Марина.

Эти несколько метров до больничного забора, а потом по скверу, через пару корпусов до приёмного покоя, мне казались какими-то бесконечными. Егор шёл не тормозя, только периодически замедлялся, чтобы я могла догнать его. В конце концов у него лопнуло терпение, и он, подхватив меня под руку, потащил за собой, наплевав на то, что я не успеваю, что у меня ноги заплетаются. Но это однозначно было только от того, что я не знала, к чему готовиться. Я не представляла, что будет, когда мы окажемся в больнице.

А в больнице было плохо. Медперсонал носился. Я не понимала, что за авария такая была на мосту, что в больнице было настолько все забито. Приёмный покой в это время обычно находился в тишине и спокойствии.

– Нам надо узнать. Люба Донская. – Подошла я к окошку регистратуры, и девушка взмахнула рукой, намекая на то, чтобы мы прошли дальше.

Егор тяжело вздохнул и дёрнул подбородком. Он явно хотел сейчас рявкнуть. Он очень сильно сдерживал себя для того, чтобы просто не разнести бедного регистратора в пух и прах. Я знала, как он умеет это делать.

Вадим, когда ему было восемь лет, навернулся на велосипеде и сломал ключицу. Егор принёс его на руках в больницу. Когда понял, что никто не реагирует, а у него ребёнок плачущий на руках, то его взорвало. Я как раз успела приехать к моменту, когда он стоял и отчитывал медиков по поводу небрежности и халтуры. Все тряслось, дрожали стены. Мне тогда стоило немалых трудов заставить его хоть немного сбавить обороты и успокоиться. А всё потому, что его ребёнок плакал. Вадим два месяца щеголял в гипсе, научившись даже в нём ползать по-пластунски. Ребёнку этот гипс не доставлял никакого дискомфорта, в то время как Егор материл себя последними словами, что не удержал и не досмотрел.

Так и сейчас: я видела, как у него кровью наливались глаза, и понимала, что что-то однозначно дрогнет: либо больница, либо он сам.

Когда мы зашли в зону приёма пациентов, я все также перегнулась через стойку.

– Девушка, помогите, пожалуйста. Нам позвонили. У нас дочь в аварию попала. Вы можете сказать хоть что-нибудь?

Девушка смотрела на меня устало.

– Но вы видите, у нас сейчас все с аварией. Это чудовищная ситуация на мосту. – Произнесла она сдавленно.

Я потрясла головой, не понимая, что там за чудовищная ситуация произошла.

Девушка наклонилась к компьютеру и стала нервно что-то выбивать на клавиатуре.

– Говорите фамилию.

– Донская Любовь Егоровна. – Быстро протараторила я и бросила косой взгляд на бывшего мужа.

Он наблюдал за тем, что происходило в больнице со взглядом смертника. Мне кажется, что в какой-то момент он понял, что случилось. До него, до нормального человека, действительно дошло, что происходит, и поэтому сейчас он испытывал лютое похмелье, либо просто элементарно шок.

– Так, подождите, пожалуйста. Присядьте. Сейчас я уточню.

У меня затряслись губы. Егор перехватил меня, развернул к себе и, запустив пальцы в волосы, прижал, заставив ткнуться носом в грудь так, что я уловила тяжёлые ноты и горькое кофе. Я упёрлась руками ему в живот, а он не отпускал. Я хотела вырваться, закричать о том, что он не имеет права. Но в этой ужасной ситуации понимала, что кроме него я не могу ни на кого рассчитывать.

Если с дочерью что-то произошло, то это будет намного ужаснее, чем удар. И Егор был прав: дело было не в том, что он прям здесь и ляжет. Дело было в том, что я чокнусь и свихнусь.

Я понимала, в самые дурные моменты – он оказывался рядом. Но не так, как было с матерью. С матерью он ходил и ворчал, злился, психовал. Я в глазах его видела невысказанное немое обвинение: “как же ты, Марина, не досмотрела". Не так, как с матерью. А вот как сейчас, когда не просто на половинку твоё, а всецело твоё, вот в такие моменты я понимала, что никого ближе, чем это чудовище, у меня нет.

Меня затрясло так, что я пальцами впилась ему в рубашку, стискивая её до заломов и пятен от вспотевших пальцев. Он держал меня, наверное, с вечность.

Есть вещи намного страшнее предательства, новой семьи, ребёнка. Есть вещи страшнее. Я сейчас в это окунулась. Это ужас смерти, ужас потери. Я понимала, что не мне одной здесь дерьмово. И наверное, эта боль объединяла. Но внутри меня все равно сидела эгоистичная тварь, которая хотела заорать: “это ты во всем виноват. Если б ты не ушёл из семьи, если б ты не завёл себе шлюху – ничего бы этого не произошло”. Очень, очень хотелось заорать. Только я понимала, что это ни к чему не приведёт.

Мобильник в заднем кармане джинс вибрировал. Я нервно дёрнувшись, словно бы ощутив неуместность того, что происходило, потянулась за телефоном.

Архип.

Егор рыкнул и схватил трубку. Я успела услышать зычный бас старшего брата своего бывшего мужа, который нагло спросил:

– Ну что, я за тобой сейчас заеду? Зря ты все-таки нормально не захотела приехать.

– Я тебе, твою мать, сейчас заеду. – Зло произнёс Егор. – Я тебе, твою мать, сейчас заеду. Ты задрал! У меня ребёнок непонятно как, непонятно где. А ты все здесь играешь. Твою мать! Забудь номер! Я тебе серьёзно говорю! Не к месту сейчас.

– А что произошло? – Холодный голос Архипа заставил динамик трещать.

– Иди к черту! Сам не знаю, что произошло. Люба пропала. Мы в больнице.

Егор очень старательно обходил фразу, что с Любой случилась беда. Без конкретики. Потому что боялся так, как не боялся, наверное, никогда в жизни.

Он вернул мне телефон и, пройдя до стены, опёрся о неё лопатками.

– Пошли сразу к главврачу.

Да только к главврачу идти было бессмысленно. Потому что если регистратор не может найти запись о поступлении, то главврач тоже ничем не поможет. Только если бегать по коридору и кричать “Люба, Люба, Люба, Люба”.

Я покачала головой.

– Донская Любовь. – Раздался голос регистратора, и я вздрогнула.

Холодный пот побежал по спине. Я резко развернулась и, хватая губами воздух, уставилась во все глаза на девушку с планшеткой.

– Родители, да? – Уточнила она таким тоном, что я поняла…

Не стой Егор за мной, я бы падала глубоко и далеко, а так я всего лишь упёрлась лопатками ему в грудь…