Эпоха 20-30-х годов прошлого столетия запечатлена в истории не только «стройками социализма», освоением Арктики, Великой депрессией и рождением джаза. Именно в эти годы человечество сделало решающий шаг в покорении воздушного океана.

Мы до сих пор помним фантастические перелёты на дальние расстояния наших лётчиков Чкалова, Леваневского, Громова и прочих. Но справедливости ради нельзя не сказать о том, что своих героев имели и другие страны. В США таковым был Чарльз Огастас Линдберг (Charles Augustus Lindbergh) — пилот, первым в мире сумевший преодолеть Атлантику.

Человек, названный еще при жизни «гордостью Америки», родился в 1902 г. В возрасте 25 лет он совершил 33-часовой перелёт через Атлантический океан на одномоторном самолете. Это было выдающееся достижение человечества, сравнимое разве что с открытием Америки или высадкой человека на Луне. За этот перелёт, потребовавший как глубокой проработки всех технических аспектов, так и огромного личного мужества, Чарльз А. Линдберг получил звание полковника армии США, сделался главным советником Военного министерства по авиационной технике, занял почётную и весьма доходную должность вице-президента компании «Pan-American». Он был награждён высшими военными наградами почти 50 государств. Перед молодым человеком открылась блестящая будущность.

В 1929 г. он познакомился с дочерьми миллионера Дуайта Морроу, бывшего в то время послом США в Мексике. Линдберг женился на младшей — Энн Морроу, и в 1930 г. у четы родился сын — Чарльз Линдберг-младший.

Чарльз Линдберг — «Герой Америки» — рядом со своим самолётом. 1927 год.

Жизнь супружеской пары казалась безмятежной и счастливой. Пока Линдберг-старший купался в лучах национальной славы и успешно делал карьеру в Вашингтоне, его супруга сочиняла романтические стихи и публиковала их под псевдонимом. Линдберги жили в собственном доме в городке Инглвуд, но в начале 30-х годов занялись обустройством поместья в штате Нью-Джерси. Там, неподалёку от городка Хоупвелл, на площади 390 акров поднялось просторное и удобное здание с оранжереей, теннисным кортом, гаражом на 3 автомашины и бассейном.

Линдберги обычно проводили здесь выходные, а утром в понедельник возвращались в Инглвуд. В конце февраля 1932 г. расписание этих переездов, однако, было изменено: заболел сынок, и потому семья осталась в своём поместье. Собственно, с этого момента и начинаются события, послужившие канвой для одного из самых запутанных сюжетов криминальной истории Америки.

Чарльз Линдберг вместе с супругой Энн Морроу-Линдберг. Она была завидной невестой и стала счастливой женой и любящей матерью. А кроме того Энн всегда оставалась неординарным и романтичный человек, она сочиняла стихи и рисовала прекрасные живописные этюды. Похищение ребёнка перевернёт всю жизнь этой женщины.

Погода вечером 1 марта 1932 г. выдалась на редкость отвратительной. Дул промозглый ветер, и уже вторые сутки лил холодный дождь. Чарльз, возвратившийся домой в 20:25, и его супруга Энн Линдберги провели остаток вечера сначала в столовой, а затем в гостиной первого этажа у камина. Младшая медсестра Бетти Гоу в 20:00 уложила Чарльза-младшего спать и погасила свет в его угловой комнате второго этажа.

В интервале от 21:00 до 21:20 Чарльз явственно услышал какой-то подозрительный шум, похожий то ли на хруст доски, то ли на звук падения на пол корзины с бельём. Он даже выглянул в коридор, но увидев, что на кухне работает дворецкий Оливер Вателли, успокоился. Как впоследствии утверждал Линдберг, дверь в гостиную оставалась всё время открытой и он абсолютно уверен в том, что до 21:20 никто не поднимался наверх по расположенной рядом лестнице.

После этого Чарльз покинул гостиную и отправился на 2-й этаж, где принял душ в большой ванной комнате, расположенной возле главной спальни. В 21:35 Линдберг спустился вниз и расположился в библиотеке, чтобы немного почитать.

Центральная часть особняка Линдбергов (не показаны гараж и комнаты слуг над ним, расположенные за обрезом иллюстрации справа). Числами обозначены: 1 — главный вход с юго-восточной стороны; 2 — дверь из гаража в жилую часть здания; 3 — гостевая спальня 1-го этажа; 4 — кухня; 5 — гостинная; 6 — столовая; 7 — дверь в гостиную, остававшаяся всё время открытой: 8 — лестница наверх; 9 — кладовая 1-го этажа, обычно запертая; 10 — большая ванная комната возле главной спальни, в которой Чарльз Линдберг с 21:20 до 21:35 принимал душ; 11 — библиотека, в которой Чарльз Линдберг находился с 21:35 до 22 часов; 12 — главная спальня; 13 — ванная и уборная для гостей; 14 — жилые комнаты прислуги над гаражом; 15 — детская комната, из которой был похищен Чарльз Линдберг-младший; 16 — уборная между детской комнатой и большой ванной рядом с главной спальней.

В 22:00 медсестра поднялась наверх, чтобы проверить самочувствие малыша. Не прошло и минуты, как она сбежала вниз и сообщила находившемуся в библиотеке Линдбергу, что его сын исчез. Немедленно начались его розыски, и очень скоро стало ясно, что ребёнка в доме нет. Вооружившись нарезным карабином, Чарльз Линдберг выбежал на улицу и стал осматривать подходы к дому, рассчитывая обнаружить следы похитителя.

В 22:20 он обнаружил лестницу, приставленную к окну детской комнаты.

Тем самым подтвердились худшие опасения: налицо было злоумышленное проникновение в дом постороннего. Чарльз Линдберг распорядился звонить в полицию с заявлением о похищении ребенка, а сам бросился через пустошь к лесу, рассчитывая нагнать преступника.

В полицию позвонил Оливер Вателли. Его звонок был зафиксирован дежурным полицейским в 22:25.

Немедленно из Хоупвелла выехали патрульные полицейские машины, чуть позже подъехали детективы службы окружного шерифа. В полночь, словно в классической драме, появилась главная полицейская фигура — начальник полиции штата Нью-Джерси Герберт Норман Шварцкопф (Herbert Norman Schwarzkopf).

Этот человек был личностью весьма примечательной. Он заслуживает нескольких слов о себе, поскольку деятельное участие Шварцкопфа в расследовании имело определённое влияние на результат последнего. Можно сказать так — то, что полицейские делали под руководством Шварцкопфа, и то, чего они не сделали, напрямую связано с особенностями его мышления и поведения.

Несколько кадров кинохроники, отснятой в первые дни марта 1932 года. Слева вверху: Семейное гнёздышко Чарльза Линдберга: особняк под Хоупвеллом с высоты птичьего полёта. Справа вверху: Фотографии лестницы, приставленной к окну детской комнаты (из следственных материалов). Лестница на момент фотосъёмки была сдвинута в сторону, её первоначальное положение обозначено литерой «А». Внизу: ещё один вид особняка с птичьего полёта. Литерой «В» обозначено расположение на фасаде здания окна детской комнаты, через которое был похищен Чарльз Линдберг-младший.

Родился будущий руководитель полиции в августе 1895 года в городе Ньюарке, штат Нью-Джерси, в семье немецких иммигрантов. Хотя дома разговаривали на английском языке и сам Герберт считал родным именно английский, он однако хорошо освоил и немецкий — и на эту деталь следует обратить внимание, поскольку она прямо повлияла на его будущую карьеру. Семья Шварцкопфов была бедной и по этой причине о получении хорошего образования не могло быть и речи. Единственным учебным заведением, где вручали диплом о формальном высшем образовании и притом делали это бесплатно, являлся «Вест-Пойнт», военная академия в штате Нью-Йорк. Шварцкопф поступил в академию и успешно её закончил, но не потому, что хорошо учился, а потому, что в апреле 1917 года Соединённые Штаты вступили в Мировую войну на стороне Антанты и военный министр распорядился курсантов последнего года обучения выпустить досрочно и без экзаменов.

Так Герберт Норман стал кавалерийским офицером и попал в Европу, на фронт. Долго воевать ему не пришлось — он очень удачно угодил под облако горчичного газа, выпущенного немцами в ходе атаки, заехал в лазарет и… оказался комиссован из-за поражения лёгких. Более того, ему даже дали медаль «Пурпурное сердце» — это по сути такой значок, похожий на награду, который свидетельствует о ранении его обладателя. Во всех нормальных армиях за ранение давали обычную нашивку, небольшой шеврон и не более того, но американцы, не имевшие ни полноценной военной истории, ни достойных уважения воинских традиций умудрились превратить в пародию на награждение даже ранение военнослужащего.

Помимо нелепой медальки «Пурпурное сердце» Шварцкопф обзавёлся после ранения и намного более ценным приобретением — он женился на ухаживавшей за ним медсестре Рут Боумен.

Пока Герберт лечился да женился война закончилась и куковать бы ему далее в тоске и без работы, но… Американские войска подзадержались в Европе а потому перед командованием встал вопрос об организации полноценной тыловой службы в местах дислокации войск. То есть гауптвахт, тюрем и лагерей для содержания военнопленных в том числе. На роль руководителя тюремного ведомства нужен был человек, знающий немецкий язык. Вдумчивый читатель в этом месте сразу же сделает правильный вывод — на должность начальника военного тюремного ведомства был приглашён Герберт Норман Шварцкопф. И не ошибётся! Именно так и случилось…

В начале 1919 года бывший кавалерийский капитан Герберт Норман Шварцкопф получил погоны полковника Вооружённых сил США и звание главного маршала американской группировки в Европе. В то время ему не исполнилось и 24 года! Воистину, Бог любит дураков и пьяных… Следует понимать, что американская должность «маршал» не имеет ни малейшего отношения к одноимённому воинскому чину в традиционных европейских армиях. У американцев маршал — это государственный служащий, исполняющий закон. Исполняющий буквально — защёлкивающий наручники, выписывающий штрафы и измеряющий рулеткой расстояние от забора до проезжей части дороги. Тем не менее, главный маршал оккупационных войск — это высокая должность и полковник Шварцкопф фактически руководил конвойными войсками в тылу американских войск на европейском континенте.

В 1921 году 25-летний полковник получил приглашение губернатора Нью-Джерси Эдварда Ирвина Эдвардса возглавить только формируемую полицию штата. От такого предложения Шварцкопф отказать не мог и… не отказался. Он моментально вышел в отставку и возвратился на родину.

Полковник не имел ни малейшего понятия о полицейской работе. Ну, то есть вообще… Он ничего не знал об уголовном праве и нормах доказывания вины в суде, он не имел ни малейшего представления об оперативной работе, правилах отбора, вербовки и продвижения агентуры, организации скрытой связи и оперативной маскировке «конфидентов», приёмах и методах криминалистической работы и важности криминалистического сопровождения следственных действий. О существовании таких специфических областей знания, как виктимология или криминальная психология, полковник даже не подозревал. Он ничего не знал о криминалистическом фотографировании, дактилоскопии, видовой принадлежности крови и методиках фиксации улик.

Он вообще ничего не знал. И потому ничего не боялся!

Если бы Герберту Шварцкопфу дали берданку и поручили охранять стадо баранов в горах, то он скорее всего, справился бы с заданием удовлетворительно. Разве что пристрелил по ошибке пару собак, вместо волков, но подобный ущерб можно было бы счесть приемлемым. Однако Шварцкопфу доверили руководство создаваемым с нуля силовым ведомством, призванным не только охранять, сторожить и контролировать, но и расследовать преступления.

А к этой работе полковник Шварцкопф оказался совершенно не готов. И даже не в силу отсутствия специальных знаний, а просто в силу интеллектуального несоответствия минимальным требованиям к руководителю такого уровня.

Заняв должность начальника полиции штата, он первым делом присвоил себе звание «полицейского №1», вручив самому себе медную бляху с тем же номером, хотя он не был первым по времени полицейским, зачисленным в штат. Далее полковник Шварцкопф озаботился созданием дорожной патрульной службы, сформировав два отряда мотоциклистов численностью по 16 человек в каждом. Один отряд контролировал южные дороги штата, другой — северные, соответственно отряды назывались… правильно, «Южный» и «Северный». Создание двух абсолютно идентичных патрульных подразделений ввело полковника в ступор, то состояние, что иногда обозначают словосочетанием «итерационное зависание». Полковник почему-то решил, что принадлежность патрульных разным отрядам должна легко и притом однозначно определяться визуально — почему он так решил непонятно, не спрашивайте об этом автора и не ищите ответов в интернете, сочтите, что в данном случае мы просто-напросто имеем дело с загадкой мышления полковника Шварцкопфа.

Как можно быстро, точно и однозначно различить мужчин, одинаково одетых и сидящих на одинаковых мотоциклах? Те, кто смотрел кинофильм «Кин-дза-дза», ответят на этот вопрос, не задумываясь. Но полковник Шварцкопф бессмертный фильм Данелия не видел и даже если бы увидел, то вряд ли бы понял заложенные в нём коннотации. Тем не менее, полковник пришёл к единственно верному мудрому решению!

Полковник был кавалеристом, а кавалеристы носили брюки-галифе с вшитой кожаной ластовицей, специальной вставкой в промежности и с внутренней стороны бёдер, предотвращающей быстрое истирание ткани в местах трения. У мотоциклистов Шварцкопфа согласно утверждённой форме одежды были кожаные брюки-галифе и полковник решил, что патрульные разных отрядов должны иметь ластовицы разных цветов. Шварцкопф 4 месяца зависал в размышлениях над тем, какив цветов должны быть ластовицы галифе мотоциклистов «Северного» и «Южного» отрядов. Да-да, это не шутка, 4 месяца этот титан мысли изнурял себя размышлениями о том, какого именно цвета должны быть ластовицы в кожаных галифе патрульных на мотоциклах — тёмно-бордовыми и жёлтыми или, наоборот, жёлтыми и тёмно-бордовыми? А может быть, следовало пошить галифе со вставками из коричневой и белой кожи? Но не будет ли слишком смешна белая вставка на седалищной части чёрных галифе патрульного?!

Кто-то, возможно, упрекнёт автора в передёргивании фактов и фиксации на малозначительный мелочах — что ж, пожалуйста! Но честное слово, уж лучше бы полковник Шварцкопф направил имевшиеся в его распоряжении денежные ресурсы не на покупку разноцветных штанов, а на оснащение фотолаборатории лучшей фототехникой или, как вариант, обучение зачисленных в штат управления криминалистов новейшим приёмам и методам следственной работы. Однако об этом мы можем говорить только в сослагательном наклонении, поскольку полковника Шварцкопфа краги, очки и кожаные портки на седалищах мотоциклистов волновали больше насущных запросов детективного и криминалистического подразделений.

И данная деталь очень важна для правильного понимания последующего повествования.

Полковник Герберт Норман Шварцкопф (слева) и полковник Чарльз Линдберг (фотография относится к началу 1935 года). Самодовольный и никогда не сомневавшийся в собственной правоте начальник полиции штата оказался совершенно непригоден к той работе, каковую возложил на самого себя в начале 1932 года.

Следует отметить и то, что Герберт Норман Шварцкопф стал отцом Нормана Шварцкопфа-младшего, того самого, что в 1991 году командовал американскими войсками в ходе «войны в Заливе».

К моменту приезда начальника полиции штата Чарльз Линдберг уже вернулся в дом. Розыски его в кромешной темноте оказались безрезультатны, что, в общем-то, и неудивительно. Когда впоследствии Линдберга расспрашивали куда именно он бегал в темноте, тот даже не смог объяснить — он банально не помнил маршрута! По-видимому, это были какие-то хаотические перемещения вокруг дома, диктовавшиеся потребностью снять возникшее перевозбуждение нервной системы и лишённые всякой системы.

Линдберг вызвал по телефону своего адвоката Генри Брикенбриджа, кстати, тоже бывшего полковника американской армии. Когда Брикенбридж узнал, что ожидается приезд Шварцкопфа, то посоветовал Линдбергу не давать начальнику полиции всей информации, поскольку тот всё равно не сумеет разумно воспользоваться ею. Кроме того, адвокат посоветовал не позволять полиции осматривать детскую комнату до его — Брикенбриджа — приезда.

Осмотр места происшествия фактически не проводился полицейскими вплоть до появления Шварцкопфа. Они ждали начальника, который заявил, что лично возглавит расследование. Напомним, что всё это время шёл дождь, который неумолимо смывал следы на мягком грунте.

К моменту приезда Шварцкопфа лестница по-прежнему стояла прислонённой к стене рядом с окном детской комнаты. Рядом отпечатались её глубокие следы, видимо, злоумышленник переставлял лестницу, выбирая оптимальное её положение. В мягком грунте чётко прослеживалась следовая дорожка; можно было видеть не менее дюжины качественных следов босых ног преступника.

Несколько кадров киноленты, отснятой сотрудниками ФБР на месте совершения преступления: кроватка, из которой был похищен мальчик, угловое окно, через которое похититель проник в спальню малыша, отпечатки босых ног в мягкой грунте. Следует отметить то, что Бюро превратило розыск сына Линдбергов в этакое кинематографическое шоу. В ходе расследования в прокат было выпущено несколько информационных роликов, которые показывали простым американцам в кинотеатрах наподобие выпусков «Фитиля» в Советском Союзе. Следует отметить тот факт, что хотя кинооператор ФБР запечатлел отпечатки ступней преступника во влажном грунте, в следственных материалах их фотоснимков и описания не оказалось.

Но никто из детективов не только не озаботился изготовлением гипсовых слепков следов, но даже не удосужился измерить линейкой размер отпечатков на грунте! Надо ли упоминать, что не были сделаны и фотографии отпечатков ног, в результате чего полиции так и не удалось установить размер обуви злоумышленника, а также возможные особенности его походки и телосложения. В итоге многочисленные следы к утру были уничтожены дождем!

Рядом с лестницей было найдено плотницкое долото, которым, видимо, преступник поднял вверх опущенную вниз створку окна.

Примерно в 80 метрах от дома в густо высаженном кустарнике были обнаружены три пролома, возле которых на грунте просматривались следы человеческих ног. Всё это выглядело так, словно через кусты проломились три человека. И в этом месте следы на грунте также не были надлежащим образом закреплены и обмерены криминалистами.

Сочтя, что наружный осмотр дома и прилегающей территории дал всю возможную информацию, детективы во главе с Шварцкопфом переместились в дом. Там их остановил Линдберг, заявивший, что последующий осмотр можно будет продолжить лишь после появления адвоката.

Когда Брикенбридж приехал, полицейские, наконец, прошли в детскую. Помимо трёх полковников, в осмотре помещения принимали участие и три детектива: Келли, Шоеффел и Китон. Последний был любимцем Шварцкопфа, и на него начальник полиции штата возлагал особые надежды.

Быстро стало ясно, что никаких существенных следов в детской комнате нет. Преступник, проникший через окно, просто вынул спящего ребёнка из кровати и вылез обратно в окно. Покидая комнату, он оставил на подоконнике конверт и затворил за собой раму.

Этот план местности позволяет составить представление о взаимном расположении дорог в районе резиденции Чарльза Линдберга. Рисунок выполнен в условно аксонометрической проекции и не масштабирован, то есть расстояния на нём отображены некорректно. Цифрами обозначены: 1 — дорога из Вертсвилла в Хоупвелл (от дома Линдберга до Хоупвелла 2,4 км); 2 — частная дорога Линдберга от шоссе к его дому; 3 — небольшая просёлочная дорога Физербед-роад (Featherbed road) к югу от земельного участка Линдбергов. Значок «следовая дорожка» условно показывает направление следов в мягком грунте от резиденции семьи Линдберг к Физербед-роад.

Убедившись, что на конверте нет отпечатков пальцев, Шоеффел вскрыл его ножом. Внутри оказалось короткое послание, адресованное Чарльзу Линдбергу. Оно гласило: «Уважаемый сэр! Имейте 50 000 $, из них 2 000$ — в банкнотах по 20 $, 1 500 $ — в 10 $, 1 000 $ — в 5 $ банкнотах. Через 2—4 дня мы сообщим, где Вы должны будете оставить деньги. Мы предупреждаем, чтобы Вы ничего не сообщали публике и не ставили в известность полицию. Ребёнок содержится в заботе.»

Вместо подписи в листе были проделаны три отверстия. В нижнем правом углу были изображены два пересекавшихся круга, место их пересечения было закрашено красной краской.

Написанное фиолетовыми чернилами, послание это выглядело неряшливым и содержало массу грамматических ошибок.

С того момента, как похитители заявили о себе, отпали все версии, кроме вымогательства. Тут-то Шварцкопф и развил бурную деятельность. Во-первых, круглосуточный пост полиции был организован в самой усадьбе Линдбергов. Разместившимся в гараже полицейским было приказано не допускать на территорию зевак и журналистов, которых начальник полиции ждал уже поутру.

Письмо с требованием выкупа, обнаруженное на подоконнике в комнате сына Линдберга.

Во-вторых, в небольшой гостинице в Хоупвелле был организован штаб розысков. Туда были протянуты дополнительные линии полевой телефонной связи (всё как на фронте, у полковника не забалуешь!). В-третьих, начальник полиции мудро обязал перлюстрировать всю подозрительную корреспонденцию, проходившую через почтовое отделение Хоупвелла. Шварцкопф дальновидно предполагал наплыв разного рода важных сообщений, которые следовало оперативно проверять. В-четвертых, он дал информацию о похищении в американские газеты.

То есть начальник розысков даже не постарался замаскировать тот факт, что полиция была поставлена в известность о похищении. Между тем это условие злоумышленник прямо выставил в своём письме. К чему привела демонстративная активность окопного полковника, станет ясно несколько позже, пока же он чувствовал себя на коне и объявил родителям похищенного ребёнка, что всю оперативную работу он поручил своему лучшем детективу — Артуру Китону.

Адвокат семьи предложил пригласить сыщиков из Нью-Йорка: полицейские из этой криминальной столицы Америки почитались лучшими в стране. Шварцкопф отказался это сделать, апеллируя к тому, что Хоупвелл находится в другом штате. Тогда Брикенбридж предложил пригласить детективов ФБР: эта организация имела право действовать по всей территории страны. Шварцкопф отклонил и это предложение, заявив, что похищение ребёнка — это преступление не федерального уровня (на тот момент это было действительно так; лишь в декабре 1932 года был принят ««Federal kidnaping act» — закон, по которому киднэппинг — похищение детей с целью получения выкупа — стал считаться преступлением федеральной юрисдикции. Закон этот получил неофициальное название «закона Линдберга»).

Раздосадованный упрямством и самонадеянностью полковника, Генри Брикенбридж, оставшись наедине с Чарльзом Линдбергом, посоветовал тому готовить наличные деньги и платить выкуп по первому требованию преступников. Линдберг согласился с этим предложением и уже под утро заявил полковнику Шварцкопфу о своём намерении выдать преступникам деньги. Начальник полиции спорить не стал, но высказался в том духе, что, дескать, Ваше право платить деньги, но снисхождение преступникам Вы обещать не можете, и они всё равно отправятся на электрический стул! В контексте дальнейших событий подобное заявление нельзя не признать в высшей степени самонадеянным…

Два пересекающихся круга с тремя отверстиями и красным пятном — символическая подпись похитителя Чарльза Линдберга-младшего.

Вплоть до полудня 2 марта 1932 г. в поместье Линдбергов шли различные следственные действия — в основном, допросы лиц, находившихся в доме на момент похищения ребёнка. Всего таковых было пять человек. Причём Чарльз Линдберг запретил полиции допрашивать свою супругу — Энн — мотивируя это её тяжёлым психологическим состоянием. Таким образом, полиция в ночь похищения допросила четырёх человек. Любопытен итог полицейской работы.

Линдберг считал, что сделался жертвой профессиональных киднэпперов (похитителей детей с целью получения выкупа). К началу тридцатых годов в США это был уже достаточно распространённый вид преступной деятельности. По мнению Линдберга, преступники, привлечённые слухами о его богатстве, специально приехали в Хоупвелл для похищения ребёнка из одиноко стоящего дома, поскольку похищение в Инглвуде представлялось весьма рискованным.

Шварцкопф придерживался диаметрально противоположной версии. Он полагал, что преступление совершено непрофессионалами. Это были местные жители, которые хорошо знали обстановку в усадьбе Линдберга и прекрасно ориентировались на местности. Начальник полиции исходил из того, что выкуп в 50 тыс. $ — сам по себе немаленький — никак не мог удовлетворить профессиональных преступников, имеющих большие расходы при организации такого непростого преступления. Чужаки были бы не осведомлены об изменении расписания поездок Линдберга, которое, напомним, произошло впервые за год с лишним по причине, которую нельзя было предвидеть (болезнь сына). А раз так, то они оказались бы не готовы к действиям в изменившейся обстановке.

Наконец, свою версию событий имел детектив Артур Китон, причём его оценка случившегося отличалась от двух предыдущих. Китон полагал, что в похищении участвовала группа лиц, имевшая пособника в доме. Таким пособником киднэпперов детектив считал медсестру Бетти Гоу. Она должна была проводить всеё время рядом с заболевшим мальчиком, и для этого ей даже устроили кровать в комнате Линдберга-младшего. Её отсутствие в детской в период с 20.00 до 22.00 выглядело, по мнению Китона, необоснованным. Гоу видела ребёнка последней и первой же обнаружила его исчезновение. Если бы медсестра не была пособницей киднэпперов, то их попытка проникнуть в окно второго этажа представлялась бы весьма опрометчивой: даже если в комнате выключался свет, человек на улице никак не мог узнать, покинула медсестра комнату или нет. И не один грабитель не решился бы в таком случае лезть наобум в дом, где находились двое крепких мужчин и хранилось не меньше пяти стволов нарезного оружия. Помимо этого соображения, Китон выдвигал ещё один довод, изобличавший, по его мнению, медсестру. Вертикально опускавшаяся рама окна не была должным образом закрыта изнутри, что облегчило беззвучное проникновение преступника в комнату. Именно незакрытие рамы на щеколду позволило преступнику избежать выламывания окна: он просто подцепил долотом раму и поднял её в верхнее положение. Это было проделано почти беззвучно и заняло у него несколько мгновений, и стало возможным именно по вине Бетти Гоу. Медсестра же объяснила незакрытие окна на задвижку тем, что она регулярно приоткрывала раму для проветривания комнаты.

К обоснованности всех этих гипотез предстоит ещё вернуться не раз. Пока же стоит заметить, что кажущаяся внушительность умопостроений не должна сбивать читателя с толку. Как говорил шварцевский Мюнгхаузен, «величайшие глупости на свете делаются с серьёзным выражением лица».

Результаты громогласной активности полковника Шварцкопфа не замедлили сказаться. Уже 4 марта Линдберг получил новое послание от похитителей. В нём содержалась брань по поводу того, что он не выполнил требование преступников и оповестил полицию. Похитители объявляли, что увеличивают сумму выкупа до 70 тыс. $, так сказать, в назидание строптивому папаше.

Предполагая, что это письмо может быть перехвачено полицией и потому не будет получено Чарльзом Линдбергом, преступники продублировали его, послав копию в офис адвоката Брикенбриджа. Там письмо было получено 5 марта 1932 г. Напомним, что сам адвокат был весьма невысокого мнения о криминалистических талантах полковника Шварцкопфа и не скрывал это от Линдберга. Нетрудно понять, сколь тяжело ранили последнего все эти события: он вспоминал предостережения Брикенбриджа и, конечно же, корил себя на неосмотрительное обращение к бестолковым полицейским.

Тяжело переживая события последних дней, обвиняя самого себя в неблагоразумном поведении, Чарльз Линдберг обратился через газеты к преступникам. Он просил не причинять вреда малышу, заявлял о готовности заплатить выкуп и предлагал преступникам выбрать посредника для ведения личных переговоров (то есть минуя полицию). Энн Морроу поддержала мужа и сообщила рацион и график приёма пищи сыном, надеясь, что это поможет похитителям правильно его кормить.

Нетрудно догадаться, что эти публикации, а также многочисленные комментарии в разделах криминальной хроники вызывали живой отклик большого числа людей. Некоторые из них демонстрировали намерение помочь Чарльзу Линдбергу в его горе.

Так, в начале марта к нему приехал мафиози Микки Роснер, крупный нью-йоркский бутлегер. Он заявил, что не сомневается в том, что ребёнка похитили профессиональные киднэпперы, которые должны быть, в принципе, известны в уголовном мире. Покусившись на сына «Героя Америки», эти люди поступили не по понятиям, и потому их следовало наказать. Роснер предложил Линдбергу помочь в их задержании «по своим каналам» и попросил у полковника на «сопутствующие расходы» 3,5 тыс. $. Конечно, Линдбергу следовало бы насторожиться: подобная сумма для серьёзного мафиози была совсем невелика, и если бы он в самом деле хотел помочь, что называется, «из принципа», то сделал бы это без упоминания о подобной оплате. Но раз упоминание о сумме всё же прозвучало, то, пожалуй, следовало усомниться в серьёзности сделанного предложения.

Линдберг об этом не подумал, и винить его в подобном легкомыслии вряд ли стоит. В те мартовские дни он пребывал в таком состоянии, при котором был готов на сотрудничество с кем угодно, лишь бы только это имело какой-то результат. Без долгих разговоров Линдберг заплатил Роснеру названную сумму, и тот авторитетно заверил, что его «лучшие люди» — Сальваторе Спитале и Ирвин Битз — немедленно возьмутся за розыски. Как нетрудно догадаться, миновала неделя, за ней вторая, а потом третья… Ребёнка бандиты не нашли, и Роснер более не показывался на глаза полковнику.

В небольшой нью-йоркской газете «Бронкс хоум ньюс» 8 марта 1932 г. появилась заметка, представлявшая собой открытое письмо некоего Джона Ф. Кондона, с которым тот обращался к похитителям Линдберга-младшего. В довольно сумбурном послании, явно грешащем неуместным в такой ситуации высоким слогом, Кондон заявлял, что готов заплатить похитителям еще 1 тыс. $ в дополнение к выкупу Чарльза Линдберга, лишь бы только похитители не причиняли вреда ребёнку.

Джон Кондон, выступавший в переписке с похитителями под псевдонимом «Джафси» («Jafsie»), участием в «деле Линдберга» снискал общенациональную известность. Правда, с течением времени его роль в расследовании претерпела заметную переоценку.

И уже утром 9 марта Кондон получил послание преступников, которое состояло из двух частей: собственно письма Кондону и запечатанного конверта, который надлежало вручить лично в руки Чарльзу Линдбергу.

В письме сообщалось, что преступники согласны взять Кондона в посредники; помимо этого приводился текст сообщения, которое надлежало опубликовать в газете «Нью-Йорк америкэн» в разделе частных объявлений после того, как деньги будут подготовлены к передаче.

Окрылённый успехом своего начинания, Джон Кондон помчался к Чарльзу Линдбергу.

Именно в этот день — 9 марта 1932 г. — состоялось их знакомство. Это необходимо подчеркнуть для правильного понимания последующих событий. Многие публикации не касаются этого нюанса, из-за чего складывается превратное мнение, будто Кондон был стародавним другом семьи Линдберг. Между тем это совершенно не так. Анализируя ситуацию, нельзя отделаться от странного ощущения, что Джон Кондон ловко поставил себя в эпицентр событий, фактически навязав Линдбергу собственное участие.

Ниже ещё придётся тщательно анализировать события, связанные напрямую с этим человеком и отчасти им же вызванные, но сейчас следует заметить, что с течением времени оценка личности Кондона американскими писателями-криминологами претерпела существенное изменение. Весьма интересна книга-исследование писателя Фрэнка Мерривела «Джафси скажет всё» («Jafsie tell all»), которая полностью посвящена этому человеку. Долгое время считалось, что Джон Кондон был этаким восторженным патриотом, бросившимся со всем жаром души на помощь национальному кумиру. Сам Кондон старательно подыгрывал журналистам, изображая из себя бесхитростного рубаху-парня. Но постепенно достоянием исследователей стала информация, рисовавшая Кондона в другом свете. Многие люди, знавшие его, говорили о Кондоне как о человеке хвастливом, склонном к саморекламе и позёрству, раздувавшемся от важности при малейшем успехе. Он был эксцентричен, способен на неожиданные выходки, и именно способность на нетривиальный поступок делала Кондона весьма популярным среди учеников школ, где он преподавал. А поработал он во многих школах Нью-Йорка…

По своему базовому образованию Кондон являлся учителем физики, но помимо этого тяготел к тому, что в России принято называть общественной работой. В молодые годы «Джафси» тренировал школьную команду по американскому футболу, позже принимал деятельное участие в скаутском движении. К моменту описываемых событий ему шёл 72-ой год и он уже находился на пенсии, но, как видно из повествования, склонности к рисковым затеям не потерял.

Джон Кондон

Явившись в дом Чарльза Линдберга днем 9 марта 1932 г., Кондон представился лётчику и рассказал ему свою историю.

Линдберг, видимо, был поначалу весьма озадачен рассказом странного седоусого мужчины и держался настороженно. Он отказался взять в руки запечатанный конверт, который принёс с собою посетитель, и попросил Кондона самому вскрыть его.

Внутри находилось письмо весьма примечательного содержания; имеет смысл его процитировать: «Уважаемый сэр, мистер Кондон может действовать как посредник. Вы можете дать ему 70 000 $. Сделайте один пакет, желательно небольшой (от руки схематично был нарисован прямоугольник, означавший конверт, и проставлены размеры сторон: 6—7 дюймов на 14 дюймов, то есть 17 см на 35 см). Мы предупреждаем Вас в который раз — не устанавливайте слежку в любом виде. Если Вы или кто-то ещё уведомит полицию, то последует большая заминка. После того, как мы получим в свои руки деньги, мы сообщим Вам, как найти Вашего мальчика, Вы, имея самолёт, слетаете примерно за 150 миль. Это даёт нам фору примерно 8 часов.»

Под рукописным текстом помещалась условная эмблема похитителей — пересекающиеся круги с тремя маленькими отверстиями в бумаге. Это изображение полностью соответствовало аналогичным рисункам в предыдущих посланиях похитителей.

Это кадр кинохроники, запечатлевший письмо с описанием того, как именно надлежит упаковать деньги для передачи их похитителям ребёнка. Письмо, полученное Кондоном, прямо предписывало вручить деньги… самому Кондону. Разумеется, для последующей передачи киднепперам.

Содержание письма весьма любопытно. Если вдуматься, преступники фактически предложили Линдбергу отдать деньги человеку, которого не знали ни они сами, ни Линдберг! То есть зашёл человек с улицы, сказал, что считает лётчика Чарльза Линдберга героем, и после этого предложил свои услуги в переноске 70 тысяч наличных долларов в любое время и в любое место. И при этом не предоставил никаких гарантий точности и честности своих действий и никаких доказательств того, что ребёнок ещё жив… Что и говорить, для любого прагматичного человека подобное предложение было бы слишком смелым. К тому же Линдберг уже успел вручить 3,5 тыс.$ «авторитетному» бутлегеру Микки Роснеру (который оказался ничуть не лучше банального мошенника) и понял к тому времени, что не стоит опрометчиво раздавать деньги всем добровольным помощникам.

Поэтому, посоветовавшись с адвокатом, Чарльз Линдберг решил действовать следующим образом: он отправил Кондона на встречу с похитителями, но без денег, и с требованием предоставления доказательств того, что ребёнок жив и здоров. В тот день Линдберг провёл с Кондоном несколько часов, обсуждая различные аспекты предстоящего задания. Тогда-то отставной учитель физики и придумал себе псевдоним, которым подписывал в дальнейшем свои объявления в газетах: Джафси. Слово это получилось путем прочтения его инициалов — JFC.

Добровольный помощник в тот же день дал условное объявление в газете «Нью-Йорк америкэн» и через день получил ответ, в котором ему предписывалось прибыть к указанному времени на станцию метрополитена. В 19:00 12 марта 1932 г. Кондон был в указанном месте. Там к нему подошёл человек, оказавшийся, как выяснилось впоследствии, шофёром такси, и вручил записку, в которой Кондону предписывалось отправиться на кладбище «Вудлаун» в Бронксе — это район города Нью-Йорка — и оставаться там до тех пор, пока к нему не подойдут.

Свидетелей встречи Кондона и автора анонимных писем не было. О ней известно лишь со слов самого «Джафси» -Кондона. Как следовало из его рассказа, он подъехал к кладбищу на такси и довольно долго бродил между могил в полном одиночестве. В какой-то момент к нему обратился мужчина, загораживавший нижнюю часть лица рукой, и из разговора с ним Кондон понял, что это и есть похититель.

Незнакомец велел называть его «Джоном». Он говорил с немецким акцентом, но в процессе общения упомянул, что он — скандинав.

«Джон» рассчитывал получить деньги немедленно, но Кондон сказал, что об этом не может быть и речи до тех пор, пока не будут предъявлены гарантии того, что ребёнок жив. В ответ на это «Джон» категорически заявил, что не может показать ребенка Кондону ни при каких условиях. После некоторого препирательства переговаривающиеся стороны сошлись на том, что Кондон получит вещи, связанные с похищенным ребёнком. Тем самым будут сняты все сомнения в том, что Линдберг-младший действительно находится в руках людей, от имени которых вёл переговоры «Джон».

И с утренней почтой 13 марта Кондон получил внушительный пакет, надписанный уже знакомым ему корявым почерком.

Пакет, в котором Кондону были присланы вещи похищенного ребёнка.

Внутри находилась детская ночная рубашка и поясок, используемый для страховки малышей.

Кондон немедленно помчался к Чарльзу Линдбергу. Полученные вещи были показаны медсестре Бетти Гоу, поскольку именно она одевала малыша вечером 1 марта. Гоу узнала ночную рубашку и поясок — это действительно были те самые вещи, которые она надела на ребёнка перед его отходом ко сну. Примечательно, что в тот момент Чарльз Линдберг не показал их супруге: он боялся травмировать её новыми впечатлениями.

