С каждым шагом всё интереснее и интереснее.

Похоже, им специально пришлось миновать длинный мрачный коридор, прежде чем оказаться в новом зале, иначе бы Хань И дважды задумалась, а стоило ли идти вперёд. Если десять статуй выглядели пугающе, то коленопреклонённые скульптуры, стоявшие рядами в зале с зеркальными стенами, открыли новую степень жути.

Над входом в зал их встречала пыльная покосившаяся табличка с надписью: «На террасе перед Зеркалом Зала нет хороших людей[31]».

Го Бао освещал помещение фонариком. Стоило отметить, что все удивились столь откровенной «магии». Хань И отчего-то не подумала использовать свои гаджеты, только проверила заряд телефона, – чуть больше половины. Стоило экономить энергию на всём, поэтому она продолжила идти со свечой. В альпинистском костюме становилось жарко, но она не думала с ним расставаться, ведь в любой момент они вновь могли оказаться на улице.

Тем не менее сейчас перед ними встала проблема иного масштаба.

Вдыхая застоявшийся воздух, пропитанный сыростью и пылью, Хань И не находила ни одной догадки о назначении зала, в котором они очутились. Потолок тянулся в паре чжанов над головой, его подпирали каменные колонны. В кромешной тьме, которую разрезали лучи фонарей Го Бао и Хань Цзишэ, от мутных поверхностей стен отражались блики свечей в руках Хань И и Шу Дуньжу.

– Есть идеи, для каких целей использовался этот зал?

Голос Нань Гуацзы пролетел эхом, отчего актёр напряжённо сжал губы в тонкую линию. Все внимательно осматривались, и только Шу Дуньжу отважился первым пойти вперёд. Проходя мимо приклонивших колени статуй, стоящих к ним спиной, он походил между рядами и присмотрелся к ним. В отражении стен его силуэт казался расплывчатым пятном. В прыгающем пламени свечи его удивительно спокойное выражение лица нагоняло не меньше жути, чем это место.

– Все лица искажены гримасами ужаса или боли, – отметил он.

Убедившись, что в зале безопасно, их группа разбрелась, изучая окружение. Если в предыдущем зале головоломка выглядела довольно очевидной, то здесь всё было не так просто. Статуи напоминали толпу людей, склонившихся в ужасе перед кем-то или чем-то, находящимся впереди. Но ничего, кроме мутных поверхностей, там не оказалось. Подойдя к той, что находилась в дальнем от двери конце зала, Хань И постучала по ней пальцем.

Материал напоминал металл. Похоже, всё здесь создано из бронзовых зеркал. И что же получалось? Статуