когда приходит понимание, что его ребёнок ни от чего не застрахован.

Марина оступилась, делая шаг назад, и я перехватил её за талию. Дёрнул наверх, чтобы не сползла никуда. Я понимал, что в этой ситуации не может быть такого, что я сейчас начну носиться, размахивать кулаками, требовать, орать. Ну, короче, делать всё то, что я привык.

Нет, такого не будет просто из-за того, что это бессмысленно. И в этом аду я понимал, что со мной находится жена. Не Ляля, не кто бы то ни было другой. В ад шагает жена. И плевать, что бывшая, разлюбленная. Плевать.

Я прижал Маринку к себе с тем чувством, что мне надо выстоять, мне надо оставаться сильным до поры до времени. Это было страшнее, чем с матерью. С матерью понимаешь неотвратимость судьбы. И, если честно, в момент, когда стало понятно, что она ушла, я тоже хотел, чтобы тогда Марина со мной была. Вот как-то так в жизни получалось, что вроде бы всё по-новому складывается, а всё равно то, что прописано в памяти, в поступках, в привычках, никуда не девалось.

Так и сейчас.

– Пройдите в кабинет двадцать семь.

Марина резко дёрнулась, словно вдохнула эликсир жизни. Я успел её перехватить за рукав длинной вязаной кофты.

Ну вот на фига она в этом? Вот молодая баба. Дурацкая кофта!

Да и вообще, к чёртовой матери и кофту, и всё остальное.

Когда мы оказались возле палаты, Марина посмотрела на меня с паникой и, резко открыв дверь без стука, заскочила внутрь.

– Мам. – Плача на кушетке, тихо шепнула Люба.

Правая часть ее лица, от подбородка до скулы, начала синеть. Рука в гипсе.

– Детка! – Закричала Марина, дёргаясь к дочери.

А я вдруг понял, что мне не то что воздуха не хватает, я даже не могу оценить его количество внутри себя. Поэтому голова закружилась. Я опёрся спиной о косяк и постарался зажмурить глаза, чтобы мельтешение пропало.

– А как вы меня нашли? У меня мобильник выбило из рук, когда машину развернуло. А там стекло битое всё. Мобильник выпал из рук. Я его потом не нашла.

– Как это случилось? Ты как? Ты как?

Бедный врач, напуганный моей физиономией, сидел и быстро что-то писал в планшетку. Люба хлюпала носом и тараторя объясняла.

– Я вызвала такси. Поехала домой. Мы попали в пробку. Водитель сказал, что можно объехать по другой дороге, через южный выезд. Мы развернулись. Там же платный проезд. Я такая: “да вообще плевать”. Мы проскочили всё это. Но там авария оказалась. Мы поздно увидели. Таксист начал тормозить, но машину повёло. А там уже куча. Там фуру развернуло, и она пробила отбойники на встречную полосу. И с той, и с другой стороны куча машин. Такси развернуло. Стекло в щепки. Меня тряхнуло как следует. Я мобильник найти не могла, чтобы позвонить вам, чтобы сказать, что такое случилось.

В любой другой ситуации я бы сейчас стоял и орал о том, что: “я сколько раз повторял, что надо ездить только с водителями. Вам что, тяжело просто взять и запомнить элементарные правила? Номер водителя записать?”

В любой другой ситуации я бы сейчас фонтанировал ядом и разбрызгивал его на все возможные поверхности. Но мне было так дерьмово и блаженно одновременно, что я не находил, что сказать.

Мой ребёнок жив. Моя малютка в порядке. А значит всё хорошо.

Я оттолкнулся от стены.

– Егор. Егор. – Позвала Марина, и я перевёл на неё тяжёлый взгляд.

– Да, всё хорошо. Эскулап, чего там у нас?

– У нас только перелом руки закрытой. Гипс наложили. Через две недели можно будет поменять на итальянский. А пока походит в советском. Он фиксирует лучше. Мы другой не можем поставить, потому что отёк будет, а пластик сразу передавит.

Я потёр глаза. Поискал взглядом место, куда можно было бы присесть. Люба хлопнула с левой стороны от себя по кушетке ладонью. Я, сделав шаг, обогнув Марину, тяжело опустился. Посмотрел на свою мелочь, закинул руку и притянул её к себе. Поцеловал в висок.

– Прости меня. Прости. — Произнёс я, задыхаясь. – Прости, мой малыш, пожалуйста.

– Пап, ну ты чего? Ты чего? Как будто прощаешься?

– Да не прощаюсь. Просто как вспомню, что мы поругались перед этим…

Марина посмотрела на меня каким-то странным взглядом, со смесью непонимания и шока. Я мотнул головой, намекая на то, что не до объяснений сейчас.

– Пап, ну ты чего? – Посмотрела на меня Люба, и у самой слезы потекли из глаз.

– Да ничего. Ничего. Старый я становлюсь. Паникую почём зря. Этот дебил ещё: “в машине один выживший”. Ну не идиот ли? – Недовольно буркнул и провёл ладонью по глазам.

Гадское чувство внутри расползалось, что я мало что в принципе в этой жизни контролирую.

Любу отпустили через час с небольшим. Маринка переехала на Аксакова, поэтому в загородный дом никто не решил возвращаться. Я привёз их, и Люба, неловко потоптавшись, спросила:

– А ты поднимешься?

Да, надо бы было бы подняться, но по взгляду Марины я понял, что если я поднимусь – меня в этой квартире и похоронят.

– Нет. Я поеду. Поеду. — Произнёс сдавленно дыша.

Люба дёрнулась ко мне и уткнулась носом в шею. Повисла на ней, закинув руку на плечо.

– Я так испугалась, пап.

– Прости. Прости, мой малыш. – Попросил я и тяжело вздохнул.

Люба сдавила кончиками пальцев мою ладонь, и я постарался улыбнуться. Но гримаса, которая образовалась на лице, явно не говорила ничего хорошего. Люба быстро постаралась дойти до подъезда, а я, вздохнув, нахмурил брови и уточнил:

– А ты чего из дома-то съехала?

Марина, как будто бы только что мы с ней не делили одно горе на двоих, поджала губы и вскинула подбородок.

– Семейное гнездо тебе оставила. Плодитесь и размножайтесь, господин Рюрикович.