Итак, Чарльз Линдберг, казалось, получил необходимые ему подтверждения. Он стал готовить деньги для передачи их похитителям. Делать это ему пришлось таким образом, чтобы полиция ничего не прознала. В противном случае деятельный полковник Шварцкопф немедленно вмешался бы в ход переговоров и испортил бы всю проделанную работу.

Тут имеет смысл приостановить изложение этой сюжетной линии и коснуться некоторых иных направлений расследования, поскольку все они в дальнейшем окажут существенное влияние на ход событий.

Детская ночная рубашка и страховочный поясок, полученные по почте Джоном Кондоном после встречи на кладбище 12 марта 1932 г.

Полицейские власти, буквально оккупировавшие Хоупвелл, под мудрым руководством полковника Шварцкопфа демонстрировали необыкновенное рвение в исследовании всех аспектов преступления. Были опрошены почти все жители Хоупвелла и окрестностей. Удача, как полагали полицейские, им улыбнулась: некий Миллард Уайтед сообщил, что в конце февраля дважды видел мужчину, наблюдавшего из леса за поместьем Линдбергов. Возраст неизвестного Уайтед определил в 30 лет, или возможно, чуть старше, рост — около 170 см.

С чрезвычайной скрупулёзностью полицейские изучали всю корреспонденцию, адресованную Линдбергам и жителям Хоупвелла. Напомним, что полковник Шварцкопф полагал, что именно среди последних и нужно искать похитителей. Три детектива, специально выделенные для перлюстрации, прочитывали в день до 2 тысяч писем, открыток и телеграмм! Понимая, что он допускает грубейшее нарушение гражданских свобод, Шварцкопф обратился к министру юстиции штата Нью-Джерси Дэвиду Виленцу с просьбой санкционировать перлюстрацию. Тот, поколебавшись, отказался это сделать. Тогда и начальник полиции штата, нехотя, приказал свернуть операцию.

Смысл упомянутой затеи понять вообще-то довольно трудно, поскольку с помощью простейших лексических приёмов текст письма несложно затуманить до такой степени, что любое поверхностное прочтение не обнаружит подлинного смысла написанного. В условиях военного времени сплошная перлюстрация «окопной корреспонденции» оправданна, ибо даёт командованию представление о подлинном состоянии духа армии. Но при оперативной работе полиции и спецслужб досмотр переписки будет полезен лишь в случае избирательного применения. Шварцкопф, видимо, сам эту истину понять был не в силах, а компетентных специалистов он, видимо, выслушать не пожелал. Впрочем, может быть, никто из них просто не хотел перечить «неудержимому Норману». Примечательно, что в то самое время, пока полицейские в Хоупвелле зарывались в горы писем, преступник спокойно обменивался информацией с Кондоном посредством размещения в газетах условных объявлений.

В огромном количестве были заготовлены листовки с описанием примет похищенного Чарльза Линдберга-младшего. С 11 марта 1932 г. они начали распространяться по всему Восточному побережью США.

Листовка с описанием примет похищенного ребёнка Линдберга, распространённая 11 марта 1932 г.

Листовка эта примечательна тем, что в ней падкий до рекламы полковник Шварцкопф предлагал возможным информаторам связываться лично с ним. В полицейской практике это своего рода нонсенс, опять-таки демонстрирующий абсолютное непонимание начальником полиции своих функций и полнейший непрофессионализм. Полицейский опыт, заработанный кровью, требует, чтобы переговоры всегда вели лица, неспособные в силу своего положения на принятие решения: в этом золотом правиле кроется залог того, что переговоры не будут провалены окончательно и их при любом исходе можно будет продолжить. (Наша отечественная история знает пример, подтверждающий этот тезис: переговоры Премьер-министра Черномырдина с Басаевым в ходе операции в Будённовске летом 1995 г. Их бесславный результат, увы, был запрограммирован наперёд, и это понимали все специалисты-переговорщики, кроме самого Черномырдина, разумеется.) Шварцкопф, видимо, полагал, что его завалят шквалом телефонных звонков, благодаря которым он быстро расследует дело и тем самым навечно свяжет успех расследования со своей фамилией.

Самым серьёзным и взыскательным образом детективы подошли к проверке alibi всех лиц, бывших в усадьбе Линдберга вечером 1 марта 1932 г. Подозрений избежали только два человека — сам Чарльз Линдберг и его супруга Энн. Оливер Вателли сумел восстановить свои перемещения по минутам и подтвердить их перекрёстными показаниями, но две девушки сделать этого не смогли.

Об одной из них — медсестре Бетти Гоу — уже упоминалось выше. В её рассказе о событиях злосчастного вечера был пробел примерно в 40 минут времени, который она провела без свидетелей. И это сразу сделало её подозреваемой. Про незакрытые шпингалеты на окне детской комнаты также упоминалось выше, и тот факт, что их (опять же!) не закрыла Бетти Гоу, лишь усиливал подозрения полиции в её адрес.

Но помимо медсестры под плотную полицейскую опеку попала и ещё одна девушка — Виолет Шарп. Это была своего рода «комнатная девушка» семьи Морроу, сирота, взятая в семью миллионера из филантропических побуждений. Её детство прошло в обществе Энн и Элизабет Морроу и обе сестры видели в ней почти родственницу. Она была не замужем, и по завещанию Дуайта Морроу ей должна была отойти некоторая сумма, способная обеспечить будущность Виолет.

Виолет Щарп (фотография с водительского удостоверения) и Бетти Гоу. Обе женщины удостоились пристрастного внимания полиции, которая три месяца терялась в догадках, кого же из них определить на роль главной пособницы похитителей ребёнка.

Вечером 1 марта 1932 г. Виолет Шарп покинула гостиную, где оставались Чарльз и Энн Линдберги, и ушла в небольшой домик для гостей, стоявший несколько в стороне от основных построек усадьбы. Девушке не было никакой нужды идти в этот дом, поскольку её спальня располагалась в главном здании. Виолет Шарп не могла объяснить полицейским своего поступка и говорила на допросе о желании побыть в одиночестве. Такое объяснение никак не устраивало лейтенанта Артура Китона, который в первой декаде марта 1932 г. несколько раз допрашивал девушку.

В конце концов, Китон отступил от Бетти Гоу и Виолет Шарп, но, как покажет дальнейший ход событий, это было временное отступление. Детектив попросил девушек не покидать Нью-Джерси без предупреждения полиции. Можно не сомневаться, что в устах сыскаря, ценимого полковником Шварцкопфом за деловую хватку, эта просьба прозвучала почти как обвинительный приговор.

Правоохранительные органы располагали всего двумя предметами, вышедшими из рук преступника — раздвижной лестницей, по которой он залез в окно детской комнаты, и 3/4-дюймовым долотом, использованным для открывания окна. Попытка проследить путь долота оказалась безуспешной; выяснить, где и кому оно было продано, так и не удалось. С лестницей все оказалось не так однозначно.

Криминалисты разобрали её на составные части и внимательно их изучили. Для уменьшения габаритов лестница была сделана складной, расстояние между ступенями составляло 19 дюймов (0,5 м), что в 1,5 раза превышало плотницкий стандарт. Это косвенно указывало на то, что преступник был довольно высокого роста. Кроме того, уменьшение количества ступенек вело к облегчению конструкции, что в свою очередь упрощало манипуляции с нею.

Складная лестница, по которой злоумышленник проник в окно детской спальни, была нетиповой и состояла из трёх частей. При первом же взгляде на неё становилось очевидно, что изготавливалась лестница под высокого человека, так как расстояние между ступенями составляло 19 дюймов (то есть 0,5 м) вместо 12 дюймов у обычных лестниц. Фотографии лестницы были переданы прессе для публикации в расчёте на то, что кто-то опознает необычное изделие. Этого однако не случилось — те, кто видели эту лестницу ранее или изготавливали её, о себе заявить не пожелали.

Обратило на себя внимание качество изготовления отдельных элементов, аккуратность пропилов, точность работы рубанком и прочие детали. Не вызывало сомнений, что изготавливал лестницу человек, имевший неплохой навык плотницких работ.

Но не это было главным в заключении криминалистов: они обратили внимание на то, что при изготовлении деталей лестницы были использованы различные породы древесины. Из этого можно было заключить, что изготовитель лестницы работал в таком месте, где имелись отходы плотницкого (либо столярного) производства, другими словами, он либо работал в мастерской соответствующего профиля, либо имел в неё доступ.

Современные фотографии фрагментов лестницы киднэпперов, выставленной в экспозиции Музея полиции в г. Западный Трентон, столице штата Нью-Джерси, США.

Полковник Шварцкопф обратился в лабораторию лесоматериалов, расположенную в г. Мэдисон, штат Висконсин, и попросил тамошних специалистов изучить лестницу.

Этим занялся один из лучших специалистов лаборатории Артур Коехлер. Он установил, что при изготовлении лестницы были использованы брусья из северокаролинской сосны, сосны Пондероса, ели Дугласа и обыкновенной берёзы. Коехлер тоже посчитал, что брусья представляют собой отходы производства, поскольку явственно было видно, что их распил осуществлялся различными инструментами и в разное время. Проверив номенклатуру пиломатериалов, отпускаемых различными производителями, Коехлер установил, что типоразмер брусьев из северокаролинской сосны — 3,75 дюйма — соответствовал только одной фирме-производителю (в США был более распространён размер 3,625 дюйма, то есть 3 5/8 дюйма).

Сделав запрос в отдел продаж этой фирмы, эксперт выяснил, что такие брусья на протяжении последних 2,5 лет поставлялись только одному дилеру на Восточном побережье США — компании «Миллворк» («Millwork»), которая в общей сложности закупила 45 партий сосны такого типоразмера. Склады пиломатериалов этого дилера находились в городской черте Нью-Йорка, в Бронксе. Коехлер не сомневался, что именно через эти склады прошли материалы, из которых была сделана лестница.

Кадр кинохроники: Артур Коехлер рассматривает элемент лестницы, использованной при похищении Чарльза Линдберга-младшего. Эксперт дал весьма ценные заключения об особенностях происхождения материалов и изготовления лестницы.

Дальнейший их путь проследить не представлялось возможным, поскольку счёт разного рода столярных, плотницких, мебельных мастерских, строительных компаний и прочих потребителей пиломатериалов на территории Нью-Йорка шёл на сотни. Однако, благодаря Коехлеру полиция смогла существенно сузить район поиска, ограничив его районом Нью-Йорка и ближайших пригородов.

Рассматривая обтёсанные рубанком поверхности брусьев в сильную лупу, Коехлер пришёл к заключению, что инструмент изготовителя был не нов и имел выраженные дефекты режущей кромки. Несмотря на хорошее качество заточки, она имела сколы (щербины), зная о существовании которых, можно было попробовать идентифицировать рубанок или фуганок, использованный мастером. Это заключение прозвучало весьма обнадёживающе для детективов, поскольку давало полиции реальный шанс найти мастера-изготовителя лестницы по его инструменту.

Коехлер особо подчеркнул хорошую сохранность дерева, которую можно было объяснить тем, что оно долгое время хранилось в сухом месте. Изготовленную лестницу держали не на улице, а в помещении. Судя по её отличному состоянию, можно было предположить, что до вечера 1 марта 1932 г. ею вообще не пользовались по прямому назначению. Это соображение служило косвенным указанием на то, что преступник воспользовался отнюдь не первой попавшейся под руку лестницей; он специально её изготовил и хранил именно с целью использовать при похищении.

Однако, несмотря на эти — в целом неплохие! — результаты исследования лестницы, оказалось, что подчинённые Шварцкопфа и тут допустили преступную неаккуратность в обращении с вещдоком. В ходе весьма небрежных манипуляций с лестницей (переносов с места на место, транспортировки, разборки и прочих) к ней прикоснулось огромное количество людей. Когда лестница попала в распоряжение криминалистов, они сняли с неё более 400 (!) качественных отпечатков пальцев (некачественных было намного больше). С учётом исследования детской комнаты в распоряжении полицейских оказалось более 550 различных отпечатков пальцев и фрагментов ладоней, значительная часть которых, без сомнения, принадлежала самим полицейским. Проявленная ими халатность в который уже раз ставила под сомнение компетентность и профессиональную пригодность сотрудников подчинённого Шварцкопфу ведомства.

Так обстояли дела с полицейским расследованием на середину марта 1932 г., когда Чарльз Линдберг стал готовить деньги для передачи похитителям. Делать это пришлось очень аккуратно, поскольку попытка получить в банке 70 тыс. $ наличными непременно привлекла бы внимание полиции. Даже дуболом Шварцкопф легко бы догадался о назначении денег, если бы узнал, что Линдберг пытался получить такую сумму в банке.

Опасаясь, что вмешательство полиции испортит всё дело, Линдберги собирали деньги через друзей и своего адвоката. Брикенбриджу удалось в несколько приёмов раздобыть львиную долю необходимой суммы. В качестве выкупа было решено использовать не доллары, сильно девальвировавшиеся в результате «Великой депрессии», а так называемые «золотые сертификаты», которые применялись в начале 30-х годов для стабилизации платёжной системы США. Сертификаты номинировались в долларах и фактически не были подвержены инфляции, поскольку их стоимость была привязана к фиксированной цене золота [1 унция — 25 сертификатных долларов]. Если обычные доллары постепенно девальвировались и к 1935 году 1 унция золота стоила на бирже уже более 35 долларов, то «золотые сертификаты» ценность свою не теряли и потому являлись идеальным средством сбережения. В силу этого они и назывались «золотыми», хотя физически были изготовлены из бумаги.

Для выкупа были собраны сертификаты не очень крупного номинала — 10 $ и 20 $ — хотя не обошлось и без 100 $. Но Чарльз Линдберг специально постарался их разменять, дабы в последнюю минуту крупный номинал сертификатов не послужил причиной срыва сделки.

Вся необходимая сумма не уместилась в свёрток указанного преступниками размера. Поэтому 70 тыс. $ пришлось разделить на две неравные части — в свёртке побольше были уложены 50 тыс. $, поменьше — 20 тыс. $. В процессе упаковки свёртков Линдберг лично переписал номера всех сертификатов. Получившийся список он оставил на хранении в своём сейфе, а его копию вручил адвокату Брикенбриджу, участвовавшему во всех приготовлениях.

Деньги для выкупа — 70 тыс. $ в золотых сертификатах — перед их упаковкой в конверты были сфотографированы, а номера банкнот — переписаны и оставлены на хранение в двух разных местах.

Линдберг безапелляционно заявил, что на передачу денег отправится лично: сумма была слишком велика, чтобы доверить её кому бы то ни было. В ходе нескольких пробных вылазок в Нью-Йорк, предпринятых в середине марта 1932 г., он убедился, что полиция не следит за ним. Это укрепило его намерение лично присутствовать при передаче выкупа похитителям.

Всё это время Кондон продолжал свою одностороннюю переписку с похитителями: он размещал в газетах объявления с заранее обусловленным содержанием, а по почте получал новые инструкции преступников. Всего похитителями Линдберга-младшего было направлено 13 писем, содержащих разного рода указания и инструкции (с учётом письма, оставленного на подоконнике в детской комнате во время похищения). Передача выкупа киднэпперам была запланирована на 2 апреля 1932 г. На этот раз местом встречи было выбрано кладбище Святого Раймонда всё в том же Бронксе. Сначала Линдберг и Брикенбридж приехали домой к Кондону на автомобиле боксера Эла Рея, друга Линдберга. Там они около двух часов дожидались получения письма с окончательным ответом. Около 20.00 его доставил таксист. После этого Линдберг и Кондон направились к указанному преступником месту. За рулем находился сам Чарльз Линдберг. Он опасался вооружённого нападения с целью захвата денег и держал на коленях взведённый револьвер. Пакеты с деньгами находились подле него.

Машина прибыла к воротам кладбища Святого Раймонда в 21:05 2 апреля 1932 г.

В этот вечерний час место встречи у кладбищенской ограды выглядело весьма мрачно: небо было закрыто тучами, уличных фонарей окрест кладбища не было вовсе. Кондон вышел из автомобиля, как того требовала инструкция, полученная в последнем письме, и около четверти часа прогуливался взад-вперёд. Линдберг всё время оставался за рулем, опасаясь внезапного нападения.

В конце концов, Кондон потерял надежду встретить «Джона» и быстрым шагом направился к автомобилю. Он уже подошёл к задней двери, намереваясь сесть в салон, как его неожиданно окликнули: " Эй, доктор!» Этот окрик хорошо расслышал и Чарльз Линдберг.

Джон Кондон пошёл на голос и увидел, как с земли поднимается тот самый человек, что встречался с ним 12 марта на кладбище «Вудлаун». Оказалось, что он всё время прятался в ирригационном стоке, накрывшись с головой одеялом — в вечернее время это обеспечило ему идеальную маскировку.

Переговорщики несколькими фразами повторили свои прежние заявления.

Похититель подтвердил, что ребёнок по-прежнему жив и в безопасности, а Кондон сказал, что выкуп привезён и в настоящее время находится в автомобиле. И после этого началось самое интересное: Кондон вдруг добавил, что собрать требуемую сумму не удалось; в машине Линдберга, мол-де, всего 50 тыс. $.

Этот момент следует признать едва ли не самым важным во всей криминальной истории, связанной с похищением ребёнка Линдберга. Дело в том, что возможность подобного заявления даже не обсуждалась. Чарльз Линдберг был готов платить всю сумму. То, что сказал Кондон своему vis-a-vis, следует признать полной отсебятиной. Однако он на это решился, пренебрегая угрозой срыва достигнутой хрупкой договорённости. И интересно то, что «Джон» вдруг спокойно согласился на уменьшение выплаты с 70 тыс. $ до 50 тыс. $. И после этого заявил, что расположение места, где содержится ребёнок, указано в конверте, который он передаст после того, как получит деньги. Очень интересно, не правда ли? Ночью на кладбище (то есть в таком месте, где невозможно прочесть ни буквы!), хитрый и коварный преступник предлагает забрать у него конверт и поверить на слово, что внутри находится как раз то, за что следует заплатить 50 тысяч $! С таким же успехом «Джон» мог предложить вообще поверить его устному описанию и потребовать деньги безо всяких конвертов. Более того, преступник нахраписто потребовал обещать ему, что в течение ближайших 6 часов никто не узнает о состоявшейся встрече. Кондон согласился дать такое обещание.

Линдберг договаривался с Кондоном с тем условием, что тот пойдёт на передачу денег, лишь услышав чёткое описание маршрута движения, не допускающее двоякого толкования. Теперь же вместо чёткого описания маршрута кладбищенский «Джон» предлагал взять у него запечатанный конверт и отдать взамен 50 тыс. $. Самое примечательное в этой ситуации заключается в том, что Кондон согласился на это так спокойно, будто в этом не было противоречия с прежними договорённостями как с Линдбергом, так и с самим «Джоном». Кондон фактически вторично нарушил предполагаемый сценарий переговоров, причём пошел на это, ни единым словом не предупредив Линдберга. Анализируя эту странную ситуацию, нельзя отделаться от очень неприятного ощущения, что развитием событий управлял отнюдь не Чарльз Линдберг, и даже не похититель, а именно «Джафси» -Кондон.

Но странности этой встречи отнюдь не были исчерпаны упомянутыми нюансами. Договорившись об обмене денег на конверт, Кондон вернулся к автомобилю, где его в нетерпении дожидался Линдберг, и заверил последнего, что всё идёт по плану. На самом-то деле всё шло совсем не по плану, но посредник почему-то этого не сказал. Кондон забрал пакет с деньгами большего размера, сказав, что этого будет достаточно, и отправился обратно в кладбищенскую темноту. Там он быстро обменял 50 тыс. $ на конверт, протянутый ему «Джоном», и сразу же вернулся к автомашине.

Именно возле этого столба на кладбище Святого Раймонда «Джафси» Кондон передал деньги предполагаемому похитителю ребёнка.

Кондон сел в машину и… не открыл конверта. Согласитесь, было бы логично вскрыть конверт немедля и посмотреть, за что же именно уплачены 50 тыс. $. Но нет, вместо этого Кондон скомандовал Линдбергу: «Поехали!» (Ну, прямо по-гагарински!) И они отъехали почти на милю от кладбища, прежде чем Кондон по настоянию Линдберга всё же вскрыл конверт.

Впоследствии «Джафси» -Кондон заявлял, что необходимость уехать с кладбища была будто бы обусловлена тем, что письмо невозможно было прочесть на месте из-за темноты. Поэтому, мол, пришлось искать фонарный столб и вскрывать конверт в его свете. Такого рода утверждение нельзя не признать довольно натянутым: приборная панель автомашины имела световую подсветку и, помимо этого, куривший сигары Кондон всегда имел при себе толстые сигарные спички. Кроме того, не следует забывать, что машина была оснащена фарами, а в её багажнике лежал красный фонарь для подачи сигнала аварийной остановки. Трудно понять, почему нельзя было воспользоваться для прочтения письма этими подручными средствами.

Как бы там ни было, Линдберг и Кондон покинули кладбище Святого Раймонда, отдав 50 тыс. $ и получив взамен запечатанный конверт.

Записка, которую принёс с собою с кладбища Кондон, гласила: «Мальчик находится на лодке „Нелли“. Это небольшое судёнышко длиной 28 футов. На лодке находятся два человека — обойдёмся без имён. Корабль Вы найдете между пляжем Хорснек и мысом Хед, рядом с островом Элизабеты.»

Интересно, как считал сам Чарльз Линдберг, подобное описание стоило 50 тыс. $? Согласился бы он отдать такие деньги за эти несколько строчек, если бы имел возможность прочесть их прямо в момент получения?

Весь день, вечер и ночь на 4 апреля Чарльз Линдберг посвятил розыскам. К полудню 4 апреля он окончательно убедился в том, что был обманут. Заплатив огромный выкуп, он не получил взамен ни лодки «Нелли», ни сына.

Нам еще придется вернуться к анализу событий 2 апреля 1932 г. Они настолько неоднозначны, что историки до сих пор дают им диаметрально противоположные трактовки. Но сейчас следует отметить, что Чарльз Линдберг воспринял провал с необыкновенным мужеством. Он сделал официальное заявление о случившемся в полицию, но при этом заявил, что не отказывается от «тактики частных переговоров».

В начале апреля Линдберг узнал, что известный всем Штатам мафиози Аль-Капоне будто бы заявил, что сможет отыскать киднэпперов за две недели, если только его выпустят на свободу. Мысль эта до такой степени засела в голове Чарльза Линдберга, что он решился на поступок в высшей степени неожиданный.

Поскольку Аль-Капоне был осуждён за уклонение от уплаты налогов, Линдберг направился к руководителю юридического отдела налоговой службы Элмеру Ирею и попросил последнего… достигнуть с Аль-Капоне соглашения о помощи в розыске ребёнка. Линдберг настаивал на необходимости пойти на уступки мафиози и призывал уменьшить срок его пребывания в тюрьме.

Элмер Иерей оказался в непростой ситуации. Со всем возможным тактом он постарался убедить своего посетителя, что законодательство хотя и предусматривает возможность достижения соглашения о сотрудничестве с заключённым либо подозреваемым, но чётко оговаривает рамки такого сотрудничества. С Аль-Капоне не удастся достичь такого соглашения по целому ряду обстоятельств, вызванных особенностью предъявленных ему обвинений и личностью самого преступника. Линдберг заявил, что имея в ряду личных друзей влиятельных сенаторов и членов Правительства, он мог бы способствовать принятию необходимых поправок к законодательству, расширяющих рамки правовых норм. Тогда начальник отдела, отбросив лицемерную двусмысленность, прямо сказал Линдбергу, что ему ни в коем случае не стоит верить обещаниям преступников, тем более таких, как Аль-Капоне. «Они вам не помогут», — сказал Иерей, — «Вам может помочь только полиция и ФБР». Ему удалось убедить полковника не настаивать на освобождении Аль-Капоне и не питать иллюзий насчёт возможностей преступного мира в раскрытии таких сложных преступлений, как похищения детей.

Линдберг уже имел неудачную попытку сотрудничества с бутлегером Микки Роснаром, и потому слова опытного сыщика возымели действие.

Между тем в начале апреля 1932 г. Чарльзу Линдбергу стало известно о ещё одном случае мошенничества, прямо связанном с похищением его ребёнка.

Еще 4 марта некий Гастон Баллок Минс (в прошлом полицейский и даже некоторое время сотрудник ФБР) вошёл в контакт с некоторыми детективами из нью-йоркского управления полиции и заявил им, что не так давно получал приглашение участвовать в киднэппинге. Минс намекал, что группа, в состав которой его приглашали, готовила похищение Чарльза-Линдберга-младшего. Тогда он отказался от незаконной операции, но теперь готов оказать посильную помощь в организации переговоров о выкупе.

Полицейские собрали информацию о Гастоне Минсе, оперативно проверили его сообщение и пришли к выводу, что Минс пытается морочить им голову. Полиция Нью-Йорка отказалась иметь с ним дело, но это не охладило рвения Минса.

Через какое-то время он вступил в контакт с обладательницей миллионного состояния Эвелин Уолш Маклин, которая хорошо знала Чарльза Линдберга и горела желанием помочь ему. Минс намекнул госпоже Маклин, что может разыскать преступников и поговорить с ними «по-хорошему»; если дать киднэпперам денег и гарантировать безопасность, то ребёнок будет возвращён целым и невредимым. Мысль сделаться спасительницей ребёнка чрезвычайно увлекла Эвелин Маклин: будучи совладелицей газеты «Вашингтон пост», она, видимо, просчитала и немалый коммерческий результат последующей популярности. В общем, в то самое время, когда Линдберг был поглощён переговорами с кладбищенским «Джоном», его знакомая Маклин занималась примерно тем же самым, только совсем с другими людьми.

Минс заявил, что ему необходимы 100 тыс. $, которые он предложит главе банды похитителей по кличке «Лисица»; кроме того, на собственные разъезды посредник затребовал еще 3,5 тыс. $. Эвелин Маклин предоставила ему необходимые суммы денег. Тогда Гастон Минс заявил, что «Лиса» желает отдать ребёнка только в руки католического священника. Такого священника Эвелин Маклин смогла разыскать: преподобный Фрэнсис Харли согласился выехать на встречу с «Лисицей» в любое время и в любое место страны по первому требованию.

После этого Минс сообщил, что выдача ребёнка состоится в Техасе. Эвелин Маклин в сопровождении адвоката и священника выехала в Даллас. Там выяснилось, что за ребёнком следует поехать в Северную Каролину. Из Северной Каролины, в конце концов, пришлось возвратиться в Нью-Йорк.

И тут выяснилось, что 2 апреля Чарльз Линдберг уже выплатил деньги похитителям, но ребёнка так и не получил. В начале апреля об этом сообщили практически все американские газеты. Эвелин Маклин, без сомнения, заподозрила, что с ней сыграли точно такую же шутку. Она обратилась к Чарльзу Линдбергу за советом: стоит ли ей продолжать свои попытки выкупа ребёнка или следует потребовать деньги назад? Женщина боялась своим отказом от сделки повредить похищенному малышу.

Линдберг ответил, что уже не верит ни в какие переговоры. После такого ответа Маклин заявила Минсу, что желает получить обратно 100 тыс. $. Как нетрудно догадаться, Гастон Баллок Минс рассмеялся в лицо женщине, заявив, что денег этих у него нет, поскольку они давно отданы «Лисице». Это веселье вышло боком бывшему полицейскому. Эвелин Маклин заявила в полицию о мошенничестве, и жизнерадостный посредник загремел за решётку. Американский суд был скор, суров и справедлив: 13 июня 1932 г. Гастон Минс был приговорён к 15-летнему тюремному заключению.

Чтобы завершить рассказ о предприимчивом посреднике, следует упомянуть о том, что даже за решёткой Минс не потерял присущую ему инициативность. Через год — в 1933 г. — он при помощи своего товарища, бывшего адвоката, задумал новую аферу в отношении Эвелин Маклин. Грозя ей разного рода разоблачениями (по большей частью придуманными), друзья-товарищи потребовали от неё выплаты 35 тыс. $. В противном случае шантажисты грозили Маклин уничтожить её деловую репутацию. С репутацией госпожи Маклин они ничего поделать не успели, поскольку оперативное вмешательство полиции положило конец новой афере. Подельники были осуждены, причем Минс схлопотал 2 года прибавки к своему сроку. Разбудил, так сказать, лихо…

Информация о том, что у Чарльза Линдберга под видом выкупа выманили деньги, вызвала живейшее обсуждение в прессе. Дело о похищении ребёнка вновь сделалось национальной сенсацией. Тон публикаций становился всё более критичным в отношении работы полиции. Для поддержания собственной репутации полицейским было просто необходимо продемонстрировать некий зримый результат своей работы.

Со всей возможной активностью полиция Нью-Йорка приступила к проверке заявления Чарльза Линдберга. Очень скоро детективам удалось обнаружить весьма ценного свидетеля, показания которого заметно меняли оценку событий, связанных с передачей денег на кладбище Святого Раймонда.

Кладбищенский сторож Бернард Юбель на допросе 14 апреля 1932 г. сообщил, что странные события начались накануне передачи денег — то есть 1 апреля. В этот день к кладбищу подъехал коричневый «форд», из которого никто не вышел. В салоне находились 3 или 4 человека, которые осматривали окрестности и что-то живо обсуждали. Своим внешним видом эти люди напоминали итальянцев. Автомобиль простоял перед входом на кладбище около четверти часа, после чего уехал. На следующий день этот же автомобиль — на этот раз с опущенными шторками на окнах — появился перед кладбищем снова. Произошло это немногим после 14:00. Около 14:30 возле кладбища Юбель увидел Кондона-«Джафси», которого хорошо знал по опубликованным в газетах фотографиям. Кондон прошёл вдоль ограды кладбища и… сел в коричневый «форд». Юбель наблюдал происходящее с расстояния около 250—270 м, однако, ручался за точность рассказа. После того, как Кондон вышел из автомашины, он двинулся на территорию кладбища, откуда в это время выходил Юбель. Они сошлись, как говорится, лоб в лоб, и Юбель поздоровался с Кондоном, который на приветствие ничего не ответил.

И наконец, тот же самый «форд» Бернард Юбель увидел в третий раз. Произошло это утром 11 апреля, около 07:45, когда машина остановилась неподалёку от домика, в котором проживал свидетель (то есть Юбель). Рассматривая автомобиль из окна, сторож обратил внимание на то, что его номера были словно умышленно замазаны грязью, и прочесть их не представлялось возможным. Из машины вышел солидно одетый мужчина, похожий на итальянца, который зашёл в кусты возле скамейки и принялся там что-то искать. Юбель видел, как этот человек поднял с земли нечто, похожее на камень или свёрток, спрятал находку под пальто и быстро вернулся к автомобилю. Машина всё это время стояла с включённым двигателем, и её шофёр не снимал рук с руля.

Информация, полученная на допросе Юбеля, вызвала интерес полиции к персоне Кондона. К чему это привело, станет ясно чуть позже, пока же следует заметить, что помимо городской полиции Нью-Йорка, к расследованию похищения ребёнка Линдберга подключилось и Федеральное Бюро Расследований США. Полковник Шварцкопф, истово противившийся этому ещё совсем недавно, приказал теперь своим подчинённым во всём сотрудничать с людьми Гувера. Оно и понятно — шеф полиции понял наконец, что с наскока раскрыть дело не получится, а значит, следует приветствовать любую помощь.

Другим важным свидетелем стал таксист Филип Мозес (Philip Moses), заявивший о себе полиции в течение 48 часов после того, как о передачи денег на кладбище Святого Раймонда написали газеты.

Рассказ его оказался довольно любопытен, судя по всему, таксист действительно видел преступников, прибывших кладбищу за деньгами. Мозес рассказал на допросе, что на подъезде к кладбищу — это произошло около 20 часов — его остановила группа из 4 мужчин. Они находились возле седана тёмно-коричневого цвета и о чём-то негромко переговаривались. Один из мужчин обратился к Мозесу с вопросом, может ли тот провезти их на своей автомашине через кладбище по главной аллее? Таксис ответил утвердительно. Трое из 4-х мужчин сели в машину Мозеса, а четвёртый двинулся за ними пешком.

Мозес проехал через всё кладбище и ещё немного по дороге за ним. По его словам он преодолел вместе с пассажирами расстояние, соответствовавшее примерно 2 кварталам, то есть приблизительно 300—350 метров. Один из пассажиров попросил его остановиться возле светлого седана, стоявшего у обочины, что таксист и сделал. Мужчины вышли из машины и пока один из них расплачивался с Мозесом, два других попытались завести светлый автомобиль. Тот однако не завёлся. Тогда мужчина, заплативший Мозесу, попросил «толкнуть» их автомобиль. Филип не стал возражать, мужчины набросили буксировочный трос и такси проехало с десяток метров, протащив за собой светлый седан. Мотор машины заработал, неизвестный мужчина поблагодарил Мозеса за помощь, пожелал удачи и на том они расстались. Уезжая прочь от кладбища, таксист видел как к группе из 3-х человек подошёл четвёртый, по мнению Мозеса это был тот самый мужчина, что пересёк кладбище пешком.

Это было очень интересное сообщение. Занятые расследованием детективы полиции Нью-Йорка с сотрудники ФБР были склонны поверить Мозесу и согласиться с ним в том, что тот действительно видел преступников, хотя логика действий последних представлялась не вполне понятной.

Проверка следственных материалов, наработанных к тому времени, а также независимый сбор информации позволили детективам из ФБР сделать несколько любопытных открытий, которые не смогли сделать подчинённые Шварцкопфа.

Прежде всего, было установлено, что лестница, по которой похититель проник в окно детской спальни, оказалась найдена отнюдь не приставленной к окну (как все полагали), а лежащей аж в 50 метрах от дома на газоне. Её нашёл Линдберг, который отвёл к лестнице первый полицейский наряд, прибывший к его дому. Полицейские подняли лестницу и перетащили её к дому, приставив к окну детской комнаты и убедившись тем самым, что по лестнице действительно можно забраться в окно.

Следующее важное открытие криминалистов из ФБР касалось манипуляций похитителя с ребёнком. Изготовив куклу, соответствовавшую росту и весу сына Линдберга, они экспериментальным путём выяснили, что из окна невозможно вылезти на приставленную лестницу с младенцем на руках. Окно было узким, а ребёнок достаточно тяжёл — более 12 кг. Похититель должен был быть крупным мужчиной — на это указывало довольно большое расстояние между ступенями лестницы (если у обычных лестниц и трапов такое расстояние берётся равным 30 см, то на лестнице, которой воспользовался преступник, это расстояние составляло 49—50 см).

Специалисты из ФБР доказали, что человек с ростом 1,75 м и выше не смог бы вылезти из окна детской спальни с ребёнком на руках. Окно детской комнаты было единственным в доме дефектным — его подвижная створка в поднятом состоянии не фиксировалась, соскальзывая вниз. Преступнику, чтобы пролезть в это окно, пришлось бы делать одновременно несколько дел: придерживать створку в поднятом положении, удерживать на руках мальчика и при этом фиксировать лестницу, стоявшую подле окна, дабы та не упала. Ввиду малого размера окна и небольшой высоты проёма похититель должен был лезть либо спиной вперёд, либо лицом — протиснуться боком (когда одна нога на улице, а другая в комнате) он никак не мог. Между тем падающая оконная створка делала движение спиною или лицом вперёд не только крайне неудобным, но и прямо опасным. Преступник не мог не разбудить мальчика во время своей возни с окном, что должно было только ещё сильнее осложнить стоявшую перед ним задачу, заставив испытать дополнительный стресс.

В ходе следственного эксперимента, проведённого криминалистами из ФБР, было установлено, что мужчина ростом 1,75 м и выше не мог вылезти из окна спальни и спуститься по приставленной лестнице с ребёнком на руках. Этому препятствовали не только небольшие размеры окна, но и тот факт, что приставленная к окну лестница располагалась слишком круто к поверхности земли. Другими словами, чтобы спускающийся из окна человек не завалился вместе с лестницей, требовалось присутствие второго человека, который удерживал бы её вертикально.

Основываясь на этих соображениях, детективы из ФБР предположили, что похититель, проникший в окно спальни, передал ребёнка своему напарнику и лишь после этого стал спускаться по лестнице. Таким образом, преступление требовало участия не менее двух человек. Возможно, их было и больше, не следовало забывать о трёх проломах в живой изгороди, которые могли остаться от трёх бегущих человек.

Ведомство Гувера, всегда активно боровшееся с организованной преступностью и бутлегерством, активно развивало версию о причастности к похищению ребёнка Линдберга итальянской мафии. Показания Бернарда Юбеля, казалось, подкрепляли эту гипотезу.

Изучая поведение Джона Кондона, детективы из ФБР обратили внимание на весьма любопытную деталь, не получившую в своё время должного объяснения. Рассказывая о событиях вечера 2 апреля 1932 г., Чарльз Линдберг упомянул о том, что он вместе с адвокатом Брикенбриджем находился в доме Кондона, когда тому доставили письмо похитителей. Произошло это около 20:00 — в это время почтальоны по домам уже не ходят. Линдберг поинтересовался у Кондона, кто же привёз конверт, не курьер ли часом? (курьерскую доставку можно было проследить — именно этим и объяснялся вопрос). Кондон ответил, что письмо привёз какой-то таксист, который сразу же уехал. В ту минуту Линдберг не придал услышанному особого значения, но впоследствии, вспоминая с Брикенбриджем события того вечера, он неожиданно поймал себя на мысли, что около 20:00 такси к дому Кондона не подъезжало и никто в дверь не звонил. Адвокат полностью подтвердил показания Чарльза Линдберга. Сказанное ими, при условии правдивости и точности, могло означать одно: Кондон не получал в 20:00 письменных инструкций от преступников, он их имел на руках загодя.

Джон Кондон, появившийся в «деле Линдберга» в роли эдакого доброго и бескорыстного самаритянина, в какой-то момент превратился в подозреваемого. Причём метаморфоза эта обосновывалась настоящим букетом разнообразных и весьма убедительных доводов. Хотя Кондон старательно придерживался образа старичка-добрячка, в действительности это был человек малоприятный и грубый, ихз числа тех, о ком говорят с камнем за пазухой.

Сотрудники ФБР, собирая информацию о Кондоне, сделали и иные любопытные и совершенно неожиданные открытия. Уже в середине 1920-х годов благообразный дядечка демонстрировал неприятную привычку облачаться в женские наряды; в школьных спектаклях он неизменно играл женские роли. Учитывая наличие кустистых усов и далеко не юношеский возраст — а Кондону тогда было уже далеко за 60! — это увлечение выглядело неуместным и совершенно не смешным.

Другое увлечение оказалось связано с интересом седовласого дедушки к детским спортивным мероприятиям. Он сам объяснял это тем, что когда-то в далёкой молодости — ещё в 1880-х годах! — тренировал школьную команду по американскому футболу и знает толк в спортивной педагогике. Кондон не просто сидел на трибуне, наблюдая за игрой чужих детей, но пытался под каким-нибудь благовидным предлогом проникнуть в раздевалки, в том числе и девичью. Это поведение до такой степени раздражало родителей детей, что они при появлении Кондона на стадионе вставали на пути к раздевалкам и не позволяли учителю физики приблизиться к дверям.

Более того, при попытке проникнуть в девичью раздевалку Кондона задерживала охрана «Мэдисон-сквер гарденс»! Охранники этой спортивной арены знали Кондона в лицо в числе некоторых других известных им фетишистов.

Как оказалось, почтенный учитель физики вышел на пенсию совсем не добровольно. Он был готов работать и дальше, но… после очередного увольнения — а увольняли его обычно после 2—3 лет работы — он попросту никуда не смог устроиться. Его уже слишком хорошо знали в нью-йоркских школах и репутация Кондона была столь отвратительна, что даже при наличии вакансий администрации учебных заведений отказывались иметь с ним дело. Лишь убедившись в том, что работу преподавателя в Нью-Йорке он уже не получит, Кондон в 1928 году, в возрасте 68 лет, обратился к администрации учебного округа за назначением пенсии. Если бы не явный бойкот, объявленный педагогическим сообществом, Кондон без сомнения продолжал бы проявлять свои таланты на учительской стезе.

Вся эта информация вкупе с нелогичными действиями Кондона во время передачи выкупа и странными обстоятельствами его первоначального появления в этом деле совершенно неожиданно превратило добровольного посредника в одного из наиболее перспективных подозреваемых. Со второй половины апреля домашний телефон Кондона был поставлен на прослушивание, а вся корреспонденция «мистера Джафси» стала подвергаться перлюстрации. Все люди, с которыми он контактировал, немедленно попадали под полицейскую проверку. В мае полиция Нью-Йорка получила ордер на обыск квартиры Кондона. Детективы надеялись найти деньги, выплаченные похитителю, те самые «золотые» сертификаты, к передаче которых Кондон имел прямое отношение. Обыск был столь дотошен, что в квартире Кондона были сорваны со стен обои и вскрыты потолочные перекрытия. Обыск, однако, ничего не дал.

Между тем, когда стало ясно, что попытка выкупа, предпринятая 2 апреля, потерпела полное фиаско, до Линдберга дошли слухи о появлении нового посредника — на этот раз якобы «настоящего».

К Чарльзу Линдбергу обратился известный на Восточном побережье США католический епископ Х. Добсон-Пикок, сообщивший о том, что один из его прихожан имеет контакт с похитителями. По версии епископа, дело выглядело следующим образом: в похищении Линдберга-младшего участвовали две банды киднэпперов, действовавшие автономно. Одна из них осуществляла похищение непосредственно, другая — обеспечивала размещение и питание похищенного младенца. По словам епископа, честный прихожанин поддерживал контакт именно со второй бандой. Самих преступников упомянутый прихожанин никогда не видел, поскольку имел выход на них через некую женщину по имени Хильда.

Епископ Добсон-Пикок был хорошим знакомым семьи Морроу и потому заслуживал особого к себе отношения. Достоверность сообщённых им сведений подкрепил адмирал Гай Хэмилтон Баррадж, личный друг Чарльза Линдберга. Адмирал и лётчик познакомились еще в 1927 г., когда Баррадж на флагманском корабле Атлантической эскадры перевозил Линдберга из Франции в США после триумфального перелёта последнего в Европу. Минувшие с той поры пять лет только сблизили этих людей. Линдберг знал Барраджа как честного и бескорыстного человека и не имел ни малейших оснований не доверять ему.

Взвесив все эти соображения и проконсультировавшись со своим адвокатом, Чарльз Линдберг заявил, что готов встретиться с посредником, о котором рассказывали епископ и адмирал. Оказалось, что речь идет о судостроителе Джоне Хугесе Куртисе, владельце судоверфи из г. Норфолк. Линдберг впервые увиделся с ним 18 апреля 1932 г. и заявил, что согласится на передачу денег лишь при условии немедленного возращения ребёнка. Куртис обещал довести эту информацию до сведения киднэпперов, с которыми он якобы в течение апреля несколько раз встречался в разных городах на Атлантическом побережье США.

Так закончился апрель, и миновала первая декада мая 1932 г.

Утром 12 мая 1932 г. шофёр 1,5-тонного грузовичка Уильям Аллен остановил свою машину на обочине дороги из небольшого посёлка Вертсвилл в Хоупвелл в лесной зоне, на удалении приблизительно 1,2 км от поместья супругов Линдберг.

Шофёр вышел из машины, дабы справить малую нужду — и эта понятная и вполне простительная слабость обессмертила имя этого обычного и ничем не примечательного человека. Возле телеграфного столба B62574HW Уильям Аллен увидел нечто такое, что принял поначалу за муравейник.

Современные фотоснимки того самого столба под номером B62574HW, подле которого 12 мая 1932 г. У. Аллен обнаружил останки неизвестного ребёнка.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что под телеграфным столбом рядом с дырявым холщёвым мешком лежит сильно разложившееся, изъеденное муравьями тело ребёнка.

В этом месте следует заметить, что автор не раз вставал перед дилеммой: следует ли помещать в текстах фотографии жертв преступлений или этого не следует делать в силу этических соображений? Разрешение этого вопроса отнюдь не столь очевидно, сколь это может показаться на первый взгляд. В данном случае автор, скорее всего, воздержался бы от воспроизведения фотографий детского трупа, обнаруженного Уильямом Алленом, но логика повествования требует, чтобы некоторые из этих фотоснимков были всё же предъявлены. Читатель должен сам составить представление о том, в каком состоянии находились найденные останки, поскольку этот момент окажется существенно важным для понимания дальнейших коллизий «дела Линдберга».

Этот план местности позволяет составить представление о взаимном расположении дорог в районе резиденции Чарльза Линдберга. Рисунок выполнен в условно аксонометрической проекции и не масштабирован, то есть расстояния на нём отображены некорректно. Цифрами обозначены: 1 — дорога из Вертсвилла в Хоупвелл; 2 — частная дорога Линдберга от шоссе к его дому; 3 — небольшая просёлочная дорога Физербед-роад (Featherbed road) к юго-востоку от земельного участка Линдбергов. Расстояние от резиденции семьи Линдберг до места обнаружения трупа ребёнка составляло около 1,2 км.

Сильно разложившийся детский труп был доставлен в городок Западный Трентон (столицу штата Нью-Джерси), где к его освидетельствованию приступил официальный патологоанатом службы окружного коронера Чарльз Х. Митчелл.

Первоначально было проведено официальное опознание трупа. На эту процедуру были приглашены Чарльз Линдберг, медсестра Бетти Гоу и педиатр Филип ван Инген, лечивший Линдберга-младшего; мать похищенного — Энн Морроу-Линдберг — решили не приглашать в морг, дабы не наносить ей психологической травмы. Троица подписала протокол официального опознания тела на основании совпадения числа зубов у трупа и Линдберга-младшего.

Разрушения внешних покровов тела было таково, что о сохранении иных признаков идентичности не было и речи.

Так выглядели останки ребёнка на месте их обнаружения и на секционном столе в морге.

Патологоанатом Чарльз Митчелл удовлетворился опознанием и приступил к аутопсии. Однако официальный протокол вскрытия на 6 машинописных листах не даёт представления о том, как же именно была организована эта процедура. А между тем это весьма немаловажно. Поскольку доктор Митчелл страдал артритными болями в суставах пальцев, он не полагался на крепость рук и поручил взять скальпель… шерифу Уолтеру Свейзи. Последний, строго говоря, врачом вообще не являлся и никакого опыта манипуляций с мёртвыми телами не имел. Сам патологоанатом при этом сидел на стуле позади коронера и подавал ему команды, какие манипуляции надлежит проделать. Когда педиатр Филип ван Инген, приглашённый для участия в аутопсии, заявил протест по поводу происходящего и потребовал остановить вскрытие, его попросту проигнорировали.

Протокол вскрытия зафиксировал отсутствие у трупа левой ноги от колена вниз. Также отсутствовали левая и правая руки. Разложение тканей было таково, что пол ребёнка не поддавался определению. Сильное разложение тканей, пострадавших к тому же от лесных насекомых, не позволяло прийти к заключению об обстоятельствах потери конечностей и прижизненности этого. Внешний осмотр трупа привёл к обнаружению некоторых несуразностей, зафиксированных в протоколе. Так, после обмера тела выяснилось, что погибший имел рост 82,5 см, т. е. был на 10 см выше Чарльза Линдберга-младшего. На темени трупа была найдена область, не закрытая костями черепа (так называемая парантральная (parantly) зона). Её диаметр составлял 2,5 см. Такого рода незакрытые участки наблюдаются у ранних младенцев и обычно к 12-у месяцу жизни они уже затягиваются костями. Филип ван Инген, педиатр, наблюдавший за Линдбергом-младшим, в числе примет исчезнувшего ребенка не сообщал о сохранении на его темени не заросшего костями участка (другими словами, педиатр считал, что развитие костей черепа шло нормально и к 20 месяцам его парантральная область должным образом была уже сформирована). Эти странные факты заставили всех присутствующих серьёзно усомниться в том, что найденное тело действительно принадлежит ребёнку Линдберга.

Этим казусы аутопсии отнюдь не были исчерпаны.

При исследовании черепа в его височной доле было найдено отверстие диаметром около 1 см, которое первоначально было принято за входное пулевое отверстие. Однако ни выходного отверстия, ни пулевого канала в черепе не было. Отсутствовала и сама пуля. Патологоанатом Чарльз Митчелл был поставлен сделанным открытием в тупик.

После долгого обсуждения природы найденного отверстия присутствовавший на вскрытии детектив Уолш смущённо сознался в том, что он, будучи в лесу… потыкал палкой найденный труп. Ещё один штрих, выразительно характеризующий уровень криминалистической подготовки подчинённых полковника Шварцкопфа.

В качестве причины смерти Митчелл назвал тяжёлые раны головы, причинённые тупым предметом либо падением с высоты. Череп младенца имел 4 пролома и обширную гематому. Митчелл авторитетно заявил, что обнаруженный кровоподтёк свидетельствует о том, что кровь из пробитого черепа не вытекала. Смысл этой декларации (весьма, кстати, спорной с научной точки зрения) сводился к тому, чтобы объяснить, почему в спальне похищенного ребёнка не оказалось следов крови. Фактически такого рода объяснением Митчелл косвенно защищал теорию, будто найденное тело принадлежит именно ребёнку Линдберга. Между тем в ходе аутопсии не было сделано ни одной фотографии. Тем самым Митчелл не оставил независимых свидетельств, с помощью которых могли быть проверены результаты его работы. Может показаться удивительным, но в этом сенсационном расследовании власти умудрились провести аутопсию таким образом, что сразу же исключили всякую возможность альтернативного исследования. Нельзя отделаться от ощущения, что делалось это преднамеренно.

Ощущение странности действий полиции усиливается, когда узнаёшь, что сразу после аутопсии тело ребёнка было сожжено в местном крематории. От момента обнаружения трупа до его уничтожения прошло менее 24 часов. В высшей степени странная поспешность! Особенно если иметь в виду, что выводы медицинского эксперта, сделанные на основе весьма спорного по своему качеству вскрытия, грешили очевидными изъянами.

Так, Митчелл посчитал доказанным факт принадлежности найденного детского тела Чарльзу Линдбергу-младшему. Между тем он даже не смог сколь-нибудь внятно ответить на вопрос о предполагаемом времени наступления смерти, ограничившись утверждением, что смерть имела место «более месяца назад, а возможно, гораздо раньше.» Факт отсутствия должным образом развитых парантральных костей Митчелл в своём заключении никак комментировать не стал, хотя для 20-месячного ребёнка несформировавшееся темя представляется чем-то явно аномальным. Несоответствие найденного трупа росту похищенного ребёнка Линдберга окружной анатом объяснил довольно казуистически, мол-де, трудно предположить, чтобы годовалый младенец оказался больше ростом, чем Линдберг-младший.

Смерть ребёнка, по мнению окружного анатома, выглядела следующим образом: преступник, проникший в спальню, засунул ребёнка в мешок и попытался пролезть с ним в окно. Возможно, он бросил мешок вниз, в руки сообщника, поджидавшего его внизу. Именно на этом этапе похищения ребёнку было нанесено ранение, оказавшееся фатальным. Похититель (или похитители) это, видимо, заметили не сразу и несли ребёнка в мешке на руках до самой дороги (а это больше 6 км!). Лишь при посадке в автомобиль они увидели, что ребёнок мёртв. Не желая терять время на захоронение тела, преступники бросили его рядом с дорогой, сняв напоследок ночную рубашку и страховочный поясок.

Чтобы закончить рассказ об аутопсии, следует заметить, что эта процедура оставила более вопросов, нежели ответов. Абсолютное большинство историков признают вскрытие «ребёнка Линдберга», произведённое Чарльзом Х. Митчеллом, неудовлетворительным. По этому поводу у криминалистов с течением времени накопилось столько вопросов, что Уолтеру Свэйзи (который, собственно, и держал скальпель в руках) в 1977 г. пришлось согласиться на то, чтобы повторить на манекене все те процедуры и манипуляции, которые он фактически выполнил. Такого рода реконструкция была призвана помочь оценить достоверность заключения доктора Митчелла.

Линдберг был чрезвычайно расстроен событиями мая 1932 г. Его горечь усугублялась сознанием того, что разного рода негодяи стремились мошеннически нажиться на преступлении. После 12 мая Линдберг встретился с Джоном Куртисом и потребовал, чтобы тот выдал полиции Хильду, через которую, якобы, поддерживался контакт с киднэпперами. Куртис какое-то время запирался, но потом признал, что «Хильды» не существует и вся история с передачей выкупа затеяна им сугубо с целью выманить у Линдберга поболее денег. Верфь в Норфолке не приносила Куртису дохода, и он стоял на пороге банкротства. Это и толкнуло его на попытку мошенничества.

Чарльз Линдберг не пощадил негодяя. Он подал заявление в полицию. Это привело Куртиса под суд, которым он был приговорён к 1 году тюремного заключения условно.

Обнаружение 12 мая 1932 г. детского трупа подстегнуло и без того высокую активность полиции Нью-Джерси. Самой перспективной была признана версия мафиозного похищения, совершённого при содействии некоего пособника в доме Линдбергов. О том, что подозрение в такого рода пособничестве падало на Виолет Шарп и Бетти Гоу, уже упоминалось в настоящем очерке. Но с середины мая психологическое давление следователей на обеих женщин заметно усилилось. Были проведены допросы подозреваемых, и полученные объяснения следователи сочли неудовлетворительными.

Сам Линдберг пытался умерить пыл местных шерлоков холмсов, но из этого ничего не вышло. Нельзя не признать, что подозрительность полиции отчасти питало и неправильное поведение на допросах самих женщин. Последнее в особенности касается Виолет Шарп. Она кричала на детективов, бросалась на них с оскорблениями, уничижительными репликами комментировала их действия, что никак не способствовало росту доверия к ней. Детектив Уолш прямо заявил полковнику Шварцкопфу, что считает приживалку соучастницей киднэппинга, и предложил официально арестовать её. По мысли Уолша, заключение под стражу и жёсткий продолжительный допрос позволили бы сломить упорное запирательство Шарп и заставили бы её дать признательные показания. Самой Виолет детектив заявил без обиняков, что добьётся её ареста любой ценой.

Шварцкопф колебался (речь всё-таки шла о члене семьи крупного политика и бизнесмена!) но, в конце концов, согласился устроить инсценировку ареста. Сие надлежало обставить строго и официально, чтобы убедить всех в серьёзности происходящего. Для этого помощник Шварцкопфа позвонил в дом Морроу, где проживала Виолет Шарп, и заявил, что начальник полиции штата с минуты на минуту прибудет для личного участия в неких важных процессуальных мероприятиях, и предложил никому не покидать дом. В это время Норман Шварцкопф в сопровождении детективов и целого отряда полиции в самом деле направился в дом Морроу, вот только постановления об аресте он при себе не имел.

Полицейский блеф неожиданно завершился трагедией. Когда Виолет Шарп услышала, что скоро прибудет сам начальник полиции штата, который лично займется каким-то важным расследованием, она закричала, что не позволит себя арестовать, и бросилась в свою комнату на втором этаже дома. Там она извлекла из трельяжа склянку с жидкостью для чистки серебра и выпила её содержимое. В состав жидкости входили цианиды, и их концентрация оказалась достаточной для того, чтобы вызвать смерть в течение нескольких минут. Никто из домашних не смог помочь самоубийце.

Когда Шварцкопф и Уолш прибыли в дом Морроу, их встретили потрясённые только что свершившейся трагедией члены семьи Морроу и Линдберг. Тут же, над ещё тёплым телом отравившейся женщины получила разгадку и та тайна, которую до последней минуты хранила Виолет Шарп. Заплаканный Оливер Вателли, дворецкий Линдбергов, их шофёр, «дядька» похищенного ребёнка, признался, что состоял в интимной связи с погибшей. Именно для того, чтобы уединиться с ним, Виолет отправилась вечером 1 марта 1932 г. в гостевой домик, прихватив две бутылки вина из бара. Она не могла признаться в этой связи, не скомпрометировав себя и женатого мужчину, но после её смерти дальнейшее молчание теряло смысл. Оливер Вателли принял мужественное решение и своим признанием снял все подозрения в адрес покойной, восстановив её честное имя.

Нельзя было не признать, что неумелые, бестолковые и беспардонные действия полиции довели невинного человека до самоубийства. Поразительно, что такая очевидная гипотеза, как любовная интрига Виолет Шарп с кем-то из домашних или обслуги, не пришла в голову детективам. То есть, может быть, она и приходила, но должной проверки не получила. Результат оказался чудовищным: полиция Нью-Джерси потеряла своё лицо. Практически все крупные американские газеты написали о случившейся трагедии, и комментарии журналистов оказались одинаково уничижительны. Шварцкопф, возглавлявший расследование, дискредитировал себя окончательно и бесповоротно. И чем более он оправдывался, тем глупее выглядел.

Линдберг открыто выразил своё возмущение действиями полиции. Отныне он демонстрировал полное пренебрежение полицейскими версиями. Когда полиция заявляла о подозрениях в адрес Кондона и устраивала в доме последнего обыски, Линдберг приглашал его к себе в гости. Когда детективы желали поговорить с Бетти Гоу, Линдберг вызывал личного адвоката и поручал ему присутствовать при этих беседах. После июньской 1932 г. трагедии самыми нежеланными гостями Линдбергов и Морроу стали полицейские; их фактически перестали пускать за порог.

Все почтовые и банковские отделения страны получили списки номеров золотых сертификатов, выплаченных кладбищенскому «Джону» 2 апреля 1932 г. В общей сложности было распространено более 250 тыс. экземпляров этих списков; это число характеризует размах розыскных мероприятий. Считается, что мошенники долгое время не пускали сертификаты в оборот, но это не совсем верно. Уже в 1932 г. были зафиксированы случаи платежей посредством золотых сертификатов из «списка Линдберга», но ни в одном из этих случаев полиции не удавалось установить даже приблизительные приметы их предъявителей. Банковские служащие слишком поздно — как правило, в конце дня или на другой день — обнаруживали сертификаты, и восстановить их обратный путь ни разу не удалось.

Решением Президента США Рузвельта все облигации номиналом 100 $ изымались из свободного обращения после 1 мая 1933 г. После этой даты обмен золотых сертификатов был возможен только в нескольких уполномоченных банках. Очевидно, что это фактически ставило крест на возможности преступников легализовать деньги, полученные 2 апреля 1932 г. на кладбище Святого Раймонда. Можно было ожидать попыток массированного сброса облигаций в дни, предшествовавшие 1 мая, но ничего подобного зафиксировано не было.

Но вечером 1 мая 1933 г. сотрудник «Федерального Резервного банка» в Нью-Йорке увидел в большой стопе приходуемой наличности 100 $ золотые сертификаты. Когда он принялся проверять номера, то с ужасом обнаружил более трёх десятков сертификатов из «списка Линдберга». Всего в этот день преступники сбросили сертификатов на общую сумму 2980 $.

Немедленно вызванная полиция установила фамилию кассира, получившего деньги. Человек, предъявивший сертификаты к обмену на доллары, назвался J. J. Folkner (Фолкнер). Этот человек не являлся клиентом банка, никогда ранее в него не обращался, и кассир едва смог припомнить, как выглядел этот человек. Полиция долго билась с кассиром, предполагая возможность его сговора с преступниками, но, в конце концов, пришла к выводу, что имела место банальная халатность: из-за наплыва посетителей в последний день обращения сертификатов кассир не стал проверять номера предъявленных бумаг. Скорее всего, именно на этом преступники и строили свой расчёт.

В течение 1933 и первой половине 1934 гг. спорадически обнаруживались отдельные золотые сертификаты из числа уплаченных киднэпперам. Но всякий раз полиция оказывалась не в силах проследить путь к источнику их появления. Несомненно, преступники избегали массового сброса наличности и, дабы не привлекать внимания, расплачивались ими всегда поштучно.

Но 15 сентября 1934 г. в деле Линдберга, казалось, произошёл долгожданный прорыв. В этот день управляющий бензоколонки Уолтер Лайл (Walter Lyle) получил золотой сертификат номиналом 10 $ и сумел записать данные человека, расплатившегося им.

Сначала Лайла смутило то обстоятельство, что клиент, залив бензин всего на 98 центов, протянул для уплаты сертификат слишком большого номинала. Это выглядело так, словно человек совершил покупку для того лишь, чтобы разменять под благовидным предлогом сертификат. Когда клиент прочёл на лице Лила недовольство, то реакция его оказалась довольно странной. «Что-то не так? Это — хорошие деньги!» — постарался уверить Лайла незнакомец, но сказанное лишь подхлестнуло сомнения управляющего бензоколонкой. Он принял деньги, но поспешил к окну, чтобы получше рассмотреть автомашину, на которой подъехал незнакомец.

Это был 4-дверный «додж» модели 1930 г. Уолтер Лайл со своего места не мог видеть номерной знак на бампере, а выходить следом за подозрительным мужчиной он не желал, опасаясь вызвать подозрения последнего. Поэтому он крикнул помощнику Джону Лайонсу (John L. Lyons), чтобы тот бросил все дела и быстро вышел на улицу, посмотрел на машину клиента и запомнил её номер. Лайонс так и сделал. Вернувшись в помещение, он продиктовал Лайлу номер подозрительного «доджа».

Сдавая через несколько часов дневную выручку в банк, последний обратил внимание кассира на 10$ сертификат и поинтересовался, может ли тот проверить его на возможную причастность к «делу Линдберга»? Кассир проверил номер, и оказалось, что этот золотой сертификат действительно был частью выкупа, заплаченного за Линдберга-младшего.

Джон Лайонс (слева) и Уолтер Лайл воистину стали «королями на час». Репортёры написали о них замечательные заметки и даже сделали фотографии внимательных работников автозаправочного сервиса. Но этим дело и ограничилось. Лайл и Лайонс всерьёз рассчитывали на получение денежной премии за изобличение похитителя ребёнка, но их ждало жестокое разочарование. Никто никаких денег им не дал и даже не предложил. Детективы полиции разъяснили Уолтеру и Джону, что разоблачение преступников является гражданским долгом всех честных людей. А потому чувство честно выполненного долга должно быть лучшей для них наградой.

Последовавшая проверка показала, что упомянутый автомобиль принадлежал некоему Ричарду Хауптманну, 35 лет, проживавшему в доме №1279 по Восточной 222-й стрит в Бронксе, Нью-Йорк.

Это был эмигрант из Германии, нелегально проникший на территорию США еще в 1923 г. и впоследствии успешно натурализовавшийся.

С рождения он носил имя Бруно, но считая его неблагозвучным, предпочитал, чтобы его называли Ричардом. За годы жизни в США он постарался превратиться в настоящего американца. Хауптманн был хорошим плотником и одно время держал мастерскую; с началом экономического роста по окончании Великой депрессии он увлёкся игрой на фондовом рынке. В 1925 г. Хауптманн женился на официантке Анне Шоеффлер, немке по национальности, и в 1933 г. у них родился сын Манфред. Ричард Хауптманн был членом немецко-американского общества в Бронксе, в различное время состоял в нескольких спортивных обществах, увлекался, в частности, греблей.

Бруно Ричард Хауптманн с сыном Манфредом.

Тот факт, что Хауптманн был плотником, сразу насторожил полицейских. Такому человеку не составляло труда изготовить складную лестницу. Полиция Нью-Йорка решила провести задержание Хауптманна и допросить его в полицейском управлении, коллегам из штата Нью-Джерси было предложено принять участие в операции. Детектив Китон специально для этого приехал в Нью-Йорк.

Хауптманн был задержан прямо перед собственным домом. Его подвергли тщательному обыску, в ходе которого Китон извлёк из бумажника Хауптманна золотой сертификат номиналом 20 $. Сверившись со списком номеров сертификатов, выплаченных в качестве выкупа, Китон с удовлетворением констатировал попадание «в десятку»: сертификат оказался из «списка Линдберга». «Где остальные деньги?» — поинтересовался Китон. «У меня вообще нет денег», — ответил задержанный.

Его повели в квартиру, в которой он проживал, и при этом Китон обратил внимание на то, что задержанный тревожно посмотрел в сторону какой-то постройки во дворе дома. Детектив Китон пригласил домовладельца и поинтересовался, кто ведёт строительство. Оказалось, что угол двора отдан Хауптманну для постройки гаража, который уже подведён под крышу. Китон обратился к нью-йоркским полицейским с просьбой получить ордер прокуратуры на обыск этого строения.

Во время обыска квартиры Хауптманнов полиция обнаружила на стене в кухне записанный карандашом номер домашнего телефона Кондона («Джафси»). Оказалось, что над квартирой подозреваемого находится просторный чердак; обыскали и его. Исходя из факта обнаружения в бумажнике Хауптманна 20 $-го сертификата, полиция Нью-Йорка попросила прокуратуру выписать ордер на его арест. Более Ричард Хауптманн в свой дом уже не возвращался.

Запрос на Хауптманна был послан в Германию. Ответ, полученный с исторической родины обвиняемого, придал американским полицейским уверенности в своей правоте: оказалось, что в 1919 г. Хауптманн был пойман при попытке хищения одежды и продуктов питания из квартиры, расположенной на втором этаже. Тогда он проник в окно… по приставленной лестнице.

Анна Хауптманн с сыном Манфредом.

В полицейское управление были приглашены все кассиры, когда-либо принимавшие к оплате сертификаты из «списка Линдберга». Им показывали арестованного в надежде, что кассиры смогут опознать Хауптманна. Расчет полицейских оправдался: Силия Барр, продавщица билетов в кинотеатре, как-то раз получившая сертификат на 5 $ из «списка Линдберга», опознала Ричарда Хауптманна.

20 сентября в штаб-квартиру Департамента полиции Нью-Йорка были приглашены директор ФБР Эдгар Гувер и начальник полиции штата Нью-Джерси полковник Шварцкопф. Начальник Департамента полиции Джон О'Райан (John F. O’Ryan) сообщил приглашённым последние новости, связанные с идентификацией Хауптманна и его задержанием, после чего поинтересовался их мнением о состоянии расследования и его дальнейшем движении. Шеф городской полиции явно намеревался разделить ответственность за возможную ошибку с руководителями других ведомств.

Гувер и Шварцкопф, уже получившие кое-какие сообщения об успеха нью-йоркских коллег, оказались настроены очень оптимистично и считали, что с арестом тянуть не следует. Ведь и правда же, всё очень хорошо сходилось — профессиональный плотник, опознанный кассиром-свидетелем, при себе имел сертификат из числа выплаченных похитителям, ну над чем тут ломать голову?! О'Райан поначалу колебался, но затем уступил и пригласил в кабинет репортёров, которые постоянно дежурили в холле здания в ожидании каких-либо полицейских новостей.

Начальник городской полиции сделал краткое заявление для прессы, в котором сообщил о задержании человека, подозреваемого в участии в похищении Чарльза Линдберга-младшего и оформлении его ареста в ближайшее время. О'Райан назвал имя и фамилию задержанного и сообщил кое-какие детали, упомянув, в частности, о том, что тот имел при себе сертификат, переданный в своё время Кондоном в качестве выкупа за похищенного младенца. Также шеф полиции Нью-Йорка заверил журналистов в том, что задержанный будет предъявлен прессе в ближайшее время и руководство полиции намерено сотрудничать с представителями прессы для объективного освещения хода дела.

Этот снимок сделан 20 сентября 1934 года в кабинете начальника Департамента полиции города Нью-Йорка Джона О'Райена (в центре фотографии) после его совещания с полковником Шварцкопфом (слева от хозяина кабинета) и Эдгаром Гувером (справа). Через несколько минут О'Райен сообщит приглашённым журналистам, что предполагаемый похититель Чарльза Линдберга-младшего взят под стражу и сейчас решается вопрос о его аресте, этот человек будет предъявлен прессе в ближайшее время.

От репортёров не укрылось то, что Джон О'Райан, обычно очень общительный и доброжелательный, выглядел не похожим на себя. Он был напряжён и задумчив, говорил медленно и явно подбирал слова. Между тем Шварцкопф и Гувер были лучезарны и за словом в карман не лезли. Они ответили на несколько вопросов представителей прессы, из-за чего краткий брифинг превратился в подобие пресс-конференции. В частности, Гувер заявил репортёрам, что все 3 ведомства — ФБР, полиция штата Нью-Джерси и полиция города Нью-Йорк — будут плотно координировать свою работу по этому делу и с оптимизмом оценивают его перспективы. А бодрячок Шварцкопф заверил пишущую братию в том, что подчинённое ему полицейское ведомство без каких-либо проволочек предоставит прокуратуре все необходимые улики и организует прибытие свидетелей в Нью-Йорк в кратчайшие сроки как только в том возникнет потребность. Между тем, начальник городской полиции на вопросы не отвечал и сидел совершенно безучастно, словно происходящее в его кабинете отношения к нему не имело вовсе.

Довольно необычное и необъяснимое поведение Джона О'Райана отметили все, ставшие свидетелями этого без преувеличения исторического события.

Примерно через полчаса репортёры были приглашены в большой зал для инструктажей, куда через минуту был введён Ричард Хауптманн. Задержанного усадили на стул и предоставили фотокорреспондентам возможность снимать его с разных ракурсов. Тут же в зале появились Гувер и Шварцкопф — они также попали на фотографии, сделанные в те минуты.

Первые фотографии Ричарда Хауптманна после официального объявления о том, что он подозревается в участии в похищении «малыша Линдберга». Снимки сделаны 20 сентября 1934 года, на заднем плане фотографии слева можно видеть полковника Шварцкопфа, а на фотографии справа в кадр попал также и Эдгар Гувер.

Джон Кондон на официальном опознании Хауптманна заявил, что именно этот человек веёл с ним переговоры на кладбищах «Вудлаун» и Святого Раймонда. Уверенность Кондона в этом укрепляло не только внешнее сходство, но и немецкий акцент Хауптманна.

Детективы всё более склонялись к мысли, что они находятся на верном пути.

Хауптманн в первые часы и дни после ареста пребывал в явном замешательстве. Он лишь твердил, что не похищал ребёнка Линдберга, не получал за него выкуп и не был в кинотеатре, в котором торговала билетами Силия Барр. Он не оспаривал тот факт, что расплатился на бензоколонке сертификатом в 10 $; также он не опровергал наличие в своём бумажнике другого сертификата из «списка Линдберга», но происхождение их объяснить никак не мог. Хауптманн утверждал, что не записывал номер телефона Кондона на стене кухни, кроме того, он клялся, что вообще незнаком с этим человеком.

С Хауптманна в день ареста снимают отпечатки пальцев.

Дом Ричарда Хауптманна в Бронксе сделался местом паломничества зевак чуть ли не со всей Америки. Не было, пожалуй, такого человека в Нью-Йорке, который бы в конце 1934 г.- начале 1935 г. не приехал бы поглазеть на «логово самого знаменитого киднеппера».

Настоящий фурор произошёл на вторые сутки после ареста Ричарда Хауптманна. При разборке его гаража, который Хауптманн построил своими руками во дворе дома, сотрудники ФБР, возглавляемые специальным агентом Леоном Турроу, обнаружили в стене тщательно изготовленный тайник, в котором находились залитая оловом жестяная банка и кусок доски с «выбранной» внутри долотом полостью.

Разборка гаража Хауптманна в последней декаде сентября 1934 года. С целью поиска тайников постройка была разобрана на досточки, а земля под ней и вокруг неё перекопана.

Внутри банки оказались золотые сертификаты на сумму 14 600 $, все — из числа уплаченных 2 апреля 1932 г. на кладбище Святого Раймонда. В полости доски оказался небольшой дамский пистолет калибра 3,2 мм и 400 $ в золотых сертификатах (все — из «списка Линдберга»). Видимо, деньги эти были подготовлены к размену.

Только теперь — при обнаружении остатков выкупа — полиция получила основание первый раз публично заявить о серьёзном успехе в расследовании сенсационного преступления.

На вопрос о происхождении этих денег Ричард Хауптманн ответил следующим образом: деньги в жестяной банке были получены им 2 декабря 1933 г. от хорошего знакомого Изадора Сруля Фиша, выходца из Германии, еврея по национальности, работавшего в крупной мастерской по изготовлению меховых изделий, располагавшейся в Бронксе.

Фиш время от времени предпринимал попытки открыть собственное дело — то магазинчик, то какую-либо мастерскую — и всякий раз обращался к Хауптманну с просьбой помочь в оборудовании помещений. Хауптманн изготавливал стеллажи, витрины, подгонял двери и окна… Они были знакомы несколько лет и неплохо ладили. Фиш неоднократно бывал в доме Хауптманна, знал его семью и приятелей.

Кинохроника, подготовленная ФБР США, показала трепетавшему населению страны извлечение из банки из-под машинного масла, найденной в гараже Ричарда Хауптманна, пачек с золотыми сертификатами. Реакцию обывателей предугадать было нетрудно: вот он, злодей, убийца ребёнка, сколько денег хапнул! Педагогическая ценность такого рода демонстраций, конечно, весьма сомнительна.

В декабре 1933 года Изадор собрался в поездку на родину, в Германию. Его интересовала возможность покупки со скидкой оптовых партий меха в европейских городах, где располагались конторы советского треста «Союзпушнина» — в Гамбурге, Роттердаме, Антверпене. Изадор не знал как скоро вернётся, он допускал, что задержится в Европе на несколько месяцев. Свои вещи он раздал или отдал на хранение многочисленным друзьям и подругам.

Итак, 2 декабря Изадор приехал на квартиру Хауптманну и передал ему перетянутую бечёвкой обувную коробку. Что находилось в коробке он не сказал, а Хауптманн не спросил. Фиш попросил хранить коробку до его возвращения и Ричард пообещал это сделать. Свидетелями передачи обувной коробки стали Генри Улиг и Мария Мюллер, племянница Анны, жены Хауптманна. Возможно имелись и иные свидетели, но обвиняемый в точности не помнил кто это мог быть.

Изадор Сруль Фиш во время пикника.

Коробка довольно долго простояла на чердаке, не привлекая к себе внимания, и постепенно отсырела. Однажды Хауптманн взял её в руки и она буквально развалилась. Внутри оказались золотые сертификаты на сумму 14600$.

В марте 1934 г. Изадор Сруль неожиданно для всех скончался. Смерть его была некриминальной — воспаление лёгких оказалось отягощено астмой. Тогдашняя медицина помочь ему не смогла и Изадор в Америку так и не вернулся.

После смерти Фиша Хауптманн стал понемногу тратить сертификаты, поскольку Фиш остался должен ему значительную сумму [по состоянию на 10 июля 1933 года — 2018$]. Наличие долга Хауптманн подтверждал записями в своих приходно-расходных журналах.

О существовании денег, спрятанных в стене гаража, Хауптманн не сообщил полиции по вполне понятной причине; кроме того, после ареста он и сам заподозрил, что в спрятанной банке находятся сертификаты, которые так старается отыскать полиция.

Генри Улиг (слева) и Изадор Сруль Фиш. Улиг являлся свидетелем того, как Фиш передавал Бруно Хауптманну перевязанную шпагатом обувную коробку. Что находилось внутри Сруль не объяснил, а Бруно не спрашивал. Впоследствии Хауптманн утверждал, будто именно в этой коробке и обнаружил «золотые сертификаты». Произошло это после того, как коробка намокла из-за протечки крыши сарая и… развалилась, обнажив содержимое.

В полицию был приглашён Чарльз Линдберг. Ему было предложено опознать голос Ричарда Хауптманна, ведь Линдберг слышал, как на кладбище Святого Раймонда преступник звал Кондона: «Эй, доктор!» Несмотря на смехотворность такого опознания (по одному слову и по истечении 2,5 лет!), Линдберг заявил, что узнаёт голос обвиняемого.

Была назначена графологическая экспертиза документов, изъятых в квартире Хауптманна.

Главный вопрос, поставленный перед экспертизой, заключался в проверке того, был ли Хауптманн лицом, написавшим письма, содержавшие требования передачи выкупа за похищенного ребёнка. Помимо писем и разного рода записей, сделанных рукой Хауптманна до ареста, к делу были приобщены в качестве контрольных образцы почерка, отобранные у него после ареста.

Надо сказать, что если представители ФБР и полиции Нью-Йорка в своих высказываниях о возможной виновности Хауптманна проявляли определённую сдержанность, то для представителей прессы вопрос этот с самого начала был ясен, как Божий день. Иммигрант из Германии оказался моментально записан в кровавые злодеи и никто из пишущей братии никакой рефлексии по этому поводу не испытывал.

Фотография Изадора Сруля Фиша из его паспорта, с которым он 9 декабря 1933 года отправился в Европу на борту лайнера «Манхэттен». Там он неожиданно скончался в марте следующего года. Прокуратура Нью-Йорка запросила подтверждение этого факта у своих заокеанских коллег и получила официальное подтверждение захоронения Фиша на еврейском кладбище в г. Лейпциг.

Уже 22 сентября редакция столичной газеты «The Washington times» оповестила читателей о том, что предъявила «своему эксперту-почерковеду» образцы почерка Хауптманна и специалисту хватило «буквально» двух минут на то, чтобы вынести вердикт о полном совпадении почерков арестованного плотника и автора писем с требованием выкупа.

Это была, конечно же, полная профанация хотя бы потому, что неназванный «эксперт-почерковед» сравнивал копии, а не оригиналы документов. Кроме того, подпись Хауптманна на заявлении о регистрации транспортного средства содержала слишком маленький образец свободного почерка, а потому представлялась нерелевантной. Любой ответственный эксперт, разумеется, должен был заявить в данном случае о невозможности проведения исследования, запрошенного редакцией, но… таинственный «специалист» решил, что излишняя щепетильность приведёт к уменьшению гонорара и дал то заключение, которого от него ждали.

Записи из приходно-расходной книги Ричарда Хауптманна, зафиксировавшие передачу им денег Изадору Фишу в 1933 г. По состоянию на 10 июля 1933 года Фиш оставался должен Хауптманну 2108 $. Именно в силу того, что Изадор так и не погасил долг, Хауптманн счёл возможным воспользоваться деньгами, принадлежавшими Фишу, после его смерти в марте 1934 г.

И столичная газета понесла эту чепуху в массы. Что и говорить — история, связанная с этой публикацией, крайне некрасивая и отдаёт диффамацией, то есть недобросовестной компрометацией с использованием средств массовой информации. Но таковых публикаций в те дни и недели было немало и описанная «почерковедческая экпертиза» «The Washington times» являлась лишь одной из числа многих.

Несмотря на вал весьма неприятных для обвиняемого открытий, всё же результаты следствия следовало бы признать весьма ограниченными. Изъятия денег, опознания и прочее даже при условии их абсолютной надёжности доказывали только факт получения денег в качестве выкупа, но никак не виновность в похищении младенца.

Заметка в газете «The Washington times» в номере от 22 сентября 1934 года, посвященная «графологической экспертизе», проведенной по просьбе редакции упомянутой газеты неким «независимым экспертом-почерковедом». Эксперт, сравнив чёрно-белые копии документов, «всего» за 2 минуты доказал, что записки с требованием выкупа Бруно Ричард Хауптманн написал собственноручно.

В этой связи достойно упоминания то, что таксист Филип Мозес, видевший предположительно 4-х преступников возле кладбища Святого Раймонда, не смог опознать Хауптманна. Для правоохранительных органов провал опознания следовало признать неприятным «проколом», но обвинительную машину такой пустяк остановить не мог. Тем более, что быстро и легко было найдено подходящее объяснение, которое сводилось к следующему — Хауптманн был на кладбище во время передачи денег, но он не садился в такси Филипа Мозеса, а шёл за машиной следом, поэтому свидетель рассмотреть его не смог, да и голоса не слышал вовсе.

Всё просто, voilà!

Поэтому полиция Нью-Йорка первоначально обвиняла Хауптманна лишь в мошенничестве, но никак не в киднэппинге. Если «законники» намеревались каким-то образом «привязать» Хауптманна именно к похищению ребёнка, то для этого требовалось озаботиться поиском новых доказательств.

И в течение последней декады сентября 1934 г. такие доказательства появились. Сначала Хауптманна опознал Миллард Уайтед, тот самый сосед Линдбергов, который в феврале 1932 г. видел неизвестного мужчину, наблюдавшего за домом лётчика.

После этого появилось новое опознание, воистину неожиданное. Супруги Коновер — Генри (Henry Conover) и его жена Хелен — 22 сентября сообщили полиции и журналистам, что опознали Хауптманна, которого они видели [или якобы видели] за день до похищения малыша на дороге в 2,5—3 км от резиденции Линдбергов. До этого Коноверы вообще в деле не фигурировали. Теперь же, посмотрев на газетную фотографию арестованного Бруно Хауптманна супруги вспомнили и его самого и обстоятельства встречи, состоявшейся 30 месяцами ранее.

Фотография супругов Коновер из номера газеты «The Washington time» от 22 сентября 1934 года с рассказом об их встрече с подозрительным мужчиной, в котором они спустя 30 месяцев опознали Хауптманна.

Рассказ супругов Коновер звучал не то, чтобы фантастично, но рождал обоснованные сомнения в точности опознания. Всё-таки со времени встречи минули 30 месяцев да и сама встреча была мимолётной… Тем не менее, для психологического давления на арестованного и создания нужного впечатления в общественном сознании, появление неожиданных свидетелей оказалось очень кстати! «Законники» использовали супругов по-максимуму, а затем просто перестали о них вспоминать. Ибо для суда те не представляли особой ценности — их опознание легко оспаривалось.

Самое забавное заключается в том, что Коноверы за помощь правоохранительным органам всерьёз рассчитывали получить некое материальное вспоможение. То есть логика их поведения оказалась во всём идентична логике Лайла и Лайонса — тех самых работников автозаправочной станции, что «засекли» «додж» Хауптманна. И подобно Лайлу и Лайонсу супруги очень расстроились, узнав, что правоохранительные органы не оплачивают работу свидетелей. А ведь они так старались и верили, что «законники» подкинут им доллар-другой!

Затем полиция догадалась проверить рубанок, которым плотничал арестованный.

Рубанок Хауптманна, приобщённый к делу о похищении Чарльза Линдберга-младшего в качестве вещественного доказательства.

На режущей кромке рубанка были обнаружены щербины, подобные тем, о которых говорил в 1932 г. Артур Коехлер (напомним, эксперт при изучении деталей лестницы заявил, что рубанок, которым они тесались, должен иметь сколы на режущей кромке).

Но и это было не всё. Последним ударом, имевшим для обвиняемого фатальные последствия, оказалось открытие, сделанное во флигеле Хауптманна инспектором нью-йоркской полиции Льюисом Борманом. При внимательном осмотре чердака над квартирой Хауптманнов инспектор обратил внимание на то, что детали перекрытий соединены между собой старыми, коваными вручную 4-гранными гвоздями. Вспомнив, что в протоколе осмотра лестницы, брошенной похитителями у дома Линдбергов, фигурировали отверстия из-под 4-гранных гвоздей, пытливый инспектор взялся рассматривать настил пола. Борман убедился, что одна из отсутствующих досок пола точно соответствует детали раздвижной лестницы, оставленной похитителями у дома Линдбергов. Вызванные криминалисты подтвердили, что вынутая доска действительно была использована при изготовлении лестницы (если точнее — детали под №16).

Фотография пола чердака над квартирой Хауптманнов, частично разобранного полицией.

Однозначность сделанного заключения базировалась на том, что четыре 4-гранных отверстия в детали №16 лестницы точно соответствовали четырём 4-гранным отверстиям в чердачном полу. Посредством четырёх гвоздей эта доска прибивалась прежде к лагам, расположенным под ней.

Сделанное открытие намертво привязывало Хауптманна к лестнице, использованной при похищении ребёнка Линдберга. Теперь его можно было обвинять не только в мошенническом получении денег в качестве выкупа за ребёнка, но и в самом похищении.

В окружном суде Бронкса, рассматривавшем вопрос о выдаче Хауптманна властям штата Нью-Джерси, выступили свидетели, чьи показания доказывали причастность Хауптманна к похищению ребёнка: Миллард Уайтед, Льюис Борман и Чарльз Линдберг. Последний появился в суде для того, чтобы подтвердить опознание голоса Хауптманна. Осборн, эксперт-графолог, заявил, что почерк обвиняемого соответствует почерку, которым были написаны письма, содержавшие требование выкупа (напомним, что первое из них было оставлено на подоконнике детской комнаты в ночь преступления). Заявление графолога, таким образом, тоже привязывало Хауптманна по месту и времени к похищению ребёнка.

Суд уложился в один день. Судья Хаммер постановил выдать Хауптманна властям штата Нью-Джерси и уже через три часа обвиняемый был доставлен в городок Флемингтон (Flemington), административный центр округа Хантердон (Hunterdon), где был заключён в местную тюрьму. Кортеж из 7 автомашин и 2 полицейских на мотоциклах встречала громадная толпа жителей графства, привлечённая трансляцией новостей по радио.

Началась подготовка большого процесса по обвинению Ричарда Хауптманна в похищении и убийстве ребёнка Линдберга. Дэвид Виленц неоднократно повторял на разные лады, что для него осуждение преступника, покусившегося на сына «Героя Америки» — дело чести. Министр юстиции не скрывал своих серьёзных политических амбиций, было известно, что он собирался выдвигать свою кандидатуру на пост губернатора штата, а значит, ему была нужна убедительная победа в суде.

В целом совокупность уличающих Хауптманна вещественных доказательств и показаний свидетелей, можно разделить на несколько разнородных групп.

а) Опознания:

— Джоном Кондоном (Хауптманн дважды встречался с ним и получил от него выкуп вечером 1 апреля 1932 г.);

— Чарльзом Линдбергом (который слышал голос Хауптманна при передаче выкупа);

— Уолтером Лилом и Силией Барр (которые принимали от обвиняемого золотые сертификаты, чьи номера были указаны в «списке Линдберга») и, наконец, Миллардом Уайтедом (который видел Хауптманна, слонявшегося в феврале 1932 г. вокруг дома Линдбергов).

б) Идентичность почерков обвиняемого и лица, написавшего 13 писем с требованиями выплаты выкупа за похищенного ребёнка. Графологическая экспертиза считала бесспорным как совпадения в написании ряда букв (n, o, s, t, y), так и специфических орфографических ошибках («were» — вместо «where», «hte» — вместо «the» и прочих).

Фрагменты демонстрационного планшета, подготовленного экспертом-графологом обвинения, на которых демонстрируется идентичность написания слов «you» и «to» Ричардом Хауптманном и автором анонимных писем, содержавших требования выкупа за похищенного ребёнка Чарльза Линдберга.

в) Обнаружение денег, переданных кладбищенскому «Джону» в качестве выкупа за похищенного ребёнка. Не существовало никаких объективных свидетельств того, что обнаруженные в гараже Хауптманна 14 600 $ в золотых сертификатах действительно когда-либо передавались ему Изадором Срулем Фишем. Более того, не было никаких свидетельств того, что Фиш вообще когда-либо располагал подобной суммой денег.

г) Совокупность улик, связанных с особенностями лестницы, брошенной преступниками возле дома Линдбергов:

— изготовление «детали №16» из доски, взятой на чердаке дома, где проживала семья Хауптманнов;

— наличие следов на дереве, свидетельствующих о том, что они обрабатывались именно рубанком Хауптманна.

д) Косвенные улики:

— отсутствие alibi Хауптманна как на время похищения Линдберга-младшего, так и на время передачи выкупа за него месяц спустя;

— отсутствие объяснений довольно обеспеченной в материальном отношении жизни Хауптманна до ареста. Было известно, что он бросил работу плотником, стал на свои деньги играть на бирже, совершил несколько продолжительных поездок по стране вместе с женою, купил автомашину. В период 1932—34 г. доказанный доход Хауптманна от биржевых спекуляций не превысил 6 тыс. $, и эта сумма не покрывала всех его расходов за это время;

— Хауптманн совершал прежде преступление (как minimum одно), в котором проникал в окно второго этажа по лестнице;

— номер домашнего телефона Кондона, записанный на стене в квартире Хауптманна, подтверждал версию о том, что последний вступал с ним в контакт.

Эти улики не зря приведены здесь. Они определённым образом рассортированы; без этого их кажущееся обилие способно сильно исказить восприятие материала. Имеет смысл проанализировать весь тот набор свидетельств, который, по мнению обвинения, бесспорно разоблачал Хауптманна.

Несколько моментов представляются в высшей степени странными и явно не идущими к делу. Во-первых, это пресловутое опознание Линдбергом голоса Хауптманна. Утверждать, что всего по одному слову («Эй, доктор!») свидетель спустя 2,5 года опознал обвиняемого, по меньшей мере несерьёзно. Линдберг не слышал от кладбищенского «Джона» более ни одного слова, ведь все переговоры с ним вёл Кондон. И кажется очень странным, что Линдберг не постеснялся утверждать, будто опознал голос Хауптманна, а обвинение не побоялось опереться на такое весьма сомнительное заявление. Надо сказать, что столь же сомнительно выглядело и опознание обвиняемого Миллардом Уайтедом, соседом Линдбергов. В феврале 1932 г. он не разговаривал с подозрительным незнакомцем, не подходил к нему близко, не видел его машины и не запомнил индивидуальных особенностей его одежды. Ссылаться на опознание таким свидетелем — не совсем добросовестный приём обвинения.

Серьёзные подозрения в истинности вызывает обнаружение номера домашнего телефона Кондона на кухонной стене в квартире Хауптманнов. У арестованного и в самом деле была манера записывать телефонные номера на обоях возле телефонного аппарата. Но оставить против самого себя такую улику, причём не удосужиться уничтожить её на протяжении более чем двух лет — это прямо-таки верх безответственности. Но Хауптманн отнюдь не казался глупым или безответственным человеком. Но даже не это соображение было главным. Изюминка состояла в другом — похитители «ребёнка Линдберга» никогда не звонили Кондону домой! В 30-х годах 20-го столетия преступники уже знали о технической возможности быстрого определения адреса исходящего звонка (задача эта облегчалась тем, что автоматических телефонных станций большой ёмкости в те времена не существовало, и коммутация осуществлялась оператором вручную). Верхом глупости похитителя был бы звонок со своего домашнего телефона. Поэтому совершенно невозможно понять, для чего Ричард Хауптманн записал на кухонной стене номер телефона Кондона-Джефси

Следующим серьёзным моментом, заставлявшим усомниться в официальной полицейской версии, был тот факт, что «деталь №16» лестницы киднэпперов оказалась изготовлена из фрагмента чердачного перекрытия над квартирой Хауптманна. С одной стороны, это была очень сильная улика против обвиняемого, которую практически невозможно было парировать и как-то убедительно объяснить в безопасном для него смысле. Но с другой стороны, угадывалась какая-то абсурдность в действиях Хауптманна, если они и в самом деле были таковы, как их преподносила полиция. По версии следствия получалось, что в декабре 1931 г. обвиняемый получил разрешение на строительство гаража во дворе дома и завёз большое количество стройматериалов (в том числе и пиломатериалов), а буквально через месяц он взялся изготавливать лестницу для похищения и для этого принялся вытаскивать доски из чердачных перекрытий. Не существовало никаких разумных объяснений тому, для чего, имея под рукой необходимый материал, Хауптманн затеял возню на чердаке и фактически оставил там улики против самого себя. Которые — опять-таки! — не удосужился уничтожить за два с лишним года, миновавшие с той поры.

Несмотря на то, что прокуратура Нью-Джерси демонстрировала уверенность в своих силах, а её шеф давал прессе многозначительные интервью, нашлись люди, испытавшие сильные сомнения в правдивости официальной версии. Первым в длинном списке усомнившихся следует назвать знаменитого детектива Эллиса Паркера, известного под прозвищем «американский Шерлок Холмс».

Судьба этого человека до такой степени необычна, что о его жизненном пути следует рассказать особо. Тем более, что как станет ясно из последующих событий, отделить Элиса Паркера от подлинной истории расследования похищения Чарльза Линдберга-младшего совершенно невозможно.

Родился Эллис Говард Паркер (Ellis Howard Parker) 13 сентября 1871 года в штате Нью-Джерси и ни о каких подвигах на ниве борьбы с преступностью в молодые годы он даже не мечтал. Впрочем, об одуряющем и отупляющем фермерском труде молодой человек также не мечтал. Будучи человеком разносторонне одарённым Эллис без труда освоил с дюжину музыкальных инструментов, разумеется, не профессионально, а сугубо на любительском уровне, и зарабатывал деньги тапером. Играл на всём, что в американской глуши могло считаться музыкальным инструментом — на клавикорде, скрипке, мандолине, банджо, гитаре, всевозможных духовых инструментах и, само собой, на губной гармошке. Зарабатывал он не только музицированием в салунах и барах, но и работал на выезде, то есть по приглашению на дом. Во время такой вот подработки на выезде Элис был обворован, кто-то из гостей позарился на скрипку 27-летнего музыканта и, уезжая со свадьбы, прихватил инструмент с собой.

Наглая кража возмутила Эллиса и тот в сопровождении группы поддержки бросился на розыск вора. Ему удалось правильно «прочитать» следы на грунте и он довольно скоро нагнал вора. Тот сначал всё отрицал и даже пригрозил застрелить всякого, кто посмеет прикоснуться к его вещам, но Паркер вступил в переговоры и не только успокоил воришку, но и убедил того отдать скрипку. «Тебе понравилось, как я играл, верно? Но ведь ты всё равно так не сможешь!» — аргумент этот сразил нехорошего человека и тот признал правоту Эллиса.

История эта, произошедшая летом 1898 года, произвела сильное впечателние не только на вора, но и на спутников Эллиса. А чуть позже и на шерифа округа Барлингтон (Burlington), как раз затеявшего в то время создание в своей службе отряда детективов. Шериф не поленился отыскать музыканта, познакомиться и потолковать с ним. В результате этих переговоров Паркер в одночасье стал детективом в штатском — одним из двух в службе шерифа! — и обзавёлся служебным револьвером и латунной бляхой.

Тут-то всё и заверте…

О некоторых примечательных делах, к расследованию которых приложил руку этот незаурядный детектив, будет сказано чуть ниже, пока же опишем его жизненный путь в общих так сказать чертах. В 1901 году Эллис женился на 19-летней Коре Гилберсон (Cora E. Giberson) и их брак следует признать исключительно удачным. Судя по всему, Паркер искренне любил жену и приложил много сил к обустраиванию «семейного гнёздышка». На большом участке земли на окраине города Маунт-холли (Mount Holly), административном центре округа Барлингтон, детектив возвёл внушительный особняк на 15 комнат с различными надворными постройками — гаражом на 3 машины, конюшней, огромным погребом, похожим на подземелье, просторным сенным сараем. Это было настоящее поместье, которое можно было бы назвать «дворянским гнездом», если бы только речь не шла о Северной Америке, где дворянства не существовало в принципе. В последующие годы чета Паркеров обзавевалась детишками — в 1903 году родилась девочка Милдред Элизабет (Mildred Elizabeth Parker), в 1910 — сын Эллис Говард (Ellis Howard Parker Jr.), обычно называемый Эллисом-младшим, в 1915 — ещё одна дочь Лилиан (Lilyan P. Parker), а через 4 года, в 1919 году, младший сын Эдвард Стоукс (Edward Stokes Parker). Младшие дочь и сын прожили долгие жизни и умерли уже в XXI столетии, а вот в отношении старший детей судьба оказалась не столь милосердна — старшая дочь умерла в возрасте 47 лет, а Эллис-младший — в 54 года.

Слава к Эллису Паркеку пришла не сразу. Поначалу он никаких особенно сложных дел не раскрывал — в округе Берлингтон запутанные преступления были редки. Главное достоинство Паркера как сыщика заключалось в удивительном постоянстве успешного выполнения порученного задания. Причём неважно какого — кражи лошадей, карточного шулерства, умышленного убийства или побега из тюрьмы.

Если Эллис Паркер брался за дело — он завершал его успехом. Осечек почти не бывало.

В январе 1916 года из федеральной тюрьмы бежали опасные убийцы, которым, казалось, удалось кануть в небытие. Проходили день за днём, а ничего подозрительного, что можно было бы связать с беглыми преступниками не фиксировалось — никто не угонял автомобили, велосипеды, не воровал лошадей, не грабил магазин и даже одежду с бельевых верёвок никто не сдёргивал. У судебных маршалов, занимавшихся розыском беглецов, возникло даже подозрение, что негодяи попросту погибли и по весне, после схода снега, их бренные кости будут найдены где-нибудь в лесах или полях штата Нью-Джерси.

Тем не менее, ведомство судебных маршалов разослало по всем шерифствам Нью-Джерси уведомления об имевшем место происшествии. Дней через 10 или чуть более со времени побега у Эллиса Паркера во время его приезда в столицу штата Трентон кто-то из коллег-«законников» поинтересовался, что тот думает о неуловимых беглецах и их странном побеге в зимнюю пору, явно неподходящую для столь экстремальных затей? Паркер ответил, что ничего не думает, поскольку их розыск — это юрисдикция службы маршалов, но если ему дадут почитать что-то кроме обычной ориентировки, то возможно подумает.

Начальнику отряда детективов предоставили для ознакомления справки из тюрьмы, обвинительные заключения из судов и выпивски из реестров службы переписи населения с перечислением родственников разыскиваемых преступников и мест их проживания. Предоставили и кое-какие иные документы, запрошенные Эллисом, в частности, сводки о правонарушениях по всему штату и справки служб безопасности железных дорог об инцидентах. Паркер почитал эти документы, посмотрел внимательно на карту Нью-Джерси — всё это заняло час или, может быть, два — после чего указал на карте места, где имело бы смысл выставить засады. Мест таких оказалось не очень много, может быть, с десяток, может — дюжина.

В общем, задача представлялась весьма посильной и полиция штата сразу же разослала по телеграфу рекомендации разместить в указанных местах засады, поскольку там в ближайшее время возможно появление одного, либо обоих беглецов. Минули сутки и 16 января 1916 года в одну из засад на лесной дороге между небольшими городками Кольерс-миллс и Лейкерс угодил Джозеф Томас, один из бежавших убийц.

Эта результативность удивила даже видавших виды судебных маршалов. Они полторы недели читали те же самые документы, смотрели в те же самые карты и никакого толка! А ведь ловля сбежавших угловников — это одна из важнейших задач их ведомства, можно сказать — это их хлеб… Как начальнику детективов из какого-то Богом забытого округа удалось то, с чем не справились профессионалы?!

Эллис Паркер объяснил ход своих рассуждений — он, кстати, никогда не делал из этого тайны — и логика его оказалась довольно проста и даже очевидна. Паркер предположил, что преступники не зря бежали зимой — в условиях низких температур и короткого светового дня — они с самого начала хотели использовать неблагоприятную погоду в своих интересах. Они не ставили перед собой задачу быстро покинуть район бегства, а потому не угоняли автомашины и не влезали в грузовые поезда. Они намеревались переждать активные поиски в укромном месте и только после этого начинать движение каждый к своей цели, перемещаясь вне дорог и преимущественно в тёмное время суток. Пойманный преступник Джозеф Томас имел в Нью-Джерси большое количество родственников — более 15 человек — и с кем-то из них он явно планировал вступить в контакт, но не сразу и не с ближайшими. Кстати, ближайшая родня беглецов находилась под плотным контролем и рядом с местами их проживания дежурили патрули, но к ним беглецы приблизиться даже не пытались.

Поэтому Паркер предложил ждать появления преступников возле домов не очень близкой родни и указал места, где лучше ставить засады. Джозеф Томас шёл к дому двоюродной сестры, которая проживала возле городка Айквуд, и для этого ему следовало миновать лес между Кольерс-милс и Лейкерс — там-то его и повязали. Как видим, всё просто, когда объяснено!

Этот пример замечательно демонстрирует как аналитические способности Эллиса Паркера, так и присущее ему понимание человеческой психологии, иначе говоря — способность проникать в глубины мышления оппонента и предсказывать его поведение. Эти удивительные качества начальник детективов округа Берлингтон демонстрировал не раз.

Прекрасной иллюстрацией отмеченных качеств Эллиса может служить инцидент, произошедший 30 сентября 1919 года. Тогда чернокожий грабитель напал на Мэри Нотсли (Mary Notsey), 31-летнюю женщину, подменившую буквально на полчаса мужа, работавшего продавцом в оружейном магазине «Мерчант райфл» («Merchant-rifle») в городке Маунт-холли (Мount Holly), том самом, рядом с которым проживал Паркер. Грабитель, угрожая ножом, завладел кассой, двумя автоматическими пистолетами и большим количеством патронов. Хотя женщина не пострадала, сам факт нападения чернокожего грабителя вызвал взрыв эмоций местных жителей.

В течение нескольких часов собралась толпа численностью до 500 неравнодушных американцев — все они жаждали «суда Линча» как высшего выражения «демократии прямого действия». Шериф опасался толпы вооружённых головорезов больше, чем негра-разбойника. Эллису Паркеру было поручено отыскать и обезвредить чернокожего грабителя до того, как это сделают линчеватели. Детективу удалось установить личность преступника — это был 23-летний Джеймс Уайтинг (James Whiting), который, отрываясь от преследователей, скрылся в обширном болоте, из которого вытекала небльшая речушка под названием Ранконас-грик (Rancocas creek).

Шериф с небольшой группой помощников прибыл к болоту и остановился, не зная, что предпринять. Идти вглубь зелёного массива было очень опасно — меткий стрелок, ведя огонь из укрытия, мог перестрелять всех преследователей. Ситуацию спасла находчивость Эллиса Паркера — тот предложил шерифу поджечь кустарник и пообещать Уайтингу в случае его сдачи честный суд и сохранение жизни.

Так и сделали! Люди шерифа пригнали в болоту цистерну с бензином и подожгли растительность. Когда густой дым стал наползать на болота, Паркер сел на лошадь и по гати двинулся вглубь. Сжимая в руках рупор, он стал громко говорить, обращаясь к беглецу, убеждая того сдаться без сопротивления. Паркер называл себя и гарантировал Уайтингу спасение от линчевателей. В те минуты Эллис серьёзно рисковал получить пулю от отчаявшегося грабителя, оданко, чернокожий бандит доверился ему и сдал оружие. Паркер в свою очередь сдержал обещание и доставил Уайтинга в тюрьму целым и невредимым.

Однако настоящая слава пришла к Эллису именно в силу его блестящих успехов на ниве расследования запутанных преступлений, а вовсе не из-за умения читать следы, поджигать болота или устраивать засады на сбежавших тюремных сидельцев. Хорошим примером того, как Эллис работал над «глухарями», то есть бесперспективными делами, может служить расследование убийства сержанта Майкла Грегора (Michael Gregor), проходившего в 1921 году воинскую службу в роте снабжения 16-го пехотного полка в местечке Кэмп-Дикс (Camp Dix).

Сержант пропал без вести 9 сентября того года, а его скелетированные останки были обнаружены в лесу 3 декабря. Состояние их было таково, что опознание по внешним признакам было невозможным. Останки идентифицировали по ключам, найденным подле. Сотрудники Отдела уголовных расследований Армии США опросили сослуживцев пропавшего без вести военнослужащего и были вынуждены признать, что не в силах не только назвать виновного, но даже реконструировать обстоятельства случившегося. Тогда военное командование обратилось за помощью к Эллису Паркеру, уже широко известному к тому времени мастеру разгадывания криминальных головоломок.

Хотя расследование преступлений в Вооружённых силах США выходило за рамки его юрисдикции, Эллис приехал в Кэмп-Дикс и поговорил с большим количеством сослуживцев Грегора и прочитал протоколы допросов, проведённых военными детективами. Он установил обстоятельства службы убитого, наличие конфликта в воинском коллективе и не только назвал имя и фамилию убийцы, но и в деталях рассказал как было совершено преступление. Убийца похитил Грегора и вывез его далеко в лес на служебном автомобиле, где и расправился, причём от начала до конца он действовал в одиночку. Преступника никто не видел, он ни с кем в сговор не вступал, опасаясь предательства, а кроме того, этот человек был уверен, не оставил изобличающих улик. Когда Паркер в ходе личного разговора назвал его убийцей, тот яростно всё отрицал, уверенный в том, что его вину доказать невозможно.

Тем не менее Паркер настаивал, что убийца назван верно и впоследствии тот полностью признал вину и в деталях рассказал о преступлении. Кода же Паркера спросили о том, какого рода соображения побудили его назвать убийцей именно того, кого он назвал, а не любого иного военнослужащего из числа сослуживцев Грегора, детектив объяснил, что самым подозрительным и вместе с тем убедительным доводом стало наличие у этого человека alibi. Звучит парадоксально, правда? Спустя несколько месяцев со времени исчезновения сержанта практически никто из его сослуживцев не мог представить надёжного alibi, а вот у убийцы оно отыскалось моментально и притом на первый взгляд казалось убедительным. Этот человек явно готовился к возможным расспросам и эта подготовленность лучше любой улики свидетельствовала о его виновности.

Ещё более выразительно таланты Эллиса Паркера проявились в другом сенсационном расследовании — речь идёт о поисках убийцы известного циркового актёра и бизнесмена «Могучего Джона» Бруннена («Honest John» Brunen). Мимо неё пройти невозможно, история эта на самом деле заслуживает отдельного подробного рассказа, что невозможно в рамках настоящего повествования, поэтому автору придётся ограничиться самым общим изложением событий. Итак, 47-летний «Могучий Джон» был убит единственным выстрелом через окно в 19:30 10 марта 1922 года. Потерпевший сидел в кресле в гостиной собственного дома под №508 по Нью-Джерси авеню в городе Риверсайде, округ Барлингтон (Burlington). Брунен располагался спиной к окну, держал в руках газету и не видел стрелявшего.

Фотография из газеты с рассказом о проводимом Эллисом Паркером расследовании убийства «Могучего Джона» Брунена. На снимке можно видеть самого детектива, а на врезке — убитого владельца цирка.

Выстрел услышала жена Дорис, сбежавшая со второго этажа и обнаружившая истекавшего кровью мужа, она же вызвала по телефону врача и полицию.

Месяцем ранее, если точнее, то 2 февраля 1922 года, схожим образом — выстрелом в спину через окно — был убит приятель Бруннена, друг его дества, известный актёр и режиссёр Уилльям Тейлор (William D. Taylor). Этот человек снялся в 27 фильмах и являлся режиссёром ещё 59, вообще же, он был довольно известен в те годы. Преступление произошло в Лос-Анджелесе за тысячи километров от Риверсайда и выглядело безмотивным. Тейлор сидел на стуле у барной стойки в собственном бунгало на территории роскошного жилого комплекса «Alvarado Court Apartments», занимавшего квартал 404-В по Саус-Альворадо стрит. Прибежавшие соседи бросились к лежавшему телу актёра и принялись делать ему непрямой массаж сердца и искусственное дыхание и занимались этим делом до тех пор, пока не догадались перенести Тейлора с пола на диван — тогда лишь они увидели пулевое ранение в спине уже мёртвого человека.

Поэтому неудивительно, что первая версия, за отработку которой взялся Эллис Паркер — а город Риверсайд находился на территории его родного округ Барлингтон — оказалась связана с наличием у Джона Бруннена общего с Уилльямом Тейлором врага. Версия эта довольно быстро была отброшена — у друзей детства не было общих бизнес-интересов и никаких указаний на существование конфликта с одним и тем же опасным человеком найти не удалось.

Тогда следствие сосредоточилось на деловых проектах Бруннена и обстановки в управлявшимся им цироковм коллективе. Коллектив был большой, цирк много гастролировал, приносил хорошие деньги и, судя по всему, «Могучий Джон» был не только хорошим циркачём, но и отличным администратором. Надо сказать, что цирк, находившийся во владении и управлении Бруннена, не принадлежал ему изначально — он достался ему от жены Дорис, на которой Джон был женат вторым браком. Дорис в свою очередь унаследовала предприятие от отца, точнее, не весь цирк, а его половину. Второй половиной владел брат жены — звали того Гарри Мор (Harry Mohr) — но всё оперативное руководство хлопотным хозяйством осуществлял именно «Могучий Джон».

Изучение истории цирка и его работников привело Эллиса Паркера к любоытным открытиям. Оказалось, что в 1916 году «Могучий Джон» застрелил электрика Уилльяма Савицки (William Savitski). Последний во время препирательств с Брунненом ударил того коленом в пах и пустился наутёк, а «Могучий Джон» извлёк из широких штатнин дубликатом бесценного груза небольшой 5-зарядный револьвер да и выпустил все 5 пуль в спину обидчика. Суд оправдал Бруннена, сочтя случившееся необходимой обороной, хотя с точки зрения современных представлений 5 пуль в спину наверняка получили бы иную юридическую квалификацию.

Могли ли родственники или друзья убитого электрика свети счёты спустя 5 с лишком лет? Ответы на этот вопрос могли оказаться самыми разными, но убийством Савицкого перечень возможных мотивов расправы над Джоном Брунненом отнюдь не исчерпывался!

Хотя «Могучий Джон» был женат и женат во многих отношениях удачно, сие отнюдь не отменяло его весьма откровенный интерес к лицам противоположного пола. Среди работников цирка ходили пересуды, связанные с предполагаемым соблазнением Брунненом несовершеннолетней дочери укротителя тигров Уилльяма Паркстона (William Parkston). Паркстон, узнав о романе или предполагаемом романе дочери, пригрозил убить «Могучего Джона», а тот в свою очередь, уволил укротителя. Могла ли эта интрига спровоцировать расправу?

Но и это было ещё не всё! Эллис Паркер узнал о существовании ещё одного серьзного конфликта, потенциально чреватого жестокой местью. Дело заключалось в том, что буквально за 4 месяца до своей гибели «Могучий Джон «Бруннен очень крепко повздорил с неким билетным агентом Бенджамином Франклином (Ben Franklin). Брат Франклина работал в цирке на административной должности и был пойман на банальном воровстве. Бруннен и до этого ловил братца на подобного рода проделках, но прощал, однако в этот раз спуску не дал и привёл вора в суд. Бен Франклин вступился за братца, всячески защищал и даже обещал компенсировать украденное с лихвой, однако Бруннен остался непреклонен и вор отправился в тюрьму на 2 года. Бен Франклин крайне разгневался столь неучтивым поведением Бруннена и после вынесения приговора прямо на ступенях здания суда пригрозил «Могучему Джону» ужасной местью. Что это могла быть за месть, оставалось только догадываться.

Наконец, помимо перечисленных выше очевидных мотивов, существовали и кое-какие обстоятельства, указывавшие на возможную причастность к преступлению кого-то из числа близких Бруннену лиц.

При осмотре территории вокруг дома в светлое время суток Эллис Паркер обнаружил в мягком грунте следы маленьких ног — то ли детских, то ли женских. Клетка с попугаем, обычно находившаяся в гостиной, в которой был застрелен Бруннен, оказалась почему-то перенесена в другую комнату. Сторожевая собака, которую обычно в тёмное время суток выпускали гулять на придомовую территорию, почему-то не лаяла ни до выстрела, ни после — об этом заявили все соседи. Наконец, в банном халате Бруннена оказалось найдено его письмо, адресованное 17-летней дочери, в котором «Могучий Джон» признавался, что имеет основания беспокоиться о собственной безопасности, не доверяет жене и не расстаётся с пистолетом.

В общем-то, всё сходилось на Дорис, однако, не всё было столь однозначно, как казалось на первый взгляд. Жена «Могучего Джна», точнее, его вдова, довольно разумно объяснила все подозрительные моменты. Следы маленьких ног в ночь убийства действительно принадлежали ей — она выходила из дома, чтобы бросить корм птицам, содержавшимся в отдельно стоявшем птичнике. Клетку с попугаем из гостиной вынес сам «Могучий Джон», поскольку болтливый попугай мешал ему спокойно читать газеты. Кстати, наличие в комнате клетки с попугаем вряд ли как-то могло помешать убийце произвести выстрел из темноты через закрытое окно. Сторожевая собака не лаяла по той простой причине, что громкий выстрел мог банально её напугать — все люди, знакомые с дрессурой, знают, что даже крупных животных вроде лошадей, медведей или львов, надо особо приучать не бояться необычных громких звуков [выстрелов из огнестрельного оружия, взрыва петард и т.п.].

Даже изобличающему письму, найденному в халате покойного мужа, Дорис нашла логичное и правдоподобное объяснение. Она заявила, будто «Могучий Джон» сам готовил ей какую-то каверзу и дабы представить себя жертвой чьих-то происков заблаговременно написал тревожное письмо. Хорошо известно, что опытные манипуляторы всегда старюатся представить себя жертвой, а «Могучий Джон» по словам его вдовы, являлся искусным манипулятором.

Всё это звучало вполне разумно и убедительно, но помимо озвученной выше аргументации существовал ещё один веский довод, отводивший от вдовы подозрения в совершении убийства. Причём довод неотбиваемый! Дело заключалось в том, что окно, через которое был произведён фатальный выстрел, находилось на большой высоте и невысокая Дорис при всё желании не могла не только стрелять через него, но даже и заглянуть. И потом, когда и куда она успела бы спрятать оружие? Дорис сделала телефонный звонок о стрельбе в её мужа буквально через минуту или две после выстрела…

В общем, хотя вдова казалось женщиной неприятной и злобной, Эллис Паркер на первом этапе расследования вывел её из числа перспективных подозреваемых. Однако детектив изменил своё мнение после того, как узнал схватке, произошедшей между «Могучим Джном» и его женой в Рождественскую ночь 1921 года. Об этом в высшей степени любопытном инциденте Паркеру рассказала Хейзел Брунен, дочь застреленного владельца цирка. По словам девушку в праздничную ночь между супругами вышел острый конфликт, обусловленный тем, что Брунен принялся корить жену за её связь с актёрами из цирковой труппы. Дорис не стала молчать и ответила бранью. «Могучий Джон» отвесил ей оплеуху, а жёнушка извлекла из самого надёжного женского места револьвер. Завязалась рукопашная борьба за обладание оружием, в результате которой пистолет выстрелил и пуля попала Брунену в левую ногу. «Могучий Джон» обиделся и извлёк из самого надёжного мужского места свой собственный револьвер и произвёл выстрел. Пуля попала в торс благоверной, но ущерба практически не принесла, поскольку стальная пластина в корсете привела к рикошету.

После этой своеобразной дуэли супруги успокоились, обнялись и расцеловались, Дорис обработала рану мужа и забинтовала её. Через 2 дня Брунен на коронерских слушаниях заявил, что имело место саморанение, ставшее следствием неосторожной чистки револьвера. В общем, уголовное дело не было возбуждено и страсти до поры утихли.

Узнав о столь высоких отношениях супругов, Эллис Паркер понял, что поспешил исключить Дорис из числа подозреваемых. При этом казалось очевидным, что эта женщина не могла нажимать на спусковой крючок непосредственно — кто-то должен был это сделать вместо неё.

Паркер сосредоточился на Гарри Море, родном брате Дорис. Этот человек был заинтересован в том, чтобы вернуть контроль над бизнесом отца и имел возможность беззвучно подойти к дому — сторожевые собаки его узнавали и слушались. У Мора был дружок — некий Чарльз Пауэлл (Charles M. Powell), человек сильно пьющий и во всём зависимый от Мора — который после убийства «Могучего Джона» демонстрировал нескольким приятелям пачку денег.

Обдумав ситуацию, Эллис Паркер дал поручение своим детективам похитить Пауэлла и доставить его для допроса. Причём допрос должен был проводиться не в здании службы шерифа, а в доме Паркера в Маунт-холи. Там даже была оборудовавна специальная комната, во всём воспроизводившая обстановку тюремной камеры — с привинченной к полу мебелью, железной дверью, закрашенным оконным стеклом, забранным решёткой. Понятно, что похищение подозреваемого и его неофициальный допрос являлись грубейшим нарушением уголовного закона, но опытный сыщик считал, что взял правильный след и ради достижения благой цели на нарушение процедуры можно и нужно закрывать глаза. Надо сказать, что фокус с похищением подозреваемого Эллис проворачивал неоднократно, а потому Чарльз Пауэлл явился не первым и отнюдь не последним гостем в допросном подвале известного детектива.

Допрос бедолаги Пауэлла прошёл успешно. Тот рассказал, как Гарри Мор уговорил его убить «Могучего Джона» за вознаграждение в 1 тыс.$, как он поехал в Филадельфию и в ломбарде на 9-й стрит купил двухствольное охотничье ружьё. Однако из-за сильного тремора (дрожи в руках) он не мог стрелять из такого тяжёлого оружия. Пистолет же не годился, поскольку был слишком лёгок. В конце концов Пауэллу пришлось опять ехать в Филадельфию и покупать одноствольное ружьё, а потом учиться стрелять из него в лесу. Сначала Мор хотел, чтобы Пауэлл застрелил «Могучего Джона» при проезде последнего по лесной дороге, но алкоголик с дрожащими руками не смог прицелиться и пришлось изобретать другой вариант убийства.

В конце было решено стрелять через окно. Мор привёз Пауэлла к дому Брунена нв своей автомашине и пошёл вперёд. Он подозвал собак и увёл их прочь от дома, предоставив Пауэллу возможность спокойно прицелиться и выстрелить. Пауэлл признался в том, что убил «Могучего Джона» и заверил Эллиса Паркера в том, что готов повторить признание в суде.

Последующая проверка подтвердила соответствие истине показаний подозреваемого — он действительно покупал охотничье ружьё и винтовку в ломбардах и действительно практиковался в стрельбе в лесу.

В декабре 1922 года в Маунт-Холли открылся суд над Пауэллом, Мором и Дорис Брунен. Это было воистину душераздирающее зрелище, на которое стоило посмотреть — страсти там кипели, как борщ в скороварке! Жена Чарльза Пауэлла простодушно назвала его сумасшедшим, которому нельзя верить. А Дорис Брунен во время дачи показаний Хейзел Брунен, вскочила со своего места и стала кричать, что отправит падчерицу в ту самую канаву, из которой та вылезла. Судебный процесс подарил массу ярких впечатлений всем, кто за ним следил, и, говоря объективно, по его мотивам можно было бы поставить весьма яркую пьсу с неожиданными поворотами.

Слева: Дорис Брунен, вдова «Могучего Джона», инициатор его убийства и один из главных выгодоприобретателей [наряду с родным братом Гарри]. Дамочка не расставалась с револьвером и менее чем за три месяца на убийства мужа стреляла в него. ранив в ногу. Справа: Хейзнл Брунен, дочь убитого совладельца цирка. Это её Дорис во время судебного заседания пообещала отправить в самую канаву, из которой та вылезла.

Тем не менее, чуда не случилось и обвинительный вердикт состоялся. Правда, Дорис оказалась оправдана, но мужчинам повезло меньше — Гарри Мор был приговорён к пожизненному заключению в тюрьму, а Чарльз Пауэлл получил срок от 20 до 30 лет.

Но это был не конец истории! Совсем скоро состояние Пауэлла резко ухудшилось, что в условиях несвободы неудивительно. Он начал творить разного рода непотребства, свидетельствовавшие о душевном заболевании и в феврале его отправили в психиатрическую лечебницу. Там ему была диагностирована паранойя, и Гарри Мор, узнав об этом, сразу подал апелляцию на отмену приговора, мотивируя её тем, что стал жертвой оговора сумасшедшего.

Апелляция эта была отменена, но Мор продолжал бороться за освобождение, используя в качеств еодного из важнейших аргументов пребывание подельника в сумасшедшем доме. Сестра деятельно ему в этом помогала. В конце концов он вышел на свободу и по результатам переписи населения 1942 года известно, что Гарри и его сестра Дорис были живы и проживали в городе Ирвингтон, штат Нью-Джерси.

И пережили, между прочим, Эллиса Паркера, о чём в своём месте ещё будет сказано.

Фотография из зала суда. Дорис Брунен, поднявшись со своего места кричит падчерице, что отпрааит её в канаву…

Может возникнуть вопрос, для чего в очерке, посвящённом расследованию похищения Чарльза Линдберга-младшего такое внимание уделено личности шефа детективов службы шерифа округа Барлингтон? дело заключается в том, что манера Паркера вести расследования не вполне законными и даже прямо незаконными методами проявилась в «деле Линдберга» очень выпукло и на его завершающем этапе сыграла огромную роль.

И для того, чтобы читатель лучше понимал что представлял из себя этот необычный человек и почему он поступал именно так, как поступал, а не иначе, необходимо было рассказать как о самом Паркере, так и о его работе максимально подробно. По его собственному уверению, к середине 1930-х годов он расследовал более 300 тяжких преступлений, из которых 288 закончились изобличением виновных, в том числе разоблачил более 100 убийц, абсолютное большинство которых оказались приговорены к смертной казни.

Эллис Паркер

Как впоследствии вспоминал Паркер, он с самого начала следил за вознёй полковника Шварцкопфа, пытавшегося с апломбом отыскать предателя в близком окружении Чарльза Линдберга. После того, как правоохранительные органы вышли на Хауптманна, интерес знаменитого детектива к этому делу лишь усилился. Паркера чрезвычайно смутил факт обнаружения телефонного номера Кондона на кухонной стене в квартире Хауптманна. Прежде всего тем, что Хауптманну (если он действительно был преступником) этот телефон был вовсе не нужен. Телефонный номер был написан в легкодоступном месте, и эту запись мог оставить любой гость Хапутманна, скажем, тот же Изадор Сруль Фиш. Точно так же, без всяких затруднений телефонный номер мог написать и кто-то из полицейских, проводивших обыск.

В этом месте напрашивается маленькое, но необходимое отступление: в годы советской власти молодых следователей-стажёров опытные милицейские сыскари учили искать во время обысков «спасительный нож». Холодным оружием в те приснопамятные годы почитался клинок, выдерживавший на изгиб 5 кг; понятно, что в любом доме имелись кухонные ножи, подпадавшие под определение холодного оружия. Если во время обыска не удавалось отыскать изобличавших подозреваемого улик, то его надлежало арестовать за незаконное хранение ножа, являвшегося холодным оружием. Обвинение это было не особенно серьёзным и от него в любой момент можно было отказаться, поскольку и в милиции, и в прокуратуре понимали его надуманность. Тем не менее старожилы уголовного розыска прекрасно помнят золотое правило: если обыск провалился — ищи «спасительный» нож!) В данном случае роль такого «спасительного ножа», оказавшегося в нужное время в нужном месте, выполнила карандашная надпись на кухонной стене в квартире Хауптманна. Никаких веских доводов в пользу того, что надпись эту действительно сделал обвиняемый, прокуратура так и не представила.

Эллис Паркер заподозрил, что при помощи этой надписи на стене полиция просто-напросто «пристегнула» Хауптманна к делу, к которому тот на самом деле не имел никакого отношения.

Когда детектив стал собирать информацию о порядке производства в отношении Хауптманна тех или иных следственных действий, его удивление быстро переросло в негодование. Паркер выяснил, что ещё до официального опознания Хауптманна Кондоном, полиция устроила их «случайную» встречу! Мало того, что подобная встреча являлась грубейшим нарушением установленной законом процедуры опознания, так ещё выяснилось, что Кондон не узнал Хуаптманна!

Полицейские привезли Кондона в тюрьму, в которой содержался Хауптманн, и оставили в помещении, через которое проходили заключённые, возвращавшиеся с прогулки. Хауптманн в это время гулял по тюремному двору; предполагалось, что его поведут с прогулки, и Кондон получит возможность рассмотреть обвиняемого с близкого расстояния. Когда в помещение под конвоем завели человека в арестантской робе, Кондон не сдержал эмоций и кинулся наперерез с криком: «Ну что, вы не ждали встречи со мной в этом месте?!» Шокированный арестант отшатнулся, а детективы зашипели на Кондона в раздражении: «Куда Вы! Это не он!» Оказалось, что с прогулки вели совсем другого человека… Кондон на минуту сконфузился, но это не помешало ему через некоторое время заявить об уверенном опознании Хауптманна.

Эллис Паркер, разумеется, был прекрасно осведомлён о существовании подобных нечистоплотных полицейских приёмов. То, что полиция и прокуратура штата Нью-Джерси не погнушались в ходе досудебного следствия прибегнуть к такого рода низкопробным уловкам, внушало большую тревогу: желание властей рапортовать об успешном раскрытии «дела Линдберга» могло привести к обширной фальсификации следственных материалов и осуждению невиновного.

Вместе с тем Паркер прекрасно понимал, что опознание Кондоном обвиняемого отнюдь не является «гвоздём» прокуратуры. Самая главная улика обвинения — это «деталь N 16» лестницы похитителей, изготовленная из доски, взятой на чердаке над квартирой Хауптманна. В самом деле, как посторонние могли без ведома хозяев разбирать чердак у них над головой? Без ответа на этот вопрос было бессмысленно начинать борьбу с Дэвидом Виленцом.

Когда Эллис Паркер стал наводить справки о порядке проведения обыска в квартире Хауптманна, то стали выясняться удивительные подробности. Прежде всего, оказалось, что ФБР США, полиция Нью-Йорка и полиция Нью-Джерси проводили обыски неоднократно и разновременно. До того момента, как лейтенант Луис Борман сделал своё открытие на чердаке флигеля, были проведены в общей сложности… 19 (!) обысков. И никто ничего не видел (в том числе и на чердаке), пока находчивый лейтенант Борман не догадался приложить деталь лестницы на место половой доски. Эллис Паркер хорошо знал природу такой удивительной «догадливости». Её обычно демонстрируют полицейские в тех случаях, когда сами подбрасывают улики.

Чтобы проверить свои предположения, Паркер встретился с Эрастусом Хадсоном, независимым криминалистом, часто привлекавшимся полицией штата Нью-Джерси для трасологических и дактилоскопических экспертиз. Хадсон был тем человеком, который в марте 1932 г. первым изучал лестницу похитителей: снимал с неё отпечатки пальцев, обмерял, разбирал и тому подобное. Хадсон сообщил Паркеру, что пресловутая «деталь №16» в марте 1932 г. вовсе не имела 4-гранных отверстий. И вообще ни одна деталь лестницы не носила следов того, что её прежде использовали в другом изделии.

Эрастус Хадсон, независимый эксперт, привлекавшийся как органами следствия, так и адвокатами для проведения трасологических исследований и сличения отпечатков пальцев.

Помимо этого Паркер узнал от Хадсона о том, что полиция изготовила несколько копий лестницы, во всём идентичных оригиналу. Их использовали для разного рода натурных экспериментов. Хадсон выразил обеспокоенность по поводу того, что зачастую полиция Нью-Джерси допускала небрежное хранение вещдоков, и в настоящее время (то есть в 1935 г.) трудно гарантировать, что лестница, выдаваемая полицией за «лестницу похитителей», на самом деле таковой является.

Важные открытия, сделанные Эллисом Паркером, этим отнюдь не исчерпывались. Изучая рапорт о дактилоскопическом исследовании места преступления (детской комнаты в резиденции Линдбергов) детектив обратил внимание на то, что ни на одном предмете не оказалось отпечатков пальцев Энн Линдберг и Бетти Гоу. Но мать и няня обязательно должны были оставить следы своего пребывания в детской, тем более что обе утверждали, будто они тщательно обыскивали комнату в первые минуты после обнаружения исчезновения ребёнка! Это могло означать только одно: кто-то протирал мебель в комнате до приезда полиции. Кем и с какой целью это было сделано, оставалось только догадываться.

Не менее интригующим выглядело открытие, сделанное полицией при исследовании окна в детской комнате. Оно оказалось неисправным — поднимаемую раму невозможно было зафиксировать в крайнем верхнем положении, и она с шумом падала вниз. Кстати, это было единственное неисправное окно во всём доме. Преступник, если он действительно лез в окно, должен был непременно с шумом уронить раму и тем самым демаскировать себя. Но если этого не произошло, значит, либо он был кем-то предупреждён о неисправности, либо… он не пользовался окном. И первое, и второе предположение наводили на мысль о том, что к похищению ребёнка Линдберга причастен кто-то из домашних. На протяжении нескольких лет эта информация держалась в секрете, и лишь благодаря вмешательству Паркера полиция официально признала этот факт.

Детектив подверг критическому разбору ту версию событий вечера 1 марта 1932 г., которую уже почти три года неустанно повторял Чарльз Линдберг. Паркер прямо заявил, что похититель никогда бы не оставил конверт на подоконнике, откуда его могло сдуть сквозняком, а положил бы послание в детскую кроватку. Детектив считал, что у Линдберга не было никаких разумных причин бежать с заряженным ружьём в ночную тьму и слоняться там почти два часа (причем без фонаря!), не убедившись предварительно, что ребёнка в доме нет. Эллис Паркер обратил внимание на очень важное свидетельство, которое до той поры оставалось должным образом неоценённым: Энн Линдберг и Бетти Гоу, обыскавшие комнату сразу после исчезновения ребёнка, не помнили, лежал ли конверт на подоконнике. Зато они точно помнили, что конверт появился там после того, как в комнату зашёл на короткое время Чарльз Линдберг. Паркер утверждал, что не может поверить в то, чтобы отец, у которого украли сына, отказался от мысли прочитать послание преступников до момента появления полиции и оставил бы конверт нераспечатанным более двух часов!

Эллис Паркер сообщил о своих открытиях журналистам. Благодаря этому в некоторых американских изданиях появились публикации, выдержанные в весьма сочувственном обвиняемому тоне. Журнал «Нью-Йорк джорнэл» предложил на собственные средства нанять Хауптманну лучшего местного адвоката — Эдварда Рейлли (Edward J. Reilly). Это была хорошая реклама для издания, а для Хауптманна — непозволительная роскошь. Гонорар Рейлли обычно составлял десятки тыс. $, и обвиняемый не мог позволить себе пригласить такого защитника. Теперь же, когда оплату принимал на себя издательский дом, Хауптманн попросил Рейлли защищать его в суде. Гонорар адвоката должен был составить 25 тыс. $. Рейлли помогали адвокаты из Нью-Йорка — Флемингтон и Джек Лейк. Самым молодым в группе защитников Хауптманна был адвокат из Нью-Джерси С. Ллойд Фишер.

Группа защитников Ричарда Хауптманна. Слева направо: Ллойд Фишер, Джек Лейк, Эдвард Рейлли, Флемингтон

Процесс открылся 2 января 1935 г. Обвинение поддерживала группа прокуроров в составе нё руководителя Генерального прокурора штата Дэвида Виленца (David Wilentz) и его помощников Джозефа Ланигана (Joseph Lanigan), Хоека (Hauek), Ричарда Стоктона (Richard Stockton), Гарри Уолша (Harry A. Walsh) и Джорджа Ларджа (Georrge K. Large).

Председательствовал на процессе судья Тренчард.

3—4 января под присягой был допрошен Чарльз Линдберг. Он достаточно подробно описал, как провёл день 1 марта 1932 г., в том числе в точности восстановил свои перемещения по дому после 20.00. Линдберг признал, что между 21.00 и 21.30 находился в библиотеке, расположенной прямо под детской комнатой. Это было очень «неудобное» для свидетеля признание, поскольку получалось, что он фактически был ближе всех к месту преступления.

Судья Тренчард (кадр кинохроники).

Из расспроса Линдберга выяснилось, что ставни на окнах библиотеки не были закрыты, благодаря чему он мог бы без труда заметить приставленную к дому лестницу, если бы посмотрел в окно. Вместе с тем подобный рассказ невольно заставлял оценивать похитителя как человека бесшабашного до дури: в самом деле, какой разумный человек полез бы по лестнице наверх, будучи прекрасно освещён светом, падающим из окна первого этажа? В этой части рассказ Линдберга звучал, конечно же, недостоверно.

Как утверждал Линдберг, подозрительный звук, похожий то ли на стук деревянных деталей, то ли на хруст дерева, он слышал в интервале от 21:00 до 21:20, вероятно, ближе к его концу, то есть около 21:15. В тот момент он решил, что это упала корзина на кухне. Эта часть его показаний также оставляла впечатление неискренности, поскольку то место, где преступник должен был собирать лестницу, находилось в направлении диаметрально противоположном кухне. Да и дальность от кресла в гостиной до места сборки была немаленькая — порядка 30—35 футов [~10 метров]. Принимая во внимание закрытые окна и двери, сложно было поверить в возможность слышать описанный звук на таком удалении.

По утверждению Линдберга, лестница была брошена в нескольких метрах от дома, и её удалось быстро отыскать благодаря тому, что прибывший на место преступления начальник полиции Хоупвелла Уолш имел при себе фонарик. Очевидно, что в этой части заявление Линдберга вступало в явное противоречие с тем, как прежде описывали обнаружение лестницы сами полицейские (напомним, они утверждали, что к лестнице их отвёл сам Чарльз Линдберг и лестница находилась на удалении около 50 метров от дома).

Фотографирование в американских судах обычно запрещено, но иногда при рассмотрении особенно сенсационных случаев судьи закрывают глаза на нарушение традиций и позволяют репортёрам сделать несколько кадров во время перерывов между заседаниями. Это один из таких кадров, сделанный в самом конце перерыва. Участники процесса раскованны и непринуждённо общаются. Цифрами обозначены: 1 — Чарльз Линдберг, отец похищенного ребёнка, потерпевший; 2 — Норман Шварцкопф, начальник полиции штата Нью-Джерси; 3 — Эдвард Рейли, главный адвокат обвиняемого; 4 — Дэвид Виленц, Генеральный прокурор штата, главный обвинитель; 5 — советники защиты Эгберт Роузкранс (Egbert Rosecrans); 6 — Бруно Хауптманн, обвиняемый.

Показания Чарльза Линдберга были весьма пространны и растянулись на два дня. Именно в суде Линдберг неожиданно вспомнил, что в детской комнате якобы были обнаружены следы ног похитителя: один отпечаток ноги на подоконнике, другой на полу, между окном и детской кроваткой. Ботинки человека, оставившего эти следы, были испачканы жёлтой глиной; именно благодаря наличию этих отпечатков ног Линдберг понял, что преступник покинул комнату через окно.

Показание это в особенности было примечательно тем, что о следах ног в комнате не было никаких упоминаний в полицейском протоколе осмотра места преступления; никогда прежде отпечатки жёлтой глины не упоминались в газетных публикациях и интервью, которые представители следствия щедро раздавали журналистам. А кинохроника ФБР вообще запечатлела отпечатки босых ног неизвестного человека, удалявшегося от дома.

Допрос Чарльза Линдберга в суде растянулся на два дня. Эта фотография сделана во время перерыва, когда фотографам и кинооператорам разрешали осуществлять съёмку в зале заседаний.

Вне всякого сомнения, появление в рассказе Линдберга этой детали было вызвано тем, что Эллис Паркер подверг сомнению правдоподобность той версии событий, которую Линдберг прежде озвучивал. Явно с ведома допрашивавшего его министра юстиции Линдберг упомянул о следах ног в комнате, а Виленц сделал вид, будто ничего необычного не услышал. Благодаря рассказу об этих следах Линдберг смог более или менее внятно объяснить, для чего именно он побежал с ружьём на улицу.

Вместе с тем, заглаживая одни нестыковки, рассказ Линдберга порождал новые. Свидетель утверждал, что рассмотрел отпечаток ноги на подоконнике (причём был твердо уверен, что ботинок похитителя был испачкан именно глиной, а не землёй с газона под окном!), но при этом никак не мог вспомнить, лежал ли на подоконнике конверт. Легко понять, почему Линдберг не мог этого припомнить: потому что ему пришлось бы объяснять, как он мог оставить это письмо нераспечатанным, умчаться на улицу и там бегать под дождём более двух часов!

Читая показания Линдберга, нельзя отделаться от ощущения, что они очень шероховаты. Слова Линдберга не производят впечатления явной лжи, но содержат массу разного рода нестыковок, на которые обязательно должен был бы обратить внимание опытный адвокат. Вряд ли Рейлли сумел бы прямо в зале суда разоблачить Линдберга как лжеца, солгавшего под присягой, но продемонстрировать присяжным заседателям нелогичность, бессмысленность и прямую абсурдность многих действий и заявлений свидетеля адвокат был просто обязан.

Однако ничего этого не произошло. Защита Хауптманна подвергла Линдберга в высшей степени формальному допросу, фактически ни в чём не усомнившись и не задав по существу ни одного острого вопроса. Это выглядело очень странным. О странностях защиты Хауптманна нам ещё придется говорить отдельно, но сейчас следует отметить, что уже в тот момент у многих присутствовавших в зале суда возникло ощущение нелогичности происходящего. Адвокаты вели себя совсем не так, как от них ожидали. Уже в первые дни процесса Рейлли стал позволять себе «обед с виски», в результате чего после перерыва возвращался в зал явно нетрезвым. Он не только не вёл записей, но откровенно засыпал к концу заседаний. Флемингтон рассматривал стенографисток и присутствовавших в зале молодых женщин и позволял себе им подмигивать. Лишь один Ллойд Фишер выглядел серьёзным и подтянутым. Поведение адвокатов казалось до такой степени легкомысленным, что журналисты даже заподозрили с их стороны некую игру, призванную усыпить бдительность противной стороны.

Надо сказать, что Рейлли многозначительно подыгрывал журналистским домыслам о предстоящей ловушке. Выходя как-то раз из здания суда, он нарочито громко проговорил: «Наш графолог камня на камне не оставит от обвинения», — и слова эти затем были на разные лады повторены в газетных репортажах.

Адвокаты защиты старательно создавали видимость мощной аналитической работы и существования неких очень хитрых ловушек, которые в своё время моментально опрокинут доводы обвинения и всё расставят по своим местам. Рейлли часто наклонялся к помощнику Флемингтону, которого знал много лет, и о чём-то с ним подолгу шептался — известно много таких фотографий. Проходя мимо толпы репортёров, адвокаты, якобы беседуя друг с другом, непременно допускали многозначительные фразы, явно рассчитанные на то, что их слова будут услышаны. Репортёры быстро поняли, что имеют дело с дешёвыми трюками, достойными театрального кружка в очень-очень-очень средней школе.

Объективности ради следует заметить, что было бы неверно утверждать, будто защита Хауптманна всё время оставалась безынициативна и совсем уж не пыталась делать акцент на неразумных поступках Линдберга и его помощника Кондона. Пыталась и порой не без успеха! При допросах важнейших свидетелей обвинения главный адвокат Рейлли откровенно указывал на дурную репутацию Кондона, на широко известные странности его поведения и то, что этот человек, вообще-то говоря, доверия совсем не заслуживал. Эти нападки стороной обвинения поначалу игнорировались, затем стали вяло парироваться. Обычно такое парирование сводилось к невнятным репликам, типа, то, о чём вы говорите, отношения к делу не имеет [или нечто в таком духе].

Однако в какой-то момент адвокат Рейлли до такой степени вывел из себя главного обвинителя Виленца, что тот не выдержал, прервал защитника и громко, с пафосом произнёс несколько выспренных фраз, из которых можно было заключить, что Джон Кондон — честный человек, патриот своей родины и притом совершенно бесстрашный. Рейлли моментально воспользовался моментом и поднял генерального прокурора на смех. Защитник замахал руками и закричал: «Подождите, подождите, к чему эта траурная речь?! Мистер Кондон ещё не умер!»

Зал взорвался дружным хохотом и судье пришлось призывать к порядку стуком молоточка. Рейлли, в общем-то, был не лишён известного обаяния, лоска и солидности, но этого всё же не хватало для убедительного опровержения аргументации обвинения.

Не подлежит сомнению тот факт, что показания свидетелей обвинения были тщательно отрепетированы до суда. Всякие сомнения в этом (если они у кого-то ещё оставались) исчезли после допроса под присягой медсестры Бетти Гоу. В своих показаниях она вступила в явное противоречие с той информацией, которую первоначально сообщили следователям Чарльз и Энн Линдберги. Напомним, что вплоть до обнаружения детского трупа 12 мая 1932 г. считалось, что похищенный ребёнок имел рост 29 дюймов (72,5 см) и весил от 27 до 30 фунтов (то есть до 12 кг). Именно такого ребёнка искала полиция, в чём убеждает его описание, представленное на полицейском плакате, отпечатанном 11 марта 1932 г.

Увеличенный фрагмент полицейского плаката, приведённого в настоящем очерке ранее. Хорошо видны указания роста и веса исчезнувшего ребёнка, цвет его волос и глаз.

Надо сказать, что помимо родителей, описание ребёнка в марте 1932 г. дали и педиатр Филип ван Инген, и сама Бетти Гоу. И все сходились в том, что Линдберг-младший имел именно тот рост, который был указан в полицейской ориентировке.

Однако в суде Бетти Гоу вдруг заговорила о том, что Линдберг-младший имел рост… 33 дюйма, то есть был на 10 см выше, нежели это считалось прежде! Для 20-месячного ребёнка разница в росте 10 см очень велика, и трудно представить, как свидетели могли до такой степени ошибаться. Виленц, проводивший допрос Бетти Гоу, сделал вид, что ничего странного не услышал. Подобное спокойствие объяснить можно очень просто: обвинение готовилось заслушать судебно-медицинскую экспертизу, для придания убедительности которой следовало пресечь все сомнения в том, что найденный труп ребёнка действительно является телом Линдберга-младшего. Поэтому надлежало сказать, что похищенный ребёнок имел как раз тот рост, который был зафиксирован в акте аутопсии, то есть именно 33 дюйма!

Защита проявила полную индифферентность в отношении этого явного манипулирования цифрами. Адвокаты Хауптманна имели прекрасную возможность использовать сложившуюся ситуацию в своих интересах: продемонстрировать присяжным полицейский плакат, добиться от Бетти Гоу признания в лжесвидетельстве (поскольку было ясно, что она говорила неправду либо в марте 1932 г., либо в суде), указать на недобросовестность действий прокуратуры… Ничего этого сделано не было.

Бетти Гоу.

Вместо этого защита начала совершенно бессмысленные препирательства, призванные доказать, что друг Бетти Гоу — некий матрос торгового флота Ред Джонсон — имел возможность помочь преступникам в похищении, сообщив им описание дома и расположение мебели в комнате младенца. Версии в отношении Реда Джонсона полиция отработала еще весной-летом 1932 г. и ничего изобличающего этого человека найдено тогда не было. На момент суда Джонсон жил в Дании, и никто даже не предполагал вызывать его для дачи показаний. То, как Рейлли принялся «уличать» Джонсона, уместно охарактеризовать русской пословицей «наводить тень на плетень». В результате никаких по-настоящему острых вопросов медсестре задано не было, словоговорение адвокатов оказалось совершенно бесцельным и беспомощным, а Бетти Гоу (с немалым, должно быть, облегчением) покинула свидетельское место и наблюдала дальнейший ход процесса как простой зритель из зала.

Безусловно, очень важным был допрос обвиняемого. Процедура эта растянулась на два дня — 24 и 25 января 1935 г. — причем один только допрос его государственным обвинителем занял 11 часов. Безусловно, это были очень тяжёлые для Хауптманна часы.

Пожалуй, в первый и в последний раз на всём протяжении судебного марафона обвиняемый получил возможность говорить о себе сам, причём так, что его рассказ был услышан многими. И очень скоро выяснилось, что Хауптманн отнюдь не такой закоренелый негодяй-громила, каким его на протяжении трёх месяцев рисовала прокуратура.

Обвиняемый подробно рассказал о своей жизни, в том числе и о том, почему попытался совершить хищение весной 1919 г. в г. Бетюне, о своём нищенском прозябании в голодной и ограбленной репарациями Германии, о неудачной попытке отправиться в Америку без билета и, наконец, о том, как с 16 $ в кармане он в ноябре 1923 г. всё же достиг желанной цели. Обвиняемый очень подробно, но вместе с тем с достоинством, рассказал об обстоятельствах своего пребывания в США, заработках, времяпровождении и прочем. Доходам и расходам четы Хауптманнов в суде, вообще, было уделено очень большое внимание. Обвинение не смогло опровергнуть тот факт, что Хауптманны в материальном отношении далеко не бедствовали: муж и жена имели раздельные счета в банках, и к 1930 г. они располагали сбережениями в сумме 4,5 тыс. $. При суммарных доходах около 80 $ в неделю они тратили на повседневные нужды лишь около 13—15 $; остальное шло в накопление. Весной 1931 г. они купили новый 4-дверный «додж», на котором проехали всю страну от Нью-Йорка до Калифорнии, а на обратном пути заехали во Флориду. Таким образом миф прокуратуры о том, что Хауптманн разбогател уже после получения выкупа от полковника Линдберга, благополучно лопнул в зале суда.

Лопнул в суде и другой «мыльный пузырь», так называемое «опознание» обвиняемого Силией Барр. Напомним, эта билетёрша из кинотеатра заявляла, что получила 5-долларовый сертификат, чей номер был внесён в список Линдберга, именно от Хауптманна. Она успешно опознала обвиняемого, и её заявление фигурировало в списке прочих улик, разоблачавших Хауптманна. Опознание Силии Барр было особенно важно для обвинения тем, что она получила сертификат 26 ноября 1933 г., то есть ещё до того момента, когда Хауптманн, по его словам, принял на хранение сертификаты от Изадора Сруля Фиша (напомним, это произошло в декабре 1933 г., а сам Фиш умер в апреле 1934 г. в г. Лейпциге). Но в суде выяснилось, что 26 ноября 1933 г. Хауптманн не был в кинотеатре и не встречался с Силией Барр, поскольку в этот день он в кругу друзей отмечал свой день рождения и находился от кинотеатра на расстоянии более 60 км!

Бруно Ричард Хауптманн на свидетельском месте даёт показания в собственную защиту.

Уверенно и последовательно доказывал обвиняемый и невозможность получения им денег на кладбище Святого Раймонда 2 апреля 1932 г. Обвинение, напомним, утверждало, что Хауптманн не имеет alibi на все дни, связанные с похищением ребёнка (то есть 1 марта 1932 г.) и встречами с Кондоном (12 марта и 2 апреля 1932 г.). Однако в суде обвиняемый в деталях восстановил события 2 апреля 1932 г.

Эта суббота оказалась памятной для него потому, что тогда он в последний раз работал в здании «Мажестик-апартментс», где стеклил окна. Нарядчик на работу обманул его при расчёте оплаты, заявив, что заплатит 80 $ вместо обещанных ранее 100 $, и Хауптманн с ним в тот день поругался. Закончив работу в 17:00, Хауптманн проехал от станции метро «Парк Бронкс» до станции «Уайт плейнс», от которой прошёл до дома пешком (а это 7 кварталов). Дома он был около 18:00, а через час к нему в гости пришёл друг по фамилии Клоеппенбург, с которым Хауптманн имел обыкновение играть дуэтом на гитаре и мандолине. Клоеппенбург пробыл в доме Хауптманнов до 23 часов. Понятно, что если обвиняемый с 19:00 до 23:00 играл на мандолине у себя дома, то он никак не мог быть в то же время на кладбище Святого Раймонда.

Ханс Клоеппенбург настаивал на том, что Бруно Хауптманн никак не мог получать деньги на кладбище Св. Раймонда 2 апреля 1932 года, поскольку вечером того дня они вместе репетировали музыкальную пьесу на квартире Бруно. Ещё до суда Клоеппенбург рассказал репортёрам о том, что эти показания полиция долгое время игнорировала и лишь его обращение к адвокатам Хаутманна побудило следствие надлежащим образом их зафиксировать.

Довольно убедительно Хауптманн сумел объяснить и факт опознания его Джоном Кондоном. Оба они — жители Бронкса — ходили в один и тот же спортивный клуб; Хауптманн занимался греблей, а Кондон — играл в крикет. Возможность их встречи нельзя было исключать, и хотя они не были знакомы, вполне можно было допустить, что друг друга они в клубе всё же видели. Хауптманн предположил, что Кондон на официальном опознании принял его за «кладбищенского Джона» именно потому, что встречал его прежде в спортивном клубе и разновременные воспоминания наложились друг на друга.

Подобная версия с одной стороны выглядела весьма правдоподобной, а с другой — щадящей в отношении Кондона. Хауптманн не пытался дискредитировать опасного свидетеля обвинением в его сознательной недобросовестности (хотя, в общем-то, имел на то право), а напротив, предоставлял ему лазейку отречься в будущем от своих слов, не боясь повредить репутации. В психологическом отношении это был правильный шаг.

Вообще, обвиняемый весьма благоразумно воздержался от каких-либо недружелюбных выпадов в адрес недобросовестных свидетелей (упоминавшейся уже Силии Барр, Кондона, Линдберга). Если бы Хауптманн отпустил в адрес этих людей несколько уничижительных или саркастических замечаний, это было бы по-человечески вполне понятно, хотя и произвело бы на присяжных заседателей неблагоприятное впечатление. Поэтому Хауптманн был в своих выражениях чрезвычайно корректен.

Нельзя не признать, что Хауптманн в суде придерживался очень разумной и точно выверенной линии поведения.

Он предложил изучить в суде его приходно-расходные книги, чтобы присяжные заседатели убедились в его вполне достаточной материальной обеспеченности. Примечательно, что министр юстиции Виленц отказался рассматривать это предложение по существу, заявив, что бухгалтеры прокуратуры уже изучали эти документы…

Некоторые журналисты, присутствовавшие в зале суда, остались разочарованы поведением Ричарда Хауптманна, проявленной им сдержанностью и корректностью. В части газетных публикаций его поведение называлось «жалким», а то, как обвиняемый отвечал на вопросы Виленца, было сочтено «заискиванием», но стенограмма допроса Хауптманна производит совсем другое впечатление. Хауптманн действительно не закатывал в суде скандалов и истерик, он держался очень достойно и, думается, был даже симпатичен. Поэтому те журналисты, которые ожидали скандальной сенсации, почувствовали себя обманутыми в своих надеждах.

Именно ко времени допроса обвиняемого относится предложение министра юстиции Виленца, сделанное адвокатам Хауптманна. Виленц предложил не добиваться вынесения обвиняемому смертного приговора в обмен на признание им своей вины в похищении «ребёнка Линдберга». Хауптманн с негодованием отверг предложение обвинителя.

Выступление защиты 25 января 1936 года. Адвокат Джек Лейк демонстрирует присяжным заседателям то место, где якобы находилась доска, использованная при изготовлении лестницы, и объясняет, что в ней не могло быть 4 отверстия для гвоздей. Во время обыска их и не было! Они появились позже, когда полиция принялась доказывать происхождение «детали №16» из настила пола гаража.

Кстати, эта попытка сговора косвенно указывает на неудовлетворённость обвинения результатом допроса обвиняемого. Эффектно «расколоть» Хауптманна на глазах присяжных у Виленца не получилось, уличить во лжи — тоже. Именно для того, чтобы нейтрализовать то благоприятное впечатление, которое, видимо, произвёл на присяжных обвиняемый, Виленц и решился предложить сговор. Но не вышло…

Между тем к концу января Хауптманн стал испытывать всё большее разочарование в своих защитниках. Жене, посещавшей его всё время, пока длился суд, он сетовал на то, что фактически не может даже обстоятельно поговорить с ними. С Рейлли и Флемингтоном обвиняемый встречался только в зале суда, на все его предложения повидаться «с глазу на глаз», дабы обсудить стратегию защиты, они отвечали отказом ввиду недостатка времени. Лишь Ллойд Фишер периодически встречался с Хауптманном вне стен зала суда, но адвокат признавался, что никак не может влиять на поведение своих нью-йоркских коллег.

Анна Хауптманн, супруга обвиняемого, присутствовала на судебном процессе и регулярно встречалась с мужем в тюрьме. Впоследствии — в радиопередачах и многочисленных интервью — она поведала массу любопытных деталей о закулисных нюансах «процесса века».

Своего рода «моментом истины» для защиты, проверкой её профпригодности, явилось заслушивание в суде результатов аутопсии и проведённой на её основе судебно-медицинской экспертизы. Её представлял уже упоминавшийся в настоящем очерке главный патологоанатом графства Чарльз Х. Митчелл, тот самый, кто по причине болезни пальцев доверил держать скальпель шерифу Свейзи. Он весьма бодро рассказал о том, как был опознан труп ребёнка, найденный утром 12 мая 1932 г. поблизости от дороги в Хоупвелл, и при этом ни словом не обмолвился о тех вопиющих противоречиях, которые рождало подобное опознание. Если предполагать, что найденное тело действительно принадлежало ребёнку Линдберга, то в таком случае не заросшая парантральными костями теменная область служила бесспорным доказательством ненормальности развития Линдберга-младшего и явно уличала во лжи как Бетти Гоу, так и чету Линдбергов, утверждавших под присягой, что исчезнувший ребёнок был совершенно нормален. (Вопрос о нормальности похищенного ребёнка прямо задавался Бетти Гоу, Чарльзу и Энн Линдбергам при их допросе под присягой в суде, и все они утверждали, что никаких отклонений в развитии Линдберга-младшего не наблюдалось). Если же считать, что свидетели не лгали и похищенный ребёнок был действительно нормален и имел сросшиеся теменные кости, то это означало, что возле автотрассы Роуз-роад было найдено тело другого младенца. А стало быть, аутопсия Чарльза Х. Митчелла никуда не годится!

Опытный адвокат ни в коем случае не позволил бы обвинению протащить ту экспертизу, которую озвучивал Митчелл. Несовпадения роста найденного трупа и исчезнувшего «ребёнка Линдберга», никем не объяснённый дефект развития парантральных костей давали защите уникальный шанс оспорить опознание трупа и тем самым снять с Хауптманна все обвинения в убийстве. Ибо нельзя обвинять в убийстве, не доказав сам факт убийства! При отсутствии трупа сына Линдберга министр юстиции Виленц не мог поддерживать обвинение Хауптманна в его убийстве. Опираясь на эту правовую норму, опытный и принципиальный адвокат был бы способен за 10 минут разрушить всё обвинение на процессе.

Но ничего подобного не произошло. Адвокаты Хауптманна абсолютно индифферентно заслушали судебно-медицинскую экспертизу и не предприняли никаких попыток отвести от подзащитного обвинения. Когда Хауптманн увидел, что Рейлли признал экспертизу, его изумлению не было предела. Как вспоминала Анна Хауптманн, её муж написал гневную записку адвокатам, в которой потребовал объяснений происходящему. Это был, пожалуй, единственный случай на процессе, когда он потерял самообладание.

Хауптманн во время перерыва обращается к Рейлли (фотография носит следы довольно грубого ретуширования, фон позади головы Бруно искусственно осветлён для лучшей контрастности).

Встреча, на которой настаивал обвиняемый, состоялась. Рейлли, правда, на неё не явился, а прислал вместо себя Флемингтона. Последний общался с Хауптманном не более 1/4 часа, после чего, сославшись на необходимость «поработать со стенограммой», распрощался и покинул узника. Хауптманн был потрясён поведением адвокатов. Он заявил своей жене, что отныне не сомневается в существовании заговора, целью которого является его осуждение любой ценой. Встреча Хауптманна и Флемингтона была их единственной встречей с глазу на глаз за почти что полтора месяца (с конца декабря 1935 г. по середину февраля 1936 г.). После неё обвиняемый впал в жесточайшую депрессию, из которой до конца процесса уже не выходил.

Типичным образчиком работы Рейлли как адвоката явился вызов в суд некоего Сэма Стреппоне, которому надлежало дать благоприятные для Хауптманна показания. Суть заявления Стреппоне сводилась к тому, что он якобы видел 14 мая 1933 г. Изадора Сруля Фиша с картонной коробкой в руках, точно соответствовавшей описанию той тары, в которую Чарльз Линдберг упаковал выкуп за своего сына. Сэм Стреппоне был владельцем небольшой мастерской по ремонту радио- и электротоваров, и в эту-то мастерскую и приходил Фиш, отдавший в починку свой радиоприёмник.

По версии Рейлли получалось, что Изадор Фиш — настоящий похититель сына Линдберга — получил выкуп 2 апреля 1932 г. на кладбище Святого Раймонда и более года — вплоть до мая 1933 г. — разгуливал по Нью-Йорку с коробкой из-под денег! Это выглядело, конечно, полным бредом, но Рейлли с большой помпой преподносил показания своего свидетеля. Как нетрудно догадаться, затея с вызовом Стреппоне в суд закончилась полнейшим крахом. При перекрёстном допросе этого свидетеля, состоявшемся 6 февраля 1936 г., быстро выяснилось, что он неоднократно (более 5 раз!) заключался в сумасшедший дом, причём однажды находился в строгой изоляции более 3 месяцев. Стреппоне был замечен в преследовании женщин, что дало основания присяжным видеть в нём человека, лишённого строгих представлений о нравственности. В результате показания Сэма Стреппоне прозвучали недостоверно и легковесно, и этот свидетель ничем не смог помочь Хауптманну.

Таким образом, получалось, что Рейлли носился с разного рода вздорными свидетелями и гипотезами (вроде виновности упоминавшегося выше Реда Джонсона, друга Бетти Гоу), но при этом игнорировал очевидные соображения, которые можно было реально обратить в пользу его подзащитного.

Одним из интереснейших эпизодов судебного процесса над Бруно Хауптманном следует признать графологическую экспертизу анонимных посланий с требованиями выкупа, которые получали Чарльз Линдберг и Джон Кондон. Мнения экспертов-почерковедов были заслушаны судом 31 января и 1 февраля 1935 г.

О содержании заключения графологической экспертизы, подготовленной обвинением, было уже упомянуто выше. В суде выступил полицейский графолог Альберт Осборн, который весьма живо изложил основные тезисы экспертизы, подкрепив их демонстрацией красочных планшетов. Осборн заявил, что писавший письма явно стремился изменить почерк, однако специфические грамматические ошибки, а также уникальные особенности написания букв, не поддающиеся изменению, позволяют однозначно утверждать, что автором писем был «именно Хауптманн и никто другой». Эксперт обвинения был настолько убедителен, что Вриленд — графолог защиты — отказался выступать после Осборна, заявив, что полностью разделяет мнение последнего.

Казалось, обвинение может торжествовать. Но адвокаты после короткого совещания попросили суд заслушать второго эксперта защиты — Джона Трендли.

Появление этого человека вызвало немалое волнение обвинителей. И тому были все основания. За 40 лет работы консультантом-графологом Трендли дал заключения по 388 уголовным делам. Абсолютное большинство его заключений даже не оспаривались противниками, столь высок был авторитет специалиста. Лишь один раз за всё время работы Трендли допустил ошибку — в «деле Эдварда Олмера» в 1927 г. он перепутал подписи жены и мужа, что привело к ошибке в датировании документа. Было известно, что Трендли — великолепный имитатор почерков; благодаря своему умению изменять почерк он как-то раз очень изящно продемонстрировал некомпетентность полицейского графолога. Случилось это в 1905 г. во время судебного разбирательства о банковских махинациях Патрика Риса, подделывавшего банковские чеки. Тогда Трендли предложил графологу обвинения найти среди предложенных 6 образцов почерка те, которые принадлежали руке Риса. Графолог обвинения выбрал 3 образца и доказательно обосновал свой выбор; после этого Трендли признался, что все 6 образцов он написал собственноручно. К этому приему он впоследствии прибегал неоднократно; чтобы дезавуировать заявления оппонента, Трендли нередко предлагал ему отличить почерк обвиняемого от имитации, которую он — Трендли — был готов выполнить на глазах присяжных. Как нетрудно догадаться, графологи обвинения всегда отказывались от подобных предложений.

Поэтому когда Джон Трендли занял место для допросов в зале суда, прокурор Ланиган прежде всего постарался его дискредитировать. Он начал с того, что напомнил обстоятельства процессов по «делу Патрика Риса» и «делу Эдварда Олмера», затем рассказал присяжным о «деле Томассона», при рассмотрении которого Трендли изменил мнение прямо в зале суда. Подытожив сказанное, Ланиган назвал поведение Трендли «провокационным» и заявил, что не верит в компетентность эксперта; на основании этого прокурор потребовал отвода графолога защиты.

К чести Трендли надо сказать, что он совершенно спокойно воспринял все эти эскапады прокурора, на обращённые к нему вопросы отвечал невозмутимо и корректно, и в конечном итоге эта сдержанность произвела сильное впечатление на присутствовавших в зале. Судья отклонил ходатайство прокурора как необоснованное и постановил заслушать эксперта. А послушать было что!

Трендли заявил, что человек, писавший письма с требованиями выкупа, был на самом деле левшой. Преступник пытался это скрыть и намерение своё осуществил успешно (что косвенно свидетельствовало о его прекрасных навыках имитатора почерков), но в одном месте он допустил ошибку: в письме N 2 первые четыре строки преступник написал левой рукой, после чего переложил ручку в правую руку. Трендли продемонстрировал присяжным, как это было проделано, и объяснил, что такая замена руки была вызвана, очевидно, удобством написания, возможно, злоумышленник писал на краю стола или в каком-то ином неудобном месте.

Далее эксперт защиты согласился с полицейским графологом в той части, что ряд букв и элементов слов в текстах анонимных писем действительно выполнены в манере весьма схожей с манерой письма обвиняемого. Но при этом другие буквы были совершенно не похожи на то, как их писал Хауптманн. Например, из 39 букв «k», встречающихся в анонимках, ни одна не соответствовала манере её написания Хауптманном. То же можно было сказать и про буквы «a» и «s»; в письмах с требованиями выкупа ширина этих букв превышает высоту, в то время как у Хауптманна наоборот. Трендли насчитал в текстах анонимок более 300 букв «s», и ни одна из них не соответствовала манере письма Хауптманна! И объективности ради, обвинению следовало бы указать в своём заключении на существование не только совпадений, но и несовпадений почерков!

Трендли подчеркнул, что почерк Хауптманна нетруден для подделки, и заявил, что готов продемонстрировать, сколь просто такую подделку выполнить. Примечательно, что обвинение не стало с этим спорить и не попросило графолога сделать имитацию.

Далее Трендли коснулся пресловутых «специфических грамматических ошибок» Хауптманна. Напомним, что Осборн, эксперт обвинения, считал, будто преступник, написавший анонимки, был довольно безграмотен, и его ошибки в точности повторил Хапутманн во время контрольного диктанта в ходе следственного эксперимента. Трендли объяснил присяжным, как появились эти ошибки в тексте, написанном Хауптманном: полицейские обязали обвиняемого в точности записывать диктуемый текст и проговаривали ошибки по буквам, например, «h-t-e» вместо «the» и прочее. И обвиняемый, в точности выполняя команду следователя, разумеется, повторил на бумаге диктуемые ошибки. Старый и недостойный полицейский трюк! Трендли прямо назвал экспертизу Осборна «подтасовкой».

Нетрудно представить, в какой ярости пребывало обвинение после такого заключения!

Когда пришло время перекрёстного допроса, прокурор Ланиган буквально с цепи сорвался — эта идиома выглядит здесь весьма подходящей. С наивозможнейшим сарказмом Ланиган поинтересовался, какими именно документами пользовался для своей экспертизы Трендли и как долго он держал в своих руках подлинники анонимных писем? Скрытый подтекст этого вопроса станет понятен, если сказать, что графолог защиты практически всё время работал с фотокопиями писем и лишь накануне выступления в суде получил доступ к их оригиналам. Трендли не смутился и спокойно ответил, что оригиналы смог получить всего на 2 часа, и не без колкости заметил прокурору: «Вы же лично препятствовали мне в допуске к материалам расследования».

Обвинению не удалось подорвать то благоприятное впечатление, которое произвело на присутствующих заключение Трендли. Эксперт защиты был убедителен до такой степени, что его противники не высказали ни одного возражения по существу сделанных им выводов. Не подлежит сомнению, что указание на то, будто писавший анонимки был левшой, оказалось для Альберта Осборна полной неожиданностью; вместе с тем полицейский графолог не нашел в себе мужества оспорить это заключение Трендли. Тем самым он не только признал компетентность эксперта защиты, но и косвенно согласился с его выводами. Однако следует признать, что выступление Трендли было единственным светлым пятном на всём протяжении пятинедельного судебного процесса. Всё остальное выглядело для Хауптманна беспросветно.

В этом месте нельзя не сказать и о том, что в распоряжении защиты имелась ещё одна очень интересная графологическая экспертиза, которую провёл Джесси Пеллетро (Jessy W. Pelletreau), привлечённый к защите Ричарда Хауптманна ещё в декабре 1934 года. Родился Пеллетро в октябре 1892 года в семье потомков французского беженца-гугенота Элиаса Пеллетро, прибывшего в Северную Америку ещё аж в 1687 году, то есть почти за 90 лет до обретения колониями независимости, так что Джесси Пеллетро был американцем в большей степени, чем абсолютное большинство «настоящих американцев». Джесси по своему базовому образованию являлся гравёром, но будучи человеком разносторонних дарований, быстро вышел за узкие рамки профессии и увлёкся трасологией — новым в то время направлением криминалистики, которое можно назвать «наукой о следах». Он состоялся как эксперт-баллистик, делавший заключения о происхождении уникальных следов нарезов на оболочке пули от конкретного ствола огнестрельного оружия, а кроме того, показал себя как отличный эксперт-графолог. В последнем ему очень помогло образование гравёра, требовавшее работы с мощной оптикой и максимального внимания к мелочам.

Джесси Пеллетро подготовил очень интересное экспертное заключение, но… но защита Хауптманна отказалась представлять его суду. Сейчас нам очень сложно сказать, что именно побудило Рейлли поступить так, по-видимому, он посчитал заключение Трендли настолько успешным, что любое дополнение к сказанному им окажетсмя излишним.

Тем не менее, экспертное заключение Пеллетро впоследствии стало известно и в своём месте будет сказано несколько слов о том, как именно это произошло, а кроме того, нам придётся сказать несколько о содержании этой самой экспертизы.

Теперь же вернёмся к хронологии событий.

Заключительная речь главного адвоката, произнесённая 11 февраля 1935 г., была сумбурна и малопонятна. Рейлли попытался оговорить всех, а подобная тактика была, безусловно, непродуктивной в условиях данного процесса. Адвокат напал на Бетти Гоу и её друга Реда Джонсона, затем обвинил Кондона («никто никогда не видел, как Кондон получает письма, всегда Кондон один, всегда один. Что бы Кондон не делал, он это проделывал в одиночестве» и тому подобное), потом перескочил на Изадора Фиша и фактически, произнеся большую и долгую речь, умудрился ничего не сказать в защиту Хауптманна. Безусловно, уровень этой речи, степень проработанности фактического материала, были совершенно недостаточны для процесса подобного уровня сложности.

В период со 2 января по 13 февраля 1935 г. суд заседал в общей сложности 29 дней. В ходе процесса подверглись допросу 162 свидетеля — вне всяких сомнений, это был очень тяжёлый и напряженный суд! Тем не менее совещание жюри присяжных длилось всего 11,5 часов, что немного для такого сложного и далеко неоднозначного процесса. Вечером 13 февраля 1935 г., в среду, присяжные огласили вердикт: «Виновен» (7 членов жюри проголосовали «за», 5 — «против»). Судья Тренчард приговорил Бруно (Ричарда) Хауптманна к казни на электрическом стуле.

Первоначально казнь была назначена на 18 марта 1935 г.

Приговор вызвал бурю страстей в прессе. Хотя многие газеты и журналы приветствовали решение суда, значительное число публикаций расценивали приговор в отношении Хауптманна как «ошибочный», а сам суд характеризовали не иначе как «фарс». Немало нападок прессы оказалось направлено в адрес адвокатов. Рейлли, дабы спасти свою репутацию, помпезно объявил о своём отказе от гонорара в пользу Анны Хауптманн и учреждении общественного фонда для спасения осуждённого. Впрочем, фонд этот адвокат создать не успел: в конце февраля 1935 г. он попал в психиатрическую лечебницу с диагнозом «белая горячка». Надо сказать, что на адвокатской практике Рейлли проигранный им процесс поставил крест: в силу очевидных причин никто не хотел иметь дела с этим человеком.

Уже после вынесения смертного приговора редакция журнала «Ивнинг джорнэл» обратилась к Хауптманну с предложением описать историю похищения «ребёнка Линдберга». Предложенный гонорар был по тем временам колоссален: 90 тыс. $, достаточно сказать, что на эти деньги можно было купить 210 (!) новых автомашин «шевроле» в минимальной комплектации или 123 таких же новых машины с радиоприёмниками и кожаным салоном. Почувствуйте масштаб цен! Хауптманн отказался от предложения, заявив, что ему нечего написать — он не похищал ребёнка.

Большую работу по защите интересов осуждённого продолжал вести Эллис Паркер. Именно в 1935 г. он сформулировал так называемые «вопросы Эллиса Паркера», которые в сжатой и ёмкой форме выражали основные противоречия официального расследования похищения «ребёнка Линдберга». Ныне без цитирования этих вопросов не обходится ни одно мало-мальски серьёзное исследование, посвящённое данному преступлению.

Имеет смысл привести некоторые из «вопросов Эллиса Паркера» (следует подчеркнуть, что из 35 вопросов 20 относились к несообразностям результатов полицейского расследования и официальной версии вообще, а 15 касались поведения Чарльза Линдберга; в приводимом ниже списке процитированы не все вопросы Паркера, их порядок и перевод несколько отличаются от авторского варианта; сделано это для удобства их восприятия русскоязычными читателями):

— почему на лестнице нет ни одного отпечатка пальцев Хауптманна?

— почему не лаяла сторожевая собака Линдбергов, всегда очень настороженная к посторонним?

— почему Осборн, эксперт-почерковед, заявлял об идентичности почерков Хауптманна и похитителя, если сам же признал, что письма с требованиями выкупа написаны изменённым почерком?

— почему доктор Эрастус Хадсон заявлял, что в лестнице не было 4-гранных отверстий на момент её исследования при снятии отпечатков пальцев в марте 1932 г.?

— место на подоконнике для подброшенного письма выбрано похитителями крайне неблагоразумно. Настоящие похитители оставили бы конверт в детской кроватке. Ведь если бы сквозняк вынес письмо в окно, как бы преступники получили выкуп?

— как похититель узнал о повреждённом окне детской комнаты, если он не бывал прежде в доме? Между тем это было единственное окно в доме, которое нельзя было раскрыть и зафиксировать в поднятом положении…

— как мог настоящий похититель, знавший, что похищенный ребёнок мёртв и брошен в лесу, растянуть переговоры о выплате выкупа на месяц? Затягиванием переговоров он лишь увеличивал риск обнаружения трупа…

— где остальная часть разобранного чердачного пола над квартирой Хауптманнов?

— эксперт Коехлер после осуждения Хауптманна потребовал себе часть официально объявленной награды в 25 тыс. $. Базировалось ли исследование этого эксперта на действительных научных предпосылках или им двигала банальная корысть?

— как Луис Борман сумел обнаружить недостающую половицу во флигеле, занимаемом семьёй Хауптманнов, после 19 обысков?

— почему ребёнок был похищен в то время, когда никто ещё в доме не спал, люди активно перемещались по комнатам и огни были включены во всех помещениях первого этажа?

— если Бетти Гоу и Энн Линдберг действительно тщательно обыскивали комнату после исчезновения ребёнка, то почему полицейские эксперты не нашли не единого отпечатка пальцев женщин? Если кто-то протёр мебель и дверные ручки, то кто это сделал и зачем? («Возможно, собака это сделала», — шутливо ответил на этот вопрос сам Эллис Паркер);

— почему за одного из богатейших младенцев Америки назначен такой незначительный выкуп: 50 тыс. $?

— почему защита Хауптманна фактически скрывала информацию, которая могла бы пойти на пользу обвиняемому?

— что случилось с бухгалтерскими записями Хауптманна, и почему их не приобщили к вещественным доказательствам в суде?

— почему обвинение всячески избегало вопроса об идентичности почерка Хауптманна и почерка, которым было написано самое первое письмо с требованием выкупа (то, что оказалось оставлено на подоконнике)?

— если Хауптманн настоящий похититель, то почему он отверг предложение журнала «Ивнинг джорнэл» и не согласился описать историю преступления за огромный гонорар? В любом случае его жена получила бы в своё распоряжение сумму, достаточную для безбедного существования и воспитания в достатке их общего с Бруно Хауптманном сына…

— если Хауптманн настоящий преступник, то почему он не воспользовался выгодным для него предложением Виленца, который обещал не требовать смертной казни в обмен на признание вины?

— почему Чарльз Линдберг на протяжении более 2 часов не вскрывал конверт похитителей, оставленный на подоконнике? От информации, содержавшейся в этом конверте, зависела судьба его сына, и странно, что Линдберг в такую минуту оказался до такой степени беззаботен или хладнокровен…

— откуда Линдберг знал, что в конверте содержится требование выкупа, о чём он поспешил сообщить прибывшим полицейским? Конверт не имел никаких надписей…

— почему Линдберг, узнав об исчезновении ребёнка, вместо того, чтобы заняться обыском дома, зарядил ружьё и заявил, что отправится в погоню? На первых порах логичнее было бы предполагать, что ребёнок всё ещё находится в здании…

— как можно опознать человека по единственному слову, которое свидетель слышал всего один раз 2,5 года назад, причём с большого расстояния?

— почему письмо на подоконнике не увидели Бетти Гоу и Энн Линдберг, сделавшие обыск в детской? И почему письмо появилось после того, как в детскую комнату вошёл Чарльз Линдберг (и пробыл там какое-то время в одиночестве)?

— почему Линдберг категорически запретил допрашивать его жену и заявил, что верит в невиновность всех, находившихся в его доме в момент похищения?

— почему Линдберг сразу же согласился на отказ от привлечения к расследованию ФБР?

— почему Линдберг поспешил кремировать тело ребёнка, которое аутопсия посчитала принадлежащим его сыну?

— как мог Линдберг с одинаковым рвением на двух разных уголовных процессах заявлять прямо противоположные суждения: на процессе по «делу Куртиса» (пытавшегося мошеннически выманить у него деньги под видом передачи выкупа) он заявлял о существовании группы похитителей, а на суде против Хауптманна твердил, что не сомневается в том, что действовал одиночка? Почему никто — ни обвинение, ни защита — не обратили внимание на факт дачи под присягой взаимоисключающих показаний по делам, касавшихся одного и того же преступления?

— как Линдберг умудрился найти лестницу под дождём в полнейшей темноте и отвести к ней полицейских, не имея фонарика?

— обвинение утверждало, что лестница сделана под высокого человека, но упустило из вида, что Линдберг выше Хауптманна. Увеличенное расстояние между поперечными перекладинами могло быть одной из мер уменьшения веса конструкции. Не является ли лёгкая и компактная лестница вариантом трапа гидросамолёта, разработкой которого Линдберг как ведущий специалист военно-воздушных сил занимался в начале 30-х годов?

— почему для первого ребёнка Линдбергов была нанята медсестра, а второй, родившийся в 1935 г., обходится без медсестры и охраны? Мать и отец почему-то оставляют его с посторонними лицами безо всякого опасения за жизнь младенца…

Назначенная на 18 марта 1935 г. казнь Бруно Хауптманна была отложена ввиду подачи последним апелляции. Осуждённый был не намерен сдаваться и изо всех сил боролся за свою жизнь. Большую психологическую поддержку ему оказывали жена и Эллис Паркер, ни на минуту не усомнившиеся в полной невиновности Хауптманна.

Анна Хауптманн и адвокат Джек Лейк перед микрофоном радиостанции WNEW после вынесения приговора Бруно Хауптманну. Жена осужденного старалась склонить общественное мнение на сторону мужа и была в этом очень активна. Она регулярно встречалась с представителями прессы, отвечала на их вопросы, давала интервью и комментировала в радиопередачах ход борьбы за спасение жизни мужа.

Паркеру удалось привлечь к происходившему внимание губернатора штата Нью-Джерси Харальда Хоффмана (Harold G. Hoffman). Впрочем, следует оговориться, что существует иная точка зрения, согласно которой не Паркер привлёк интерес губернатора штата к «делу Хауптманна», а прямо наоборот — Хоффман попросил Паркера изучить все детали этой истории и подумать над тем, как можно помочь безвинно обвинённому парню. Просто губернатор на протяжении многих месяцев дистанцировался от расследования и суда и предпочитал действовать опосредованно, то есть руками Паркера. Так это или нет, сказать сейчас сложно, если вообще возможно, поскольку в этой истории слишком много неочевидного и умышленно скрытого от глаз посторонних.

Нельзя не признать того, что Хоффман являлся человеком страстным и даже необузданным. Достаточно сказать, что это, пожалуй, единственный американский губернатор дважды избивавший газетных репортёров, допускавших нелицеприятные комментарии в его адрес. Весной 1954 года Хоффман стал объектом серьёзного антикоррупционного расследования и с большой вероятностью угодил бы в тюрьму, однако избежал этого ввиду скоропостижной смерти, последовавшей в июне того года. Кстати, сия неприятность приключилась с политиком в номере нью-йоркского отеля — там Харальд отдыхал в обществе проституки. Тогда Харальду шёл 59-й год, в принципе, для политика это пора расцвета сил, но для бывшего губернатора Нью-Джерси тогда всё закончилось.

Харальд Хоффман, губернатиор штата Нью-Джерси, имел репутацию человека несдержанного и злопамятного. Объективно говоря, таковым он и был в действительности. Однако он принял судьбу Хауптманна близко к сердцу и старался искренне ему помочь, хотя эти попытки вредили его репутации и политические союзники губернатора пытались отговорить его от вмешательства в «дело Линдберга».

Не подлежит сомнению, что губернатор Хоффман весьма благожелательно следил за судьбой осуждённого, и именно благодаря вмешательству Хоффмана исполнение смертной казни откладывалось 6 раз. Несмотря на то, что Апелляционный суд Нью-Джерси (New Jersey Court of Errors and Appeals) отклонил все прошения защиты Хауптманна, приговор в исполнение не приводился. 16 октября 1935 году губернатор посетил Хаутманна в его камере смертников. Его сопровожадла секретатьрь Анна Бейдинг (Anna Bading), свободно говорившая по-немецки. Хоффман явно желал, чтобы тюремщики не узнали содержание его беседы со смертником. Хотя посещение было тайным, вскоре о нём узнала пресса и губернатору пришлось сделать специальное заявление, в котором он признался, что внимательно следит за судьбой Хауптманна и особо подчеркнул, что призывает всех судей Апелляционного суда штата посетить смертника и познакомиться с ним.

Эта встреча губернатора со смертником оказалась не единственной. 21 декабря 1935 г. Хоффман посетил Хауптманна в обществе Эллиса Паркера.

Встречу эту по праву можно назвать сенсационной. Паркер привёл губернатора Хоффмана в камеру смертников, в которой сидел Ричард Хауптманн, и трое мужчин разговаривали без свидетелей почти сорок минут! Большинство американских газет сочли произошедшее признаком скорого пересмотра дела.

Буквально на следующей же день министр юстиции Дэвид Виленц (David T. Wilentz) собрал экстренную пресс-конференцию, на которой закатил настоящую истерику. В оглашённом заявлении для печати Виленц объявлял, что «дело Хауптманна» сделалось объектом «недобросовестных манипуляций» и интерес к нему Губернатора штата объясняется сугубо политическими соображениями, а именно предстоящими в 1936 г. выборами Губернатора, на которых он — Дэвид Виленц — будет главным оппонентом Хоффмана. Реабилитируя осуждённого преступника, Губернатор, по мысли министра юстиции, думает отнюдь не о торжестве правосудия, а лишь о дискредитации своего политического противника.

Своей громогласной трескотнёй Виленц поставил Губернатора в положение обороняющегося. Хоффман был вынужден официально объявить, что вопрос о возможном помиловании Хауптманна никогда не рассматривался и не обсуждался, поскольку сам осуждённый, не признающий себя виновным, с подобным прошением в канцелярию Губернатора не обращался. И это было действительно так, поскольку на помилование может рассчитывать лишь человек, признавший справедливость вынесенного ему приговора, а в случае с Хауптманном подобного признания так никогда и не последовало.

Обвинения Виленца, видимо, смутили Хоффмана, и он заявил Эллису Паркеру, что более вмешиваться в судьбу смертника не будет. Это заставило знаменитого детектива действовать в дальнейшем на свой страх и риск.

То, что он предпринял, следует признать шагом неординарным и даже авантюрным. По-видимому, он руководствовался принципом «победителей не судят» и если бы задуманная им операция принесла успех, то никто бы не стал упрекать сыщика в превышении власти, ведении оперативной работы в чужих юрисдикциях и посягательствах на фундаментальные права гражданина. Если говорить совсем коротко, то Эллис Паркер решил «взять в разработку» Пола Венделя (Paul H. Wendel), делового партнёра Изадора Фиша, и добиться от него признания в соучастии в похищении ребёнка Линдберга.

Как в этом деле возник Пол Вендель и кто это вообще такой?

Пол Вендель, адвокат, лишённый в 1935 году аккредитации в адвокатской палате штата Нью-Джерси за грубейшие нарушения профессиональной этики. Скрываясь от гнева разъяренных клиентов, Вендель перешёл на нелегальное положение и выехал за пределы штата. По этой причине Эллису Паркеру пришлось сначала озаботиться его розыском…

Следует отметить тот факт, что появление в этом деле Пола Венделя представляется до некоторой степени необъяснимым. Никто этого человека ни в чём не уличал и судебный процесс над Бруно Хауптманном прошёл вообще без упоминания этого человека.

В своём месте отмечалось, что Изадор Фиш имел определенную предпринимательскую жилку и периодически затевал разного рода бизнес-авантюры, каждый раз заканчивавшиеся провалом. Известны по крайней мере 4 таких начинания — дважды он пытался открыть ателье по пошиву и быстрой подгонке одежды, в том числе мехов и кожи, а кроме того ювелирную мастерскую и магазин по торговле хлебо-булочными изделиями. При этом компаньоны Изадора лишались денег, но сам генератор бизнес-идей нос не вешал, веру в себя не терял и продолжал убеждать всякого, кто был готов его слушать, в том, что рано или поздно он откроет собственный магазинчик на Манхэттене. В каждом из бизнес-начинаний консультантом Фиша выступал Пол Вендель, адвокат из города Трентона, родившийся в 1888 году и годившийся, между прочим, Фишу в отцы. Вендель помогал собирать Фишу необходимые документы для регистрации бизнеса, потом для его закрытия, после чего обеспечивал юридическое сопровождение процедуры банкротства юного друга. В результате банкротства Фиш избавлялся от претензий кредиторов и мог начинать жизнь с чистого листа, в том смысле, что мог генерировать новые идеи по хитрому отъёму денег своих приятелей и знакомых.

Не совсем понятно, что объединяло этих людей — Пол Вендель был гораздо старше Изадора Фиша, имел высшее образование, являлся этническим немцем, Фиш же являлся наёмным рабочим без серьёзного образования, говорил по-английски с заметным акцентом и являлся этническим евреем. Примечательно, что адвокат никогда никому не рассказывал о своём знакомстве с Изадором Фишем, хотя все друзья, приятели и коллеги последнего после начала «дела Хауптманна» заявили о себе и дали показания полиции.

Заслуживает упоминания следующая деталь, ничего не доказывающая, но наводящая на определённые размышления. В самом начале «дела Линдберга», ещё задолго до того, как в нём появился Бруно Хауптманн, адвокат приехал в Маунт-холли и представился Эллису Паркеру. После этого он предложил знаменитому сыщику вместе расследовать похищение Чарльза Линдберга-младшего. Паркер тогда этим делом не занимался вообще, хотя, конечно, следил за ходом расследования по газетам. Предложение совершенно незнакомого адвоката провести расследование в инициативном порядке озадачило Паркера. Во-первых, у него просто не было свободного времени на подобные развлечения, а во-вторых, совершенно непонятно было для чего в таком расследовании нужен адвокат вроде Веделя.

Паркер постарался выяснить, как адвокат видит собственное участие в поисках мальчика и какую ценную информацию способен сообщить в том случае, если Паркер решит заняться расследованием инцидента. Вендель заявил, что ничего о случившемся в доме Линдбергов не знает, разумеется, кроме того, о чём написано в газетах, но желает помочь герою нации и не может сидеть без дела. А потому имеет намерение провести частное расследование в инициативном порядке и ищет для этого подходящую компанию.

Энтузиазм адвоката показался Эллису Паркеру совершенно вздорным. Детектив вежливо отклонил предложение Пола Венделя, сославшись на крайнюю загруженность, да и забыл думать о странном посетителе.

Судя по всему, Вендель так бы и остался в полной безвестности, но приблизительно через 3 года Эллис Паркер совершенно неожиданно для себя вышел на него в силу стечения нескольких обстоятельств. После того, как в Нью-Йорке стало известно о смерти Изадора Фиша в Германии личные вещи последнего — переписка с родственниками, блокноты с деловыми записями, счета на оплату и пр. — были собраны его друзьями и коллегами по работе и отправлены родственникам в Европу. Когда же по прошествии времени стало известно, что в Соединенных Штатах готовится суд над Хауптманном, эти же самые вещи были привезены родственниками Фиша обратно и приобщены стороной обвинения к уликам.

Как отмечено выше, во время суда эпистолярное наследие Фиша особого интереса не вызвало — обвинение строило свою стратегию на иных доказательствах — но в коробках с вещдоками эти бумаги меховых дел мастера сохранились. Именно так эти предметы попали на глаза Ллойду Фишеру (C. Lloyd Fisher) и Фредерику Поупу (Frederick A. Pope), новым адвокатам Хауптманна, приглашённым уже после окончания судебного процесса. Адвокаты изучали улики, обдумывая возможность их использования для новых попыток спасения жизни смертника, и бумаги Изадора Фиша их заинтересовали. Как раз тогда — речь идёт о конце 1935 года — Пол Вендель был лишён аккредитации в адвокатской палате штата, так что его имя и фамилия были на слуху.

Наткнувшись на записи Фиша о выплатах Венделю неких денежных сумм, адвокаты заинтересовались и связались с Эллисом Паркером. Последний, разумеется, был в курсе того, что Пола Венделя недавно лишили лицензии и исключили из адвокатской палаты. Причина столь строго взыскания — довольно нетипичного для американского юридического сообщества! — крылась в его систематических злоупотреблениях своим положением и пренебрежением этическими нормами адвоката. Вендель домогался женщин, в том числе родственниц своих клиентов, а кроме того, под видом оказания помощи в получении залога, втравливал клиентов и их близких в мошеннические по сути схемы кредитования.

Дело заключалось в том, что в Соединенных Штатах существуют так называемые «залоговые брокеры» — это в сущности лицензированные микрофинансовые организации, готовые ссудить арестованному для освобождения под залог необходимую сумму денег, вот только процент кредитования у таких брокеров многократно превышает банковский. Вендель убеждал своих клиентов брать денег не у лицензированных брокеров, а у тех, кто вёл свою работу неофициально, без соответствующей регистрации в налоговых органах, то есть фактически адвокат предлагал клиентам нарушать закон. У многих клиентов впоследствии возникали серьёзные проблемы с возвратом долга и «неофициальные брокер», если можно его так назвать, лишал их неофициально, то есть с побоями, либо угрозами побоев, с отъёмом имущества и т. п. В общем, к 1935 году на поведение Венделя накопилось уже столько жалоб его бывших клиентов, что Адвокатской палате пришлось на них реагировать и в итоге Пол остался без работы в Нью-Джерси.

Зная, что Вендель — грязный адвокат, Эллис Паркер предположил, что с Изадором Фишем его объединяли грязные делишки. Могло ли похищение Чарльза Линдберга-младшего стать одним из таких дел? Для ответа на этот вопрос требовалось поговорит с Полом Венделем, однако, никто не знал где тот находится. Опасаясь, очевидно, расправы неблагодарных клиентов, бывший адвокат с осени 1935 года не показывался по месту проживания и потому его сначала требовалось отыскать. Эллис Паркер в феврале 1936 года провёл настоящую полицейскую операцию, чтобы найти бывшего адвоката, и растянулась она более чем на неделю.

Прежде всего опытный сыщик выяснил, что Дороти, дочь Венделя, ведёт себя очень спокойно и никакого беспокойства по поводу исчезновения отца не демонстрирует. Её поведение косвенно свидетельствовало об осведомлённости о местонахождении папаши. Строго через день она во время ланча появлялась в одном и том же кафе и через некоторое время туда поступал телефонный звонок и некий мужчина просил передать трубку Дороти. Паркер, используя свои служебные полномочия, посадил на телефонную станцию детектива и выснил, что Дороти звонят из уличного телефона в Бруклине, районе Нью-Йорка к востоку от острова Манхэттен.

Эллис Паркер привлёк в помощь группу из 4-х нью-йоркских банитов в составе Мартина Шлоссмана (Martin Schlossman), Гарри Вейса (Harry Weiss) и двух роных братьев по фамилии Блиледьд (Bleeleld) — Гарри и Мартина. Детектив поставил перед ними задачу отыскать Пола Венделя, задержать его и подготовить к допросу лично Паркером. Старшим группы являлся Шлоссман, с ним на связи находлися Эллис Паркер-младший, сын детектива, второй из 4-х его детей. Группе пришлось затратить некоторое время на поиск Венделя и в конце концов нужный результат был достигнут. Гангстеры узнали место проживания бавшего адвоката в дешёвых меблированных комнатах, имя, которым он пользуется — Пол Альперт (Paul Alpert) — и то, что он любит любит гулять в тёмное время суток вдоль Ист-ривер, любуясь видами ночного Манхэттена.

В ночь на 15 февраля гангстеры, выполняя распоряжение Паркера-старшего, похитили Пола Венделя прямо с улицы. Произошло это крайне неприятное для бывшего адвоката событие приблизительно за полчаса до полуночи возле дома №32 по улице Бродвей. Возле Венделя остановились 2 автомобиля, из одной вышли Мартин Шлоссман и Гарри Блилельд, а из другой — Гарри Вайс, который встал за спиной бывшего адвоката. Шлоссман осведомился у Венделя, действительно ли его зовут Пол Вендель, и бывший адвокат упвшим голосом подтвердил, что это так. Он моментально понял, кто перед ним, хотя и не понял того, что их появление связано с Изадором Фишем и осуждением Хауптманна. Шлоссман предложил Венделю сесть в автомобиль и кое-куда проехать, бывший адвокат уселся на заднее сиденье без каких-либо разговоров.

Бвндиты привезли Венделя в заблаговременно арендованный дом на Эммонс авеню (Emmons avenue) в районе Бруклина под названием Шипсхед-бэй (Sheepshead Bay). Это территория в то время была застроена разного рода складами, пакгаузами, мастерскими, какими-то сараюшками… Даже сегодня это место выглядит довольно депрессивно и убого, а ведь в 1960-х годах Шипсхэд-бэй подверглся серьёзной реновации!

По прибытии на место, грабители объяснили похищенному, что верят в невиновность Ричарда Хауптманна и имеют намерение его спасти, для чего Вендель должен рассказать об организации иосуществлении вместе с Изадором Фишем похищения Чарльза Линдберга-младшего. И не просто рассказать, но и написать собственноручно! Бывший адвокат, разумеется, возмутился подобным прдложением — он прекрасно понимал к чему приведёт такого рода сознание! Похитители не стали с ним долго спорить, они попросту подвесили Венделя на цепях к стропилам и выпороли ремнём.

После экзекуции отвязали и пообещали продолжить разъяснительную работу утром, если только Вендель не прекратит упорствовать. Бывший адвокат упорствовать не перестал. Бандиты побили его опять, потом, притомившись, подвесили на цепях и оставили висеть, здраво рассудив, что сила тяжести никогда не устанет… Пол Вендель впоследствии утверждал, будто висел на скованных цепю руках, не касаясь пола ногами, по 10 часов кряду. Честно говоря, поверить в подобное очень сложно, поскольку столь травматичное воздействие на суставы с большой вероятностью превратило бы его в инвалида. Известно, что люди даже немного висевшие с заведёнными за спину руками, перестают владеть кистями рук и не могут самостоятельно поднести ложку ко рту. Между тем, Венделю надлежало собственноручно написать признательные показания, а посему калечить его руки бандиты никак не могли.

Однако без сомнения преступники обходились с ним крайне грубо и нам известно, что на запястьях обеих рук бывшего адвоката остались грубые протяжёные рубцы, свидетельствовавшие о глубоких рассечениях и обдираъх кожи. Кроме того, порка, которой Вендель подвергался ежедневно, превратила его спину в сплошную гематому. Когда на спине не осталось живого места, бандиты переключились на ягодицы и бёдра. Следствием этих экзекуций стало то, что Вендель не мог лечь на бок или спину — он спал лишь на животе. Ну как спал… первые ночи он не спал вообще, а затем в ночное время стал впадать в прострацию.

Для того, чтобы исчезновение «Пола Альперта» не вызвало подозрений по месту его проживания, гангстеры провели довольно изящную комбинацию. Любовница Мартина Шлоссмана и в последующем его жена Теодора Касс (Theodore Kass) явилась 15 февраля в гостиницу, в которой до того обретался бывший адвокат и сообщила администратору, что мистер Альперт был вынужден срочно уехать, но он попросил её забрать из номера вещи и оплатить долг за проживание. Предложение оплатить произвело магическое воздействие на администратора, тот моментально нарисовал счёт, включив в него все мыслимые и немыслимые услуги, женщина без вопросов выложила деньги и даже дала чаевые… в общем, несуществующей подруге несуществующего Пола Альперта не только отдали вещи последнего, но даже и документов никаких не попросили предъявить.

Теодора Касс, жена Мартина Шлоссмана, была той самой женщиной, что явилась в отель и забрала вещи Пола Альперта.

Тем же вечером Шлоссман показал Полу Венделю его вещи, взятые из гостиницы, и заверил, что теперь-то его искать никто не будет. И потому дилемма у него простая: либо Вендель пишет признательные показания и сохраняет жизнь, либо он умрёт под пыткой и отправится на корм рыбам, причём буквально.

Бывший адвокат не сдавался больше недели! Следует отдать ему должное, он, судя по всему, являлся человеком очень нехорошим, но в личном мужестве и стойкости ему было не отказать. Вплоть до 23 февраля он сносил побои и пытки, отказываясь признавать свою причастность к похищению Чарльза Линдберга-младшего. Но 23 числа его мучители, уже потеряв всякое терпение, заявили, что более он не получит ни воды, ни пищи и умрёт от истощения. Вендель продержался сутки, но 24 февраля отчётливо осознал, что силы оставляют его, а бандиты действительно намерены уморить его без воды и потому выхода у него нет. Оставалось только написать признание и получить таки глоток воды.

Бывший адвокат написал некую совершеннейшую белиберду на 3-х листах и отдал их Шлоссману. Последний позвонил Эллису Паркеру-младшему и условной фразой оповестил о достигнутом результате. Паркер-младший приехал в дом на Эммондс-авеню, забрал пленника и повёз его в дом отца в Маунтин-Холли. Сын, разумеется, прочитал признаетльные показания Пола Венделя и понял, что тот, рассчитывая обмануть своих мучителей, накропал совершеннейшую дичь. Но не зря говорится, лиха беда начало — в Маунтин-Холли бывшему адвокату предстояло написать другие признательные показания, уже истинные…

Пол Вендель не знал куда его везут и не знал человека, находившегося за рулём. Но должно быть, у бывшего адвоката всё замерло в груди, когда в конце пути он оказался в мрачном подвале и увидел перед собой Эллиса Паркера, которого, разумеется, знал в лицо. Паркера-старшего в лицо знала вся Америка, а кроме того, он же сам летом 1932 года предлагал знаменитому детективу провести совместное расследование!

Тот и провёл, только результат получился совсем не тот, на который рассчитывал адвокат…

Эллис Паркер-старший на своём рабочем месте в офисе шерифа округа Барлингтон, штат Нью-Джерси. Фотография относится к середине 1930-х годов.

Паркер объяснил ситуацию, в которой оказался Вендель. Тот добровольно исчез ещё полугодом ранее, осенью 1935 года, жил под чужой фамилией в Нью-Йорке, но и там исчез в ночь на 15 февраля, вещи его из гостиницы изъяты и потому работники гостиницы не станет искать их владельца и ничего не сообщат полиции. Если сейчас Пол Вендель исчезнет, то никто никогда не узанет что именно с ним случилось и уж тем более не свяжет произошедшее в с Эллисом Паркером. Если Пол вендель не хочет навеки прервать свой земной путь в ближайшие часы, то у него есть только единственный на то шанс — он должен искренне рассказать как был похищен Чарльз Линдберг-младший и что случилось с малышом после похищения. После этого он будет доставлен в суд, судим и далее его судьбу определят присяжные заседатели или окружной прокурор, если Вендель пойдёт на сделку с правосудием и избежит суда присяжных.

Бывший адвокат поверил известному сыщику.

В течение нескольких последующих часов Вендель собственноручно написал признательные показания, в которых ответил на все вопросы, какие задавал ему Эллис Парккер-старший. В частности, Вендель признал своё участие в похищении ребёнка Линдебрга и соучастие Изадора Фиша. О расположении спальни малышка они узнали благодаря наблюдению за домом, которое осуществлялось в течение недели. Злоумышленники знали, что спальня располагается на 2-м этаже, но где именно догадались по тому, что свет в угловом окне всегда гас в одно и то же время. Лестницу доставил Изадор Фиш, вполне возможно, что её действительно изготовил Ричард Хауптманн — такого рода деталей Вендель по его категорическому утверждению, не знал. Младенец при похищении не погиб, преступники совершенно спокойно вывезли его в заблаговременно подготовленное место.

Таким местом явилась старая забршенная шахта, Пол Вендель сообщил где она находится и как к ней можно проехать. Там заблаговременно было оборудовано помещение, в котором надлежало держать малыша — в нём имелась печка, светильник, имелся запас сухого молока, круп и сухофруктов, которыми надлежало кормить маленького плениика, канистры с бензином для быстрого розжига, мешок дров. Преступники не предполагали держать мальчика в тайном убежище долго — вся операцию надлежало провернуть буквально в 3 дня — однако всё пошлл не по плану после того, как в дело вмешалась полиция штата. Это сразу осложнило проблему надзора за похищенным малышом. Изначально преступники предполагали дежурить по-суточно, сменяя друг друга, но поскольку дело стало затягиваться, им пришлось пересмотреть свои планы и появляться на шахте эпизодически, буквально на 2—3 часа в день. Уход за малышом создал немало бытовых проблем, поскольку мужчины не имели соответствующих навыков. Приготовление пищи и кормление мальчика, его переодевание в чистую одежду явились для преступников тяжёлым и неприятным испытанием. Чтобы мальчик был менее активен и больше спал, они давали ему снотворное.

Так продолжалось месяц, но 1 апреля похитители с ужасом обнарули, что Чарльз Линберг-младший мёртв. Что явилось причиной смерти Пол Вендель сообщить не мог — он лишь настаивал на том, что никаких целенаправленных действий по умерщвлению мальчика похитители не предпринимали и случившееся явилось для них полной неожиданностью. Может быть, была допущена передозировка снотворного, может быть, малыш замёрз в остывшем помещении, может быть, он выпал из своего манежа — гадать сейчас бесполезно. Факт же состоял в том, что перед преступниками встала задача избавиться от тела.

По здравому размышлению они решили отвезти Чарльза-младшего к тому месту, откуда его похитили. Это решение было не случайным — обнаружение тела на удалении нескольких сотен метров от резиденции полковника Линдберга должно было свидетельствовать о смерти мальчика во время похищения. Замысел этот в целом удался и всякий, знакомый с историей «ребёнка Линдберга» даже в общих чертах знает, что по всеобщему убеждению именно так всё и случилось. Однако из признательных показаний Пола Венделя известно, что Чарльз Линдберг-младший после похищения прожил ещё месяц.

Скрыв от родителей малыша факт его смерти, преступники получили 2 апреля выкуп, прекрасно зная, что ребёнок возвращён не будет.

Примерно так в общих чертах выглядело признанме Венделя. Он пиьсменно отвечал на вопросы Эллиса Паркера несколько часов и исписал в общей сложности 25 листов, которые и составили текст, с которым детектив предполагал отправиться в суд. Утром 25 февраля оба Паркера — отец и сын — отправились на поиски заброшенной шахты, о которой рассказал Пол Вендель. Всё-таки, прежде чем идти к прокурору, надлежало удостовериться в истинности признаий преступника. Отец и сын отыскали шахту и водном из помещений увидели следы существования того самого «тайного убежища», о котором говорил бывший адвокат — 2-галлонные металлические банки из-под бенщина, пустые пакеты сухого молока, грязное тряпьё, использовавшееся в качестве подгузников и т. п. Таким образом рассказ Пола Венделя получил полное подтверждение.

Однако передавать бывшего адвоката в руки правоохранительных органов в те дни было никак нельзя. На его теле имелись весьма впечатляющие следы истязаний, он был слаб и измучен, разумеется, его утверждениям о пытках поверил бы любой судья. Необходимо было привести Пола Венделя в божеский вид, немного подкормить и подлечить, исключив при этом возможность бегства и нежелательных контактов с посторлонними лицами. В каком месте соблюдались все эти условия? Правильно, в сумасшедшем доме…

Во второй половине дня 25 февраля Пол Вендель был доставлен в психиатрическую лечебницу в городе Нью-Лисбон (New Lisbon), штат Нью-Йорк. Паркерам пришлось преодолеть более 300 км и путь этот проделан был не случайно — Эллис-старший имел крепкие связи с администрацией этого учреждения и опытный сыщик был уверен в том, что все его пожелания в отношении необычного пациента будут соблюдены в точности. Фокус с помещением в «психушку» для поправки здоровья избитого подозреваемого Эллис Паркер проделывал и ранее, так что никаких сюрпризов эта часть его замысла не таила. Пол Вендель, сообразив, что его привезли в психиатрическую лечебницу, отказался подписывать необходимые для госпитализации бумаги, но его сопротивление долго не продлилось. Паркер-старший заявил, что признательные показания Венделя уже получены, а потому жизнь последнего вообще не имеет какого-либо значения, сейчас он убьёт его выстрелом в голову и персонал больницы подтвердит, что в момнет госпитализации пациент в состоянии реактивного психоза набросился на него с целью завладеть оружием. А потому, либо Пол Вендель подписывает необходимае заявление на добровольную госпитализацию, либо жизнь его закончится здесь и сейчас.

Бывший адвокат подумал-подумал… да и подписал всё, что требовалось.

На протяжении следующего месяца ничего важного для настоящего повествования не происходило. Пол Вендель лечил свои болячки в психлечебние в Нью-Лиcбоне, а Эллис Паркер-старший ждал момента, когда бывшего адвоката можно будет предъявить публике. Однако к концу марта ситуация стала обостряться, что и побудило в конечном итоге Эллиса Паркера-старшего изменить первоначальный план. Дело заключалось в том, что губернатор Хоффман столкнулся со всё возраставшим противодействием плану помилования Ричарда Хауптманна. Политические деятели на уровне штата, а также друзья и советники губернатора рекомендовали не принимать ему единоличного решения по сохранению жизни смертника — такое решение обязательно следовало согласовать с членами комиссии по помилованиям при губернаторе и с Генеральным прокурором штата Дэвидом Виленцом. Вероятность достижения такого согласования были призрачной и Хоффман это понимал. В самом конце месяца губернатор тайно проинформировал Эллиса Паркера о предстоящем 30 марта заседании комиссии по помилованиям, во время которого ему придётся уступить мнению её членов и согласиться не принимать решений в защиту Хауптманна. В этом случае тот будет казнён на следующий день 31 марта в 20:30.

Начальник детективов понял, что если он хочет спасти Хуаптманна, действовать надлежит без промедления. Эллис Паркер-старший рассказал губернатору о существовании признательных показаний Пола Венделя, написанных собственноручно, и готовности представить последнего судье в течение 48 часов. Губернатору следовало не допустить казни Хауптманна и предоставить событиям развиваться своим чередом, Паркер ручался, что после обнародования признания Венделя вопрос о казни Бруно будет снят с повестки дня и члены комиссии по помилованиям сами предложат отсрочку на несколько месяцев или даже полгода.

На том они и порешили. В ночь на 29 марта Паркер с несколькими надёжными детективами отправился в Нью-Лисбон и забрал из психлечебницы Пола Венделя. Далее последовали до некоторой степени непредсказуемые. Рано утром бывший адвокат предстал перед мировым судьёй Чарлзом Малфордом (Charles Mulford), в прошлом частного детектива и большого друга Эллиса Паркера-старшего. Последний зачитал Малфорду прошение об аресте Пола Венделя без права внесения залога и для обоснования представил признание последнего в похищении и непреднамеренном убийстве Чарльза Линдберга-младшего. Малфорд без долгих разговоров санкционировал арест Венделя, причём в ордере имелась весьма любопытная формулировка, гласившая, что арестованный действовал умышленно и добровольно, лично причинив похищенному ребёнку ранения, повлёкшие скорую смерть. Не совсем понятно, как Паркер намеревался доказывать это утверждение, ведь Вендель никогда в подобном не признавался, но в ту минуту сие не имело особого значения.

Одна из публикаций, посвящённая заседанию 30 марта комиссии по помилованиям при губернаторе штата Нью-Джерси. Заголовок гласит: «Губернатор запрашивает пожизненное заключение или отсрочку исполнения приговора. Роберт Хикс, столичный эксперт, выступит на закрытых слушаниях».

С ордером мирового судьи на руках Эллис Паркер-старший привёз Пола Венделя в тюрьму округа Мерсер и передал его для оформления. Начальник тюрьмы, решивший лично поговорить с новым арестантом, оказался неприятно удивлён как следами жестоких пыток на теле, так и странным рассказом о похищении гангстерами в Нью-Йорке, многодневных издевательствах и последующем месячном пребывании в сумасшедшем доме. Начальник тюрьмы здраво предположил, что телесные повреждения Венделя в скором времени «повесят» на тюремный конвой и обвинят в пытках узника именно тюремщиков, а не таинственных гангстеров из Нью-Йорка. Кроме того, очень подозрительно выглядел ордер подписанный мировым судьёй — оформление такого рода решений находится вне их компетенций.

Не зная, как поступить лучше в необычной ситуации, начальник тюрьмы решил руководствоваться старой полицейской мудростью, гласящей: не знаешь как действовать — действуй по инструкции! Он позвонил окружному прокурору Ирвину Маршаллу (Irwin Marshall) и рассказал о появлении в тюрьме необычного узника с очень странным признанием, следами жестоких побоев и ордером на арест, подписанным мировым судьёй. Окружной прокурор всё понял с полуслова, пообещал немедленно приехать а до его появления обеспечить Венделю полную неприкосновенность.

Не прошло и получаса, как бросив все дела, Маршалл действительно примчался в окружную тюрьму. Запершись в кабинете директора, прокурор поговорил с арестантом с глазу на глаз. Шрамы, оставшиеся от связывания цепью и побоев, судя по всему, выглядели очень впечатляюще и Маршалл, не зная как поступить лучше, поступил также, как начальник тюрьмы. Он позвонил…

Пол Вендель после прибытия в тюрьму округа Мерсер 30 марта 1936 года.

Позвонил окружной прокурор самому высокому начальнику — Генеральному прокурору штата Дэвиду Виленцу. Тому самому, что в прошлом году добился осуждения Ричарда Хауптманна. Как должен был отнестись Виленц к рассказу о появлении в тюрьме округа Мерсер человека, утверждающего, будто это именно он похитил Чарльза Линдберга-младшего? Правильно, Генеральный прокурор крайне встревожился услышанным и пожелал лично поговорить с лицом, сделавшим столь необычное признание.

В это же самое время происходили и иные важные события. Эллис Паркер-старший позвонил губернатору штата и сообщил, что всё идёт по плану и беспокоиться не о чем — ордер на арест Пола Венделя получен и преступник передан в окружную тюрьму, а потому сейчас важно не допустить казни Хауптманна, запланированной на следующий день. Губернатор Хоффман, получив сообщение Паркера тут же своей властью перенёс исполнение приговора на сутки — с вечера 31 марта на вечер 1 апреля. Тем самым он демонстративно пренебрёг рекомендацией комиссии по помилованиям, чьё заседание закончилось несколькими часами ранее, не предпринимать никаких действий по продлению жизни Хауптманна в обход генерального прокурора.

Решение губернатора имело довольно неожиданное следствие, заключавшееся в том, что перенос казни Хауптманна автоматически привёл к переносу казни другого смертника — некоего Чарльза Цейда, гангстера из Филадельфии. Тому предстояло отправиться на «горячий стул» из-за убийства полицейского. К «делу Линдберга» этот преступник не имел ни малейшего отношения, но из-за того, что казнь Хауптманна 31 марта стала невозможна, пришлось подарить жизнь и Цейду.

Эта необычная коррелляция объяснялась тем, что двухкратный вызов палача в тюрьму требовал двухкратной оплаты, в то время, как казнь двух человек в один день позволяла снизить накладные расходы вдвое. Воистину, в Америка всё просто так, кроме денег.

Цейд не без иронии отнёсся к неожиданной удаче и пошутил во время разговора с репортёрами, заявив, что получил подарок, которого не ждал и даже не просил.

Чарльз Цейд, гангстер из Филадельфии, приговорённый к смертной казни из-за убийства полицейского, должен был умереть 31 марта 1936 года, в один день с Ричардом Бруно Хауптманном. Перенос казни последнего на 3 апреля неожиданно подарил Цейду несколько дней жизни, поскольку дважды вызывать палача с интервалом в несколько дней представлялось невыгодно с финансовой точки зрения. На вопрос репортёров, что он думает о происходящем, Цейд не без толики юмора ответил, что считает Эллиса Паркера хорошим человеком, делающим воистину благое дело даже для плохих парней.

Впрочем, вернёмся к событиям в окружной тюрьме.

Виленц, обстоятельно поговорив с Венделем, моментально понял всю важность результата работы Эллиса Паркера, фактически раскрывшего «дело Линдберга», и одновременно юридическую слабость этого самого результата. Юристы иногда говорят, что использование незаконных приёмов ведения следствия является попыткой добиться справедливости негодными средствами. Или недопустимыми — используются оба словосочетания. Все доводы Паркера и все улики, обнаруженные им в помещениях заброшенной угольной шахты можно было отклонить, как полученные незаконными методами. В принципе, можно было и не отводить, закрыв глаза на превышение власти опытным детективом, поскольку фокусы с допросом в подвале собственного дома Паркер неоднократно проворачивал и ранее и суды соглашаолись принимать сделанные в такой обстановке признания. Но если признать, что Паркер прав и Вендель настоящий похититель ребёнка, то что же получается, Хауптманн невиновен и Виленц добиваясь его казни, ошибался?!

Серьёзно?! Кто-то может поверить в то, что генеральный прокурор может и должен признавать собственные ошибки?!

Дэвид Виленц предпочёл покончить с расследованием Эллиса Паркера по формальным основаниям, а именно — недопустимости признания и улик, добытых знаменитым детективом. Генеральный прокурор поручил окружному прокурору Ирвину Маршаллу собрать Большое жюри округа Мерсер со всей возможной скоростью, буквально в ближайшие часы и… представив обвинительный материал Паркера, добиться его отвода, как недопустимого.

Получилось в точности по пословице «не можешь остановить процесс — возглавь его». Ирвин Маршалл, получивший от генпрокурора соответствующее распоряжение, отдал команду собрать Большое жюри округа для рассмотрения обвинительных материалов в отношении Пола Венделя уже в 14 часов 31 марта.

Это решение, по-видимому, застало Паркера-старшего и адвокатов Хауптманна врасплох. Судя по всему, они рассчитывали на то, что ранее 1 апреля Большое жюри собрано не будет и в их распоряжении имеется некоторый запас времени, но… получилось так, как получилось. Дабы подготовиться к открытию заседания Большого жюри, адвокаты Ллойд Фишер и Фредерик Поуп, приглашённые Хауптманном уже после вынесения смертного приговора, помчались на склад улик суда в Трентоне и получили там натурный образец лестницы, использованной похитителем Чарльза Линдберга-младшего. Полученные доски они перевезли в здание, вкотором предполагалось проводить слушания Большого жюри.

А эксперт защиты Роберт Хикс (Robert W. Hicks), которому предстояло доказывать, что «деталь №16» из лестницы похитителей никак не могла происходить из настила пола чердака над квартирой Хауптманна, в ночь на 31 марта выехал из столицы страны города Вашингтона в Трентон. Он преодолел 240 км, ведя грузовик в кузове которого лежали доски, точно воспроизводившие настил чердчного пола. По прибытии в Трентон он при помощи адвокатов перенёс доски в подготовленное для этого помещение и затратил около 2-х часов на ихвыкладывание в нужном порядке. Вся эта инсталляция с досками была необходима для представления Большому жюри аргументов в пользу ошибочности приговора Хауптманна и обоснования поисков настоящего похитителя.

Большое жюри, как и ожидалось, начало свою работу в 14 часов 31 марта и очень скоро тактика прокуратуры по провалу обвинения проявилась. Окружной прокурор Ирвин Маршалл постоянно повторял, что обвинение очень хочет, но не может подкрепить уликами тот или иной довод, не располагает доказательствами тех или иных предположений, а признания Пола Венделя хотя и имеются в распоряжении прокуратуры, но оглашению не подлежат, поскольку получены под пыткой.

В этом месте следует особо подчеркнуть, что в реалиях тех лет принуждение даже не арестованного, а лишь задержанного к даче показаний являлось, вообзще-то, совершенно обыденной для американской полиции практикой. Существовали даже официально признаваемые и ненаказуемые степени «строгости допроса» — обычно таковых насчитывалось 4 или 5 в зависимости от штата. Самая 1-я «степень строгости» — это игра в «хорошего» и «плохого» полицейского, во время которой допускались запугивание и обман задержанного, а последующие степени «строгости» предполагали создание допрашиваемому «физических неудобств» различной интенсивности. Таковыми считались всевозможные варианты обездвиживания в неудобных положениях, например, приковывание к стене с заведёнными за спину руками в согнутом положении. Или многочасовое обездвиживание в смирительной рубашке… Такого рода фокусов в арсеналах полицейских органов было очень много и пыткой они вовсе не считались.

Напомню в который раз — Эллис Паркер на протяжении многих лет пытал подозреваемых в подвале собственного дома и это никто ему в вину не ставил, суды принимали полученные таким образом признательные покпзания. Когда же подсудимые начинали говорить о том, что паркер их пытал, то судьи отмахивались, дескать, это не пытка — это «строгий допрос», не запрещённый на территории Соединённых Штатов. В случае с Венделем дела обстоятли немного иначе — его действительно пытали и притом жестоко, но ведь делал это не Эллис Паркер лично! А Вендель признавался ему, хотя Паркер его пальцем не тронул, так что… Большое жюри вполне могло закрыть глаза на подобную коллизию, но позиция окружного прокурора оказалась такова, что он сам не захотел закрывать глаза на принуждение в отношении Венделя.

Эллис Паркер и защитники Хауптманна делали ставку на оглашение перед Большим жюри признательных показаний Пола Венделя, но окружной прокурор Ирвин Маршалл отказался их зачитывать, заявив, что это недопустимое в суде свидетельство и оно обязательно будет отведено, поэтому оглашать его незачем. Также прокурор заявил, что не станет обсуждать вопрос о возможном пребывании Чарльза Линдберга-младшего на территории заброшенной шахты, поскольку все улики, связанные с этим предполагаемым событием, обнаружены без надлежащего ордера и уголовным судом приняты не будут. Это поведение окружного прокурора наверняка неприятно поразило сторонников Хауптманна. Ситуация вообще сложилась очень странная — окружной прокурор, призванный поддерживать обвинение перед Большим жюри, разрушал обвинительную базу и неприкрыто выгораживал арестованного.

Уже к концу первого заседания всем сторонникам Хауптманна стало ясно, что дело плохо и с таким поведением окружного прокурора рассчитывать на обвинительный вердикт вряд ли приходится. На следующий день — 1 апреля 1936 года — перед Большим жюри появился Эллис Паркер. Репортёры встречали его возле дома в Маунт-холли и сопровождали на всём пути в Трентон, где проходили заседания. Опытный сыщик, выходя из дома излучал уверенность в своих силах и веру в успех. Он не стал долго общаться с пишущей братией, а лишь махнул рукой и кратко заявил: «Я собрал улики настолько серьёзные, что никто не сможет ими пренебречь или не заметить.» («I am piling evidence up so high nobody will be able to look around it or overlook it.») С тем и отправился на заседание.

Дальнейший ход событий показал, что Эллис Паркер-старший переоценил себя и недооценил противостояющую ему силу в лице окружного прокурора Маршалла. Последний фактически не дал сыщику говорить, не позволяя обсуждать показания Пола Венделя по существу. Прокурор заявил, что не может и не станет представлять уголовному суду «якобы признания», полученные под пыткой, а потому, если Паркер будет настаивать на виновности адвоката, ему предстоит оперировать данными, полученными не в подвале его дома. Показания Эллиса Паркера превратились в продолжительные пререкания с окружным прокурором и это при том, что теоретически Маршалл и Паркер играли за «одну команду» и руководствовались общей целью.

Прокурор дал выступить адвокатам Хауптманна и эксперту Хиксу, констатировав при этом, что рассмотрение вопроса о виновности или невиновности Хауптманна явно выходит за пределы полномочий Большого жюри, ибо вина Хауптманна признана уголовным судом.

Большим сюрпризом для всех стало появление на заседании Дороти Вендель-Филипс, дочь обвиняемого, что вообще не лезло ни в какие ворота. Следует понимать, что Большое жюри — это не суд, это особая внесудебная интстанция, изучающая полноту и обоснованность материала, собранного правоохранительными органами в отношении обвиняемого. В каком-то смысле это инспекция, проверяющая качество работы прокуратуры. Окружному прокурору незачем было вызывать для допроса перед Большим жюри дочь обвиняемого, поскольку она ничего добавить к обвинительному материалу не могла в принципе, но Ирвин Маршалл вызвал Дороти Вендель! Тем самым он дал понять, что его задача заключается отнюдь не в том, чтобы отправить бывшего адвоката под суд, а наоборот — избавить от угрозы суда.

Дороти Вендель Филипс (справа) следует 1 апреля 1936 года в помещение, где заседало Большое жюри округа Мерсер, для дачи показаний на слушаниях по обвинению её отца Пола Венделя в похищении Чарльза Линдберга-младшего.

Такое поведение окружного прокурора превратило Большое жюри в фарс.

Заседание 1 апреля растянулось долее чем на 12 часов — и это без учёта технических перерывов — в какой-то момент присутствующие попросту позабыли, что на вечер того дня была намечена казнь Хауптманна. Адвокаты последнего напомнили о том, что счёт идёт на последние часы жизни и надо как-то решать вопрос предстоящей казни. Председатель Большого жюри Эллин Фримен (Allyne Freeman) отправился звонить в тюрьму, дабы договориться с переносом исполнения приговора хотя бы на 48 часов.

Строго говоря, просьба Фримена была незаконна, ибо Большое жюри никоим образом не влияло на работу пенитенциарной системы и исполнение ею своих прямых обязанностей. Тем не менее, следует отдать должное здравому смыслу как председателю Большого жюри, так и начальнику тюрьму — они поняли неординарность момента и услышали друг друга. Начальник тюрьмы заверил, что не разрешит казнить Хауптманна, пока Большое жюри не огласит вердикт по обвинению Пола Венделя.

Журналисты, услыхав о результате телефонных переговоров, пришли к единодушному выводу, который и попал на страницы утренних газет — если Большое жюри вынесет обвинительный вердикт и признает собранный в отношении Венделя материал достаточным для представления в суде, жизнь Бруно Хауптманна будет спасена.

Чуда, однако, не случилось. На следующий день — 2 апреля 1936 года — члены жюри вынесли вполне ожидаемый вердикт, которым обвинительный материал в отношении Пола Венделя признавался неполным и недостоверным, а сам обвиняемый объявлялся очищенным от каких-либо подозрений. Настроение бывшего адвоката улучшалось последнии дни, а после оглашения вердикта он буквально расцвёл. Он вышел из зала заседаний, лучезарно улыбаясь, и радость его можно понять — он переиграл очень опытного противника и ситуацию, казавшуюся безнадёжной, сумел обратить обратить к собственной выгоде. Разумеется, так получилось не потому, что Вендель был невиновен, и не потому, что его юридическая эрудиция превосходила знания и опыт Эллиса Паркера — нет! — всё было гораздо проще. Жизнь Пола Венделя стала объектом острого противостояния губернатора Хоффмана и Генерального прокурора Виленца и победителем в этом противостоянии оказался последний.

И потому Вендель сохранил жизнь.

Эта очень интересная фотография сделана 2 апреля 1936 года. На ней запечатлён Пол Вендель (крайний слева), выходящий из зала заседаний Большого жюри округа Мерсер после оглашения оправдательного вердикта. В ту минуту бывший адвокат и пожизненный негодяй имел полное право быть довольным собой, поскольку совершить тяжкое преступление, быть разоблачённым и избежать наказания за содеянное удаётся совсем немногим!

А вот Ричард Хауптманн должен был жизни лишиться.

2 апреля в Трентон приехал поездом из Вашингтона Роберт Эллиот (Robert Elliot), выездной палач, которому предстояло привести в исполнение приговоры в отношении Бруно Хауптманна и Чарльза Цейда. Этот человек был хорошо известен как Соединённых Штатах, так и за их пределами, он казнил многих известных преступников, в том числе Сакко и Ванцетти, суд над которыми обсуждался во многих странах мира, даже в Советской России. Но вокзале Эллиота встречала толпа репортёров и если не знать, кем являлся этот пожилой джентльмен, можно было подумать, что приехал президент не самой аленькой европейской страны. Интерес прессы к палачу имел под собой вполне материалистическую и даже меркантильную основу. Исполнение смертного приговора Хауптманну переносилась уже столько раз — по меньшей мере 6! — что она стала предметом ставок на тотализаторах. Многих в Америке в те часы волновал ответ на вопрос, будет ли казнён похититель ребёнка Линдберга теперь или в последние часы последует новая отсрочка?

Палач как никто другой был осведомлён о закулисных переговорах, свзяанных с борьбой за жизнь Хауптманна и потому интерес репортёров к Эллиоту можно считать в каком-тосмысле неизбежным. Сам палач явно тяготился вниманием к собственной персоне, при попытке сфотографировать его, он он прикрывался шляпой и попускал голову, ни на один из заданных ему вопросов он так и не ответил. Толпа репортёров сопроводила Эллиота до здания штаб-квартиры полиции, где ему удалось-таки оторваться от назойливого внимания представителей прессы.

Прибытие в Трентон Роберта Эллиота, палача, которому надлежало привести в исполнение приговоры к смертной казни Ричарда Хауптманна и Чарльза Цейда, явилось событием чуть ли не общегосударственного масштаба. За Эллиотом (он на фотографии придерживает шляпу рукой) неотступно следовали репортёры, его засыпали вопросами, связанными преимущественно с тем, верит ли он в исполнение приговора на следующий день? Вопросы были отнюдь не праздными — на перенос казни Хауптманна букмекерами по всей стране принимались ставки, достигавшие порой очень значительных сумм. Поэтому мнение палача, человека хорошо осведомлённого о скрытой подоплёке событий, интересовало многих.

3 апреля чуда не случилось. Губернатор Хоффман, исчерпав все законные возможности оттягивать исполнение смертного приговора в отношении Бруно Ричарда Хауптманна, в судьбу его более вмешиваться не стал. человек, объявленный похитителем ребёнка Линдберга был казнён 3 апреля на электрическом стуле. В тот же день также встретил свою смертьи Чарльз Цейг, хотя судьба этого человека никогоа в Соединённых Штата на интересовала вообще.

Казнь Хауптманна в каком-то смысле подводила черту под историей похищения Чарльза Линдберга-младшего, хотя было бы неправильно сказать, что ею всё и заканчивалось. Ею открывалась история расследования похищения Пола Венделя.

Нью-йоркские ганстеры, схватившие бывшего адвоката в середине февраля в Бронксе, подалась в бега ещё 2 апреля, едва узнав о вердикте Большого жюри округа Мерсер. Все они прекрасно понимали, что Пол Вендель опознает их по фотоальбомам, которые ему покажет нью-йоркская полиция. В этой части бандиты, кстати, оказались совершенно правы, Вендель не знал их настоящих имён и фамилий, но уже 2 апреля опознал по фотографиям всю четвёрку пытавших его похитителей.

Паркер-младший по совету отца тоже скрылся. Его идентификация, к слову сказать, оказалась самым простым делом, ибо именно он перевёз Пола Венделя из Бронкса в Маунт-холли, понятно было, что подобную перевозку мог осуществить лишь человек из близкого окружения Паркера-старшего. Изначально предполагалось, что Паркер-младший будет находиться на нелегальном положении недолго — до тех самых пор, пока ситуация не разъяснится и ситуация вокруг похищения Пола Венделя не придёт к некоему решению, удовлетворяющему все стороны. Сам же начальник детективов демонстрировал полное самообладание и продолжал исполнять свои обязанности начлаьника детективов службы шерифа округа Барлингтон.

7 апреля тело Бруно Хауптманна было кремировано в крематории «Fresh Pond crematorium» — тот самом, где 4 годами ранее были кремированы останки Чарльза Линдберга-младшего. Два священника — Джон Маттиссен (John Matthiessen) и Дитрих Веренр (D. G. Werner) — произнесли яркие и неравнодушные речи в память о казнённом плотнике. Они нашли слова о его трудолюбии, тяжёлой и напряжённой жизни, пережитой им в окопах Мировой войне, тяжёлой послевоенной поре и переезде в Соединённые Штаты. Об обвинениях в адрес Хауптманна и его осуждении священники не сказали ни слова.

Журналисты, ставшие свидетелями этого действа, дали, разумеется, развёрнутые репортажи, которые уже вечером того же дня оказались на страницах газет.

Фотография, сделанная 7 апрелч 1936 года во время заупокойной службы по Ричарду Хауптманну перед кремацией. Случившееся тогда стало, пожалуй, последним актом в длинной цепи событий, связанных с «делом Линдберга», вызвавшим всеобщее внимание и острые пикировки несогласных. Многие вамериканцы остались крайне недовольны тем, что кремация произошла в том же крематории, в котором ранее были кремированы останки похищенного малыша. Отдельным поводом для негодования стали речи священников Джона Матиссена и Дитриха Вернера, утешавших вдову и нашедших немало немало добрых слов в адрес казнённого.

Кремация Хауптманна вызвала немалый всплеск эмоций — последний, пожалуй, в истории обвинения этого человека в похищении ребёнка Линдберга. Вновь дал знать о себе скрытый конфликт, связанный с разделением американского общества на тех, кто симпатизировал немецкому иммигранту, и тех, кто открыго заявлял о собственном антагонизме. Но после этого Хауптманн как бы исчез из внимания масс-медиа, во-первых, потому, что он уже был бесповоротно мёртв, а во-вторых, потому, что внимание средств массовой информации теперь оказалось сосредоточено на похищении Пола Венделя и Эллисе Паркере-старшем.

Около двух недель вокруг этой истории шла тихая возня, детали которой в прессу не просачивались, но 20 апреля произошло два примечательных события, попавших в федеральную прессу и наделавших шум. В тот Мартин Шлоссман после закулисных переговоров с руководством полиции Нью-Йорка сдался властям и, будучи доставлен на допрос к Уилльяму Джогану (William Geoghan), окружному прокурору Бруклина, признал свою вину в похищении 2-й степени (то есть похищении без цели убийства, получения выкупа и без использования насилия или угрозы насилия). Шлоссман назвал своих подельников — это было важно, поскольку их имена и фамилии были известны предположительно по опознанию Полом Венделем предъявленных фотографий нью-йоркских гансгетров — а также заявил, что Теодора Касс, забравшая вещи бывшего адвоката из гостиницы, была использована «втёмную» и ничего не знала о похищении.

Кстати сказать, обвинения против этой женщины никогда не выдвигались и при расследовании похищения Венделя она фигурировала в качестве свидетеля.

Линия поведения, выбранная Шлоссманом, сводилась в общем виде к следующему. Он действовал по просьбе Эллиса Паркера-младшего, Пола Венделя силой не похищал — тот сам сел в автомашину после того, как Шлоссман предложил проехать по ночному городу и немного поговорить, бывшего адвоката он лично пальцем не тронул и не видел, чтобы кто-то из его товарищей бил или запугивал. Все россказни Пола Венделя о побоях и продолжительных пытках всего лишь пустая болтовня, бывший адвокат провёл более месяца в психбольнице и именно там получил телесные повреждения, которые сейчас приписывает честным нью-йоркским джентльменам Шлоссману, Вейтц и братьям Блилельд, каждый из которых агнец невинный и честнейший самаритянин.

Мартин Шлоссман после задержания в апреле 1936 года.

Другое примечательное событие, ставшее источником многочисленных ироничных комментариев, оказалось связано с обыском крупного отеля в центре Детройта, в котором якобы остановились Мюррей Блилельд и Гарри Вейсс. В Детройт приехали детективы из Нью-Йорка, знавшие обоих гангстеров в лицо — им предстояло опознать преступников, которые в последние дни инедели могли изменить свою внешность. Большое многоэтажное здание было оцеплено большими силами местной полиции, котороые на протяжении более 12 часов осматривали все номера и закоулки отеля. Результат оказался нулевым — гангстеров найти не удалось. В равной степени не удалось получить подтверждение тому, что они вообще селились в отеле.

Когда репортёры поинтересовались какой-такой конфиденциальный источник дал столь бесполезную наводку на отель в Детройте, представитель местной полиции, не моргнув глазом, ответил, что операцию провели после получения анонимного телефонного звонка. В последующие дни в выпусках новостей американских радиостанций только ленивый не попенял детройтской полиции за легковерие и разбазаривание средств налогоплательщиков и притику эту следует признать вполне обоснованной.

Далее, однако, интрига стала лишь острее. 24 апреля Мартин Шлоссман признал получение денег за организацию похищения Пола Венделя и окружная прокуратура Бруклина квалифицировала его действия как похищение 1-й степени, то без каких-либо смягчающих обстоятельств. То есть «законники» без лишних затей отказались от принятых на себя ранее обязательств и дали понять арестованному, что не позволят торговаться ни ему самому, ни его подельникам.

Ситуация для нью-йоркских ганстеров постепенно ухудшалась. Полиция отыскала свидетелей — это были работники прачечной неподалёку от Эммет-авеню — заявивших, что Гарри Вейсс и братья Блилеьд несколько раз сдавали в стирку окровавленную одежду, полотенца и постельные принадлежности. Их показания о наличии следов крови подкрепляло утверждение Пола Венделя о примененни к нему пыток, сопровождавшихся обильным кровотечением.

Кроме того, согласился дать показания Большому жюри и один из охранников клиники по лечению душевных болезней из Нью-Лиссбона, который признал, что Вендель был доставлен в лечебное учерждение уже со следами пыток. Также этот человек слышал из уст бывшего адвоката рассказы о собственном похищении и последовавших за тем продолжительных побоях, что также добавляло достоверности словам Венделя. В этом месте можно добавить, что остальные работники психбольницы от сотрудничества с правоохарнительными органами уклонились — врачи ссылались на врачебную тайну и неосведомленность в деталях, а технический персонал утверждал, будто вообще не вникал в происходившее, поскольку служебные инстуркции прямо запрещают устанавливать личные связи с больными. В начале мая было собрано Большое жюри, которому предстояло решить вопрос о достаточности доказательной базы для обвинений четырёх нью-йоркских гангстеров в похищении Пола Венделя. Перед жюри появились Шлоссман и Теодора Касс.

В начале мая в городе Янгстауне, удалённом от Нью-Йорка на 630 км, был задержан Гарри Вейсс. Несмотря на его протесты, он без проволочек был экстрадирован в Нью-Йорк. Окружной прокурор Джоган предложил вейссу дать показания перед Большим жюри, пообещав, что в этом случае он не станет возражать противо освобождения под залог. Вейсс подумал-подумал да и согласился. После дачи показаний его привезли к дежурному судье на слушания по залогу. Судья, разумеется, знал по сколь скандальному делу проходит Вейсс а потому назначил совершенно несуразную сумму залога — 50 тыс.$! Гангстер спорить не стал и… его адвокат в течение часа внёс потребную сумму.

От такого поворота ахнули все, следившие за ходом дела. То, что Вейсс по щелчку пальцев внёс залог такой величины свидетельствовало о его связях и возможностях — это был очень серьёзный бандит.

Гарри Вейсс рядом с окружным прокурором Бруклина Уилльямом Джоганом после допроса.

Затем настало время братьев Блилельд. Видя, что проблема с течением времени не только не решается, но напротив, лишь усугубляется, они сдались сами, продемонстрировав готовность к сотрудничеству с правоохранительными органами. В течение мая и июня Большое жюри исследовало личную ответственность каждого из 4-х бандитов и по мере того, как картина похищения и последующих пыток Пола Венделя прояснялась, всё больше вопросов возникало к роли в этом деле Эллиса Паркера-младшего. Тот по меньшей мере дважды передавал деньги Мартину Шлоссману в качестве оплаты за труды тяжкие, связанные с похищением Венделя, а кроме того перевозил бывшего адвоката из Нью-Йорка в Маунт-холли. Без ответов Паркера-младшего на широкий круг вопросов работа Большого жюри не могла быть признана полной и явка Эллиса становилась необходима.

Между тем, Паркер-младший продолжал оставаться на нелегальном положении и сдаваться «законникам» как будто бы не собирался. Неловкую ситуацию — это если очень мягко выражаться — пришлось разрешать губернаторам. 24 июня Герберт Леман, губернатор штата Нью-Йорк, направил Гарольду Хоффманну, губернатору Нью-Джерси, особый документ под названием «индайктмент» («indictment»), представлявший собой требование исполнить закон на подведомственной ему территории. Исполнение закона предполагало выдачу Паркера-младшего правосудию штата Нью-Йорк.

Ситуация складывалась скандальная. Губернатор Леман фактически обвинил губернатора Хоффмана в укрывательстве преступника и потребовал не дискредитировать своё высокое звание грубым нарушением закона. Репутация Хоффмана, сильно пострадавшая из-за поддержки Хауптманна, получила новый удар, причём такой, отбить который юридически не представлялось возможным.

Хоффман в крайнем раздражении позвонил Эллису Паркеру-старшему и велел обеспечить явку сына на заседание Большого жюри. Отец постарался уверить губернатора в том, что ему неизвестно, где именно скрывается сын и он не может связаться с ним по собственному желанию, но Хоффман довольно грубо оборвал начальника детективов, заявив, что никто не начнёт войну между штатами из-за Паркера-младшего. Потому, дескать, лучше приехать в Нью-Йорк добровольно, иначе его сына привезут туда в кандалах как гангстера.

Эллис Паркер-старший понял, что драма выходит на финишную прямую и ответ по закону держать, по-видимому, придётся как сыну, так и ему самому. В ночь на 9 июля 1936 года Эллис-младший вышел из своего тайного убежища и прибыл в Маунт-холли. Он провёл день в обществе близких. Именно тогда было сделано несколько фотографий отца и сына, ставших впоследствии широко известными [хотя сейчас мало кто вспомнит при каких обстоятельствах эти фотоснимки были сделаны].

9 июля 1936 года. Младший Эллис вышел из подполья и приехал в отчий дом для того, чтобы вместе с отцом отправиться «сдаваться» правоохранительным органам. Оба Паркера прекрасно понимали, что дело движется к крайне нежелательной развязке, но насколько тяжёлой окажется эта развязка никто из них, по-видимому, в ту минуту не мог даже и представить.

Во второй половине дня 9 июля Эллис Паркер-младший вместе с отцом отправился в окружной суд, где заявил, что ему известно о требовании Большого жюри Бруклина явиться для дачи показаний, но добровольно сделать это он не желает.

Согласно существовавшей процедуре, суд возбудил дело по экстрадиции, которое тянулось 3 недели. В конечном итоге экстрадиция была признана недопустимой. Формальным основанием для такого решения явилось то, что Эллис Паркер-младший не совершал преступления на территории штата Нью-Йорк, то есть не похищал Пола Венделя и не участвовал в его пытках. Однако поскольку Эллис Паркер-младший перевозил похищенного на территорию Нью-Джерси и помогал незаконно удерживать его здесь, лишая свободы, он подлежал судебному преследованию на родине.

В общем, Паркер-младший угодил из огня да в полымя. Принимая во внимание, что несколькими месяцами ранее генпрокурор Нью-Джерси Дэвид Виленц успешно избавил Пола Венделя от уголовного преследования, сложно было сказать, что для Паркера-младшего было лучше — уехать в штат Нью-Йорк и явиться в тамошний суд или же остаться дома и держать ответ здесь.

Возбуждение уголовного дела против сына, автоматически ударяло по отцу. Паркеру-старшему пришлось сложить с себя полномочия начальника детективов округа Барлингтон, дабы избежать подозрений в использовании служебных полномочий и связанного с этим конфликта интересов. Следущим неизбежным шагом явилось возбуждени ерасследования в отношении самого Паркера-старшего.

Примерно в то же самое время — речь идёт об августе 1936 года — в журнале «True Detective Mysteries» («Правдивые загадочные детективные истории») была опубликована статья Джесси Пеллетро, того самого эксперта-графолога, чьё выступление на процессе Хауптманна ожидалось многоими, но… так и не состоялось. Статья имела весьма красноречивый заголовок «Раскрытие тайны преступления Линдберга. Загадочный мистер Х» и в целом была посвящена как самой экспертизе, так и связанной с ней версии Пеллетро.

Это очень любопытный материал, о котором следует сказать несколько слов.

Пеллетро получил у Бруно Хауптманна образец свободного почерка и, наблюдая за тем, как плотник писал контрольный текст, охарактеризовал полученный результат: «Он оказался таким же непринужденным и естественным, как если бы вы делали пометки в блокноте» («He was just as unrestrained and natural as you would be making a notation on a memo pad»). Сравнив полученный образец с письмами, содержавшими требование выкупа, эксперт пришёл к твёрдому убеждению, что Хауптманн их не писал. В собственноручных текстах Хауптманна ни разу не встречается необычное написание букв «k», «y», «s» буквосочетаний «ary» и «ss», присутствующие во многих письмах похитителя. Кроме того, Хауптманн никогда не ставил многоточия, а между тем, автор анонимных писем явно тяготел к ним и они встречались в его посланиях неоднократно. Пеллетро отметил, что использование в рукописных текстах многоточий является очень необычной и редкой особенностью.

Но это не всё! Изучая переписку, которую вели члены группы защитников Бруно Хауптманна [т.е. адвокаты и эксперты защиты] Пеллетро обратил внимание на письма, приходившие из-за границы на имя Эразмуса Хадсона (Erasmus Hudson), специалиста по отпечаткам пальцев, упоминавшегося в этом очерке выше.

Эксперт заподозрил, что эти письма пишет тот же человек, что ранее изготавливал послания полковнику Линдбергу с требованием выкупа. Отыскать автора писем, направленную доктору Хадсону не удалось, что лишь усилило подозрения Пеллетро. Тщательно изучив пиьма этого человека — Пеллетро назвал его «Мистером Х» — эксперт пришёл к выводу, что тот причастен к похищению Чарльза Линдберга-младшего.

При этом Пеллетро особо подчеркнул неочевидную для большинства людей деталь, связанную с тем, что автор писем с требованием выкупа писал изменённым почерком. То есть таким, который при беглом взгляде явно не соответствовал его свободному почерку. Тем не менее, внимательное изучение деталей позволяет эксперту правильно определить те фрагменты, которые написаны с минимальными искажениями, либо вообще без искажений (автоматически).

Пеллетро перечислил те детали, на которые должен обращать внимание эксперт-графолог при проведении экспертизы по выявлению идентичности почерков: а) плавность и ритмичность исполнения деталей (автоматизм письма), б) повторяющееся качество линий (полная либо частичная пропись букв, единообразный нажим пера при исполнении схожих элементов), в) относительный наклон, г) присущий автору стиль письма (торопливо-неряшливый, перфекционистский, минималистский и пр.), д) удобство работы с пером (свидетельство того, что автор умышленно изменял почерк). Подводя итог своей работе, Пеллетро констатировал, что для него совершенно очевидна ошибочность утверждений, согласно которым Бруно Хауптманн писал письма полковнику Линдбергу с требованием выкупа. По мнению графолога, казнённый плотник никакого отношения к этим письмам не имел. Но тут же Пеллетро подчеркнул, что не считает Хауптманна невиновным, поскольку авторство писем и похищение маленького Чарльза Линдберга — это деяния, которые вовсе не должны быть совершены одним человеком.

Демонстрационые планшеты A и B, подготовленные Джесси Пеллетро для представления присяжным зседателям. Строки, обозначенные литерой Q, взяты из писем с требованием выкупа, а обозначенные литерой S — из анонимных писем «Мистера Х». На планшете А можно видеть примеры многоточий, которые явно нравились анониму. Планшет В демонстрирует схожий для обоих авторов автоматизм написания буквы «y».

Уже в конце своей статьи, безусловно очень интересной и во всех отношениях полезной, Джесси Пеллетро упомянул о том, что уже после суда представлял свою экспертизу губернатору Хоффману. В лице последнего эксперт нашёл искренне заинтересованного слушателя. После того, как Пеллетро закончил свой доклад, губернатор воскликнул: «Я, безусловно, в восторге от этого анализа! Как жаль, что он не прозвучал в суде!» («I am certanly sold on this analysis! What a crying shame it was not available at the trial!») Во время публикации статьи Гарольд Хоффман всё ещё оставался губернатором Нью-Джерси, а потому вряд ли Пеллетро вложил бы в уста высокого чиновника слова, которые тот не произносил.

Долгое время экспертиза Джесси Пеллетро являлась для историков своеобразной «terra incognita», абсолютное большинство интересовавшихся «делом Линдберга» ничего о ней не слышали, а те немногие, кто слышал, ничего толком о содержании и выводах эксперта не знал. Лишь в 1986 году подлинные документы графолога были случайно найдены на чердаке принадлежавшего ему дома — это произошло после того, как сын эксперта продал дом и новые хозяева принялись разбирать оставленный хлам. Документы попали в руки история Бенджамина Ноэля, интересовавшегося похищением Чарльза Линдберга-младшего и Ноэль использовал их при издании своей книги «Линдберг: Преступление», вышедшей в издательстве «Open Road Meadia» в 1994 году. О версии Ноэля, обоснованной им в упомянутой книге, будет сказано чуть ниже.

Демонстрационые планшеты С и D, подготовленные Джесси Пеллетро для представления присяжным зседателям. На них можно видеть сравнение отдельных букв и цифр, происходящих из разных источников. Строки, обозначенные литерой Q, взяты из писем с требованием выкупа, а обозначенные литерой S — из анонимных писем, адресованных Эразмусу Хадсону. Планшеты демонстрирую схожесть написания различных буквосочетаний — «we», «were», «re» и пр.

Паркеры — отец и сын — предстали перед федеральным судом с участием присяжных в Ньюарке 27 апреля 1937 года. Им надлежало ответить за преступления, совершённые на территории штатов Нью-Джерси и Нью-Йорк, но Паркер-старший попытался использовать судебный процесс для дискредитации расследования в отношении Бруно Хауптманна. Несмотря на действия судьи, обычно пресекавшего его комментарии, детективы сделал ряд заявлений, которые позволяют нам сегодня лучше понять его версию событий. Так, в частности, Паркер настаивал на том, что останки ребёнка, найденные 12 мая 1932 года возле Роуз-роад и приписанные Чарльзу Линдбергу-младшему, не принадлежат похищенному малышу. Также Паркер полагал, что улики в отношении Бруно Хауптманна грубо подделаны и пресловутая «деталь №16» лестницы похитителей никогда не являлась деталью чердачного пола над квартирой плотника.

Паркер-старший, давая в ходе процесса оценку собственным действиям, неоднократно пытался раскрыть мотивацию и внутреннюю логику принимавшихся решений. Для этого он постоянно напоминал об огрехах расследования полковника Шварцкопфа, поведении генпрокурора Виленца и признаниях Пола Венделя, которые последний сделал в феврале 1936 года. Подобная тактика опытного сыщика крайне раздражала судью, который обычно быстро останавливал подсудимого и приказывал держаться ближе к предмету рассмотрения. В конце концов судья запретил кому бы то ни было упоминать признания Пола Венделя, цитировать его фрагменты или пересказывать содержание в форме косвенной речи. Судья особо подчеркнул, что запрет касается не только Эллиса Паркера-старшего, но и третьих лиц, имеющих намерение предать огласке содержание признания Венделя письменно или устно. Наложенный запрет мог быть снят только решением суда. Именно по этой причине точное содержание признания бывшего адвоката, собственноручно написанное им в доме Эллиса Паркера в ночь на 25 февраля 1936 года, остаётся и поныне неизвестно.

Уже в самом конце судебного процесса произошёл эпизод, о котором невозможно отыскать упоминаний в современных публикациях на тему похищения ребёнка Линдберга, а между тем, он заслуживает того, чтобы о нём помнили. Речь идёт о маленьком психологическом эксперименте, устроенном по просьбе Эллиса Паркера-старшего. В зал суда в Ньюарке 22 июня был привезён Филип Мозес, тот самый водитель такси, что видел людей, забравших на кладбище выкуп. Таксист не знал для чего именно его привезли и не знал, что должно произойти… Во время утреннего заседания один из адвокатов наклонился к уху Мозеса и негромко попросил его оглянуться и посмотреть, не узнаёт ли он кого-то из числа сидящих в зале?

Мозес, не чуя подвоха, оглянулся и… увидел Пола Венделя, сидевшего через проход двумя рядами далее. Увиденное до такой степени потрясло таксиста, что он моментально вскочил и с криком бросился к бывшему адвокату. Мозес от внезапного возбуждения ничего не мог толком объяснить, он лишь кричал: «Этот человек! Этот человек! Этот человек!» («This is the man! This is the man! This is the man!») Протолкнувшись через ноги нескольких человек, Мозес положил руку на плечо Венделя и принялся объяснять окружающим, что именно этот человек забирал выкуп, привезённый Кондоном.

Судья моментально остановил заседание и стал выяснять, что именно происходит и кто этот человек, бегающий по залу. Узнав, что в суд доставлен таксист, видевший похитителей и сейчас он опознал потерпевшего, судья пришёл в ярость. Он потребовал удалить Мозеса и не допускать более в зал, после чего обратился с гневной речью к Паркеру-старшему, напомнив тому о запрете затрагивать под любым видом дело Хаутманна и категорически не обсуждать возможную виновность Изадора Фиша и Пола Венделя.

В тот же день — речь идёт о 22 июня 1937 года — жюри присяжных в составе 4 женщин и 8 мужчин удалилось совещательную комнату. Вердикт был готов через 2 дня. Он оказался до некоторой степени парадоксален — жюри признало, что отец и сын Паркеры виновны в инкриминируемых им преступлениях, но заслуживают снисхождения. Присяжные не осмелились отправить за решётку одного из самых известных и популярных во всех слоях общества жителей небольшого штата. Принятый вердикт давал судье возможность варьировать приговор в широких пределах — от условного срока до пожизненного заключения.

Паркер-старший отнёсся к вердикту не без иронии. По словам журналистов, наблюдавших за ним в ту минуту, именитый сыщик почесал затылок и громко произнёс: «С моей стороны было бы неуместно говорить сейчас что-либо» («It would be out of order for me to say anything now.»)

Казалось, всё для отца и сына закончилось хорошо. Но так только казалось…

Фотографии, сделанные во время судебного процесса в Ньюарке. Слева: Паркеры отдыхают во время перерыва между заседаниями, женщина рядом с ними — жена Эллиса-мледшего. Справа: два Эллиса Паркера — отец и сын — направляются в зал для того, чтобы выслушать приговор после того, как жюри присяжных признало их виновными в организации похищения и пыток Пола Венделя, но заслуживающими помилования.

Приговор стал неприятным сюрпризом — Паркер-старший приговаривался к 6 годам лишения свободы, а его сын — к 3. Обоим предстояло отбывать срок в федеральной тюрьме в городе Ливайсберг (Lewisberg Federal Penitentiary), штат Пенсильвания. Это была тюрьма средней степени строгости режима заключения — не самый худший вариант из возможных, но всё равно сильно нехорошо.

В те же самые летние дни 1937 года в Бруклине проходил суд над гангстерами, похитившими Пола Венделя. Все четверо были приговорены к 20 годам лишения свободы.

Однако в январе 1938 года суд 2-й инстанции отменил приговор в отношении Мартина Шлоссмана и Гарри Вейсса 4 голосами против 3. Основанием послужило то обстоятельство, что прокуратура Бруклина нарушило договорённость со Шлоссманом и отказалась квалифицировать его действия как «похищение 2-й степени», но при этом не отказалось использовать сделанные им признания против него и Вейсса. Таким образом, для Шлоссмана и Весса всё закончилось довольно хорошо и если не очень быстро, то по крайней мере, скорее, нежели для других действующих лиц этой истории.

А вот для Паркера-страшего исход оказался намного печальнее. 4 февраля 1940 года на 69-м году жизни он скончался в тюремной больнице от отёка мозга. Заболевание имело некриминальную причину. За несколько минут до смерти сын виделся с отцом и они даже перебросились парой слов.

На этом, пожалуй, историю Эллиса Паркера-старшего можно закончить. Пол Вендель остался не наказан, а «дело Линдберга» так и не получило всеми признаваемого завершения.

Следует подчеркнуть, что предположения о невиновности Ричарда Хауптманна с течением времени находили всё новые подтверждения и новых сторонников. В настоящее время исследователи этого дела выработали несколько основных версий, принципиально отличающихся от результатов официального расследования 30-х годов 20-го столетия. Имеет смысл кратко рассмотреть и проанализировать эти версии.

Итак:

1. Чарльз Линдберг — убийца собственного сына. Эту версию разработали писатели-криминологи Людовик Кеннеди, Грегори Альгрен, отставной полицейский Стивен Моньер и некоторые другие исследователи. Авторы этой гипотезы исходят из того, что тело, найденное в мае 1932 г., действительно принадлежало исчезнувшему ребёнку Линдберга. Мальчик имел существенный дефект развития, признаком которого являлась незаросшая парантральными костями теменная область головы. Несмотря на неоднократные уверения Линдбергов (в том числе и под присягой) в его нормальности, ребёнок рос явно слабоумным. Это было мучительно для родителей. В силу понятных причин ни они, ни лечащий врач-педиатр не могли и не хотели оглашать этот факт. По одному из вариантов этой версии ребёнок случайно погиб во время верховой прогулки отца, по другой — его умерщвление было преднамеренным и заблаговременно подготовленным. В первом случае невольными соучастниками преступления должны были стать не менее 5 человек (члены семьи Линдбергов и их обслуга), во втором — отец действовал на свой страх и риск, но с течением времени Энн Линдберг неизбежно должна была заподозрить супруга.

Тому есть косвенные подтверждения. Например, в своём дневнике Энн Линдберг 7 декабря 1935 г. сделала весьма примечательную запись: «Он (Чарльз Линдберг-старший, её муж) солгал под присягой, заявив, будто узнал голос Хауптманна. В его показаниях было столько несоответствий (действительности), что это должно было насторожить и привлечь внимание к его собственной персоне». На следующий день после того, как губернатор Хоффман посетил Хауптманна в его камере смертников, семья Линдбергов и Кондон-Джефси покинули США. Линдберги отправились сначала в Великобританию, где остановились в поместье сэра Хэрольда Николсона, а затем перебрались еще дальше — в Швецию. Кондон уехал в другую сторону — в Мексику, причём долгое время никто из домашних не знал, как его можно разыскать. Этот внезапный отъезд ныне однозначно расценивается историками как бегство от правосудия: Чарльз Линдберг и Джон Кондон ожидали, что губернатор Хоффман потребует нового расследования, которое приведёт к самым плачевным для них результатам.

С течением времени стали известны особенности конструкторских изысканий Чарльза Линдберга. Оказалось, что в начале 30-х годов 20-го столетия он действительно много работал над проектированием самолётных трапов.

Авиационные трапы, разработанные Чарльзом Линдбергом.

Он работал с различными сортами дерева, поскольку трапы гидросамолётов должны были не тонуть и не впитывать влагу, проектировал конструкции по возможности максимально легкие и удобные. Разработанные Линдбергом авиационные трапы были складными и имели увеличенное расстояние между ступенями. Это позволяет обоснованно предполагать, что лестница, найденная на месте преступления, вышла на самом деле не из мастерской Хауптманна, а была изготовлена самим Линдбергом…

2. Элизабет Морроу — убийца племянника. Автор этой версии — Бенджамин Ноэль — предположил наличие серьёзных противоречий внутри семьи Морроу. Старшая сестра — Элизабет — психически неуравновешенная девица, серьёзно страдала в силу неустроенности личной жизни. Ещё до замужества младшей сестры она пыталась расстроить брак Энн с Чарльзом Линдбергом, который вроде бы первоначально отдавал предпочтение именно старшей из сестёр. По версии Ноэля, Элизабет Морроу являлась своего рода «чёрным ангелом» младшей сестры. Убийство племянника явилось своеобразной местью Элизабет, причём Линдберги с самого начала знали, кто именно виноват в преступлении. Пытаясь избежать скандала и спасти семейную репутацию, они пошли на имитацию похищения и фактически «покрыли» убийцу. Впрочем, это великодушие лишь на время разрядило ситуацию; причина внутреннего конфликта устранена не была, и уже через год — осенью 1933 г. — Элизабет Морроу покончила с собой.

Версия Ноэля весьма занимательна и правдоподобна. Автор в своей работе, опубликованной в 1994 г., привёл обширные фрагменты из переписки сестёр, их дневников, воспоминания современников. Материал подобран весьма добротный и серьёзный, хотя нельзя не признать, что приводимые соображения не являются даже косвенными уликами, а относятся скорее к области литературных предположений причём выведенных порой с немалой долей натяжки).

3. Пол Вендель и Изадор Фиш подлинные похитители и убийцы маленького Чарльза Линдберга. Говоря об этой версии, следует ясно понимать, что виновность Венделя и Фиша отнюдь не доказывает непричастность к преступлению Хауптманна. Последний мог быть членом преступной группы [хотя мог и не быть]. Таксист Филип Мозес, по всей видимости действительно видевший в районе кладбища преступников во время получения денег, говорил о 4-х подозрительных мужчинах — эту деталь забывать не следует.

Можно выразиться следующим образом — данная версия распадается на 3 равно недоказуемые варианта.

а) Хауптманн являлся полноценным членом преступной группы, в которую входили Вендель, Фиш и некто, чья личность установлена не была. Возможно, личность четвёртого преступника была известна отцу и сыну Паркерам, но даже если имя и фамилия этого человека назывались в зале суда, в протоколы они не попали.

б) Преступная группа прибегла к услугам Хауптманна, но использовала его «втёмную». Разумеется, после того, как изображения лестницы похитителей появились в газетах и кадрах кинохроники, Хауптманн узнал изготовленную своими руками лестницу и всё понял. Однако преступников он разоблачать не стал, поддавшись уговорам Фиша и обещанием выплаты некоей денежной суммы. Тем самым Бруно превратился в соучастника преступления.

в) Хауптманн никоим образом не причастен к похищению Чарльза Линдберга-младшего и изложенная им версия событий полностью соответствует истине. В принципе, версия событий, изложенная Хауптманном, не содержит грубых натяжек и выглядит психологически достоверной.

Тем не менее, серьёзным доводом, работающим против честного имени Бруно Хауптманна, является его ложь, к которой плотник неоднократно прибегал в первые дни после задержания. Напомним, вначале он заявил, будто не имеет при себе денег и… через минуту в его кошельке был найден «золотой сертификат» из списка Линдберга. Хауптманн несколько раз заявлял, будто ничего не знает о деньгах, выплаченных за ребёнка Линдберга, но в его гараже нашли тщательно сделанный тайник с этими самыми деньгами.

Бруно признавал, что подозревал криминальное происхождении золотых сертификатов, найденных в обувной коробке Изадора Фиша, и потому расплачивался ими по-одному — а ведь именно так ведут себя преступники! И на автозаправочной станции он расплатился за незначительную покупку «золотым сертификатом» именно с целью его размена — кстати, именно этим он и привлёк к себе внимание. Как ни крути, а это модель поведения преступника, прекрасно сознающего то, что он нарушает закон.

Даже то, что Бруно не рассказал о найденных «золотых сертификатах» жене — если это, конечно, правда! — также работает против образа честного, простого парня, впутанного в дело хитроумными преступниками. Получается, что он на протяжении по меньшей мере полугода обманывал жену. А почему он так поступал? Ответ может быть только один — он отдавал себе отчёт как в преступном происхождении денег, попавших в его руки, так и в том, что используя эти средства, сам совершает преступление.

В этом месте можно выразиться следующим образом: массовое сознание судило и осудило Бруно Хауптманна не за похищение Чарльза Линдберга-младшего — этот момент остался, строго говоря, не доказан — а за то, что он тайно владел деньгами, выплаченными в качестве выкупа. Именно это соображение сделало его безусловно виновным в глазах подавляющей части американцев.

Весьма интересны судьбы людей, связанных с «делом о похищении ребёнка Линдберга».

Анна Хауптманн умерла в октябре 1994 г. в возрасте 95 лет. Последние годы она жила в Филадельфии. В 1992 г. Анна Хауптманн снялась в цикле документальных фильмов, посвящённых похищению ребёнка Линдберга и последовавшему суду над её мужем. Серия этих фильмов была озаглавлена «Полвека страдания». Вплоть до самой кончины эта женщина сохраняла ясность мышления и хорошую память; она отказывалась писать мемуары, но много и охотно беседовала с журналистами. Во всех интервью Анна Хауптманн твердила о полной невиновности её мужа.

Анна Хауптманн, фотография 1993 г.

Объективности ради следует отметить, что средства массовой информации США не забывали об этом загадочном преступлении и время от времени возвращались к анализу хроники расследования. Так, в 1976 г. (к 40-летию казни Хауптманна) была выпущена документальная теледрама «Дело Линдберга: вердикт истории ошибочен?» В этой реконструкции следствия Ричарда Хауптманна играл знаменитый актёр Энтони Хопкинс. В 1982 г. радиостанция ВВС выпустила цикл передач об обстоятельствах расследования похищения ребёнка Линдберга, а в 1989 г. аналогичные передачи были подготовлены радиостанцией PBS.

В 60-х годах 20-го столетия Чарльз Линдберг расстался с женой и стал сожительствовать с другой женщиной. Официально развод не оформлялся, но разделение семьи не являлось большой тайной для современников.

Энн Морроу-Линдберг и Чарльз Линдберг в 1968 году.

К этому времени супруги уже поставили на ноги детей, которых у них было шестеро [включая похищенного Чарльза-младшего]. Энн Линдберг вела активную светскую жизнь, помогала начинающим писателям и художникам, выступала спонсором различных инициатив по охране природы. Она дожила до февраля 2001 года и скончалась на 95-м году жизни. Младшая из её дочерей — Рив Морроу-Линдберг (Reeve Morrow Lindbergh) — издала дневники матери под весьма претенциозным названием «Против ветра и течения: письма и дневники 1947 — 1986 годов» («Against Wind and Tide: Letters and Journals 1947—1986»).

Это совершенно беспомощное в литературном отношении творение, которое не стоит того времени, что придётся потратить на его прочтение. Даже удивительно, как человек, видевший и слышавший в своё время очень много, умудрялся строчить столь пустые и скучные дневниковые записи. Ничего ценного, способного пролить свет на драматические события 1932 и последующих годов, читатель в этой книге не отыщет. Можно, конечно же, допустить, что дневниковые записи матери перед их публикацией дочь подвергла тщательному редактированию и даже правке, но подобное искажение первоначального авторского текста лишает издание всякого смысла. Хочется верить, что Рив Морроу-Линдберг понимала это и не особенно усердствовала при исправлении написанного матерью.

Обложка книги «Против ветра и течения»

Остаётся лишь сожалеть о том, что Энн Морроу-Линдберг не пожелала доверить бумаге свои оценки событий, связанных с похищением её первенца, и не рассказала о людях, окружавши её, так, как они того заслуживали. Эта женщина находилась в эпицентре событий, видела и знала очень много, но оставила после себя совершеннейшую чепуху. Увы…

Сам Чарльз Линдберг жил очень уединённо, избегая встреч с журналистами. В предвоенные годы он был ярым сторонником «изоляционизма» США, то есть политики невмешательства в европейские конфликты. Перед Второй Мировой войной он посетил авиационные заводы Германии, познакомился с организацией военно-воздушных сил Третьего Рейха и остался весьма впечатлён мощью люфтваффе. Герман Геринг вручил Линдбергу орден «Железного орла», которым советник Пентагона весьма дорожил. Линдберг сделал всё возможное, чтобы не допустить вступления США в войну на стороне антигитлеровской коалиции, и за это его сильно критиковала американская пресса.

В этой связи можно напомнить, что в заявлении Телеграфного агентства Советского Союза (ТАСС) от 3 декабря 1938 года Чарльз Линдберг был поименован в числе лидеров пронацистской группировки в США. Если быть совсем точным, фамилия Линдберга упоминалась третьей в списке самых влиятельных американцев, выступавших за союз с Гитлером (перед ней стояли фамилии «финансового короля» Моргана и «военно-промышленного магната» Дюпона). Всего же в списке ТАСС присутствовали фамилии 9 видных американских политиков и предпринимателей.

Чарльз Линдберг-старший и Герман Геринг.

После того, как Соединённые Штаты твёрдо заявили о приверженности «антигитлеровской коалиции», полковник Линдберг был изгнан из Пентагона и некоторое время занимался консультированием частных американских авиакомпаний. После разгрома Германии Линдберг отказался сдать фашистский орден и на долгое время сделался изгоем высшего американского общества. Впрочем, в 50-х годах, во времена правления Президента Эйзенхауэра, его вернули в Пентагон, хотя прежнюю любовь американской публики он завоевать так и не смог.

Скончался Линдберг в 1974 г.

Генеральный прокурор штата Нью-Джерси Дэвид Виленц, приложивший так много сил для отправки Бруно Хауптманна на электрический стул, прожил долгую жизнь и умер в 1988 году в возрасте 92 лет.

Джон Кондон умер в самом начале 1945 года в возрасте 84 лет. Событие это не привлекло особенного внимания публики, к тому времени американцы жили уже иными проблемами и человек, сумевший запутать всех, никого не интересовал.

Эллис Паркер-младший умер в 1964 году сравнительно ещё не старым человеком — ему исполнилось всего-то 54 года. Его младшие сёстра и брат встретили 21 век — Лилиан умерла в 2002 году в возрасте 87 лет, а Эдвард дожил до 2005 года [он скончался на 87-м году жизни].

Судьбу Пола Венделя после 1937 года проследить не удалось. Возможно со временем на обстоятельства дальнейшей жизни этого человека будет пролит свет, хотя чисто интуитивно кажется, что ничего хорошего этого человека ждать не могло. Он стал слишком известен в Соединённых Штатах и известность эта оказалась такова, что спокойствие он вряд ли бы обрёл, как, впрочем, и нормальную работу. Учитывая его возраст и тот факт, что Вендель был изгнан из профессии, будущность его представлялась довольно мрачной. Хотя, подчеркнём ещё раз, никаких точных данных на сей счёт нет.

Уже в 21 столетии ряд американских историков стал вынашивать планы проведения экспертизы с использованием технологии проверки общности ДНК. Все конверты, содержавшие письма с требованиями выкупа, были заклеены с использованием слюны. Почтовый клей является неплохим консервантом для ДНК, содержащейся в белках слюны, и потому представляется вполне возможной как установка личности человека, заклеивавшего конверт, так и проверка общности слюны на разных конвертах. В качестве эталона может быть использована ДНК, выделенная из слюны кого-либо из прямых потомков Линдберга. Подобная экспертиза позволила бы с высокой точностью определить, действительно ли конверт с первым письмом подбросил Чарльз Линдберг. Для проведения такого рода исследования требуется соблюсти ряд формальностей, возможно, даже официально открыть новое расследование, и американские историки вроде бы готовы добиваться этого. Так что не исключено, что в течение нескольких ближайших лет мы увидим продолжение этого уникального криминального сюжета. Бессмысленно гадать, каким может оказаться результат исследования, но не подлежит сомнению, что экспертиза ДНК слюны позволит снять многие вопросы, связанные с «делом Линдберга».

Будем надеяться, что тайна этой запутанной и неоднозначной криминальной истории всё же будет разгадана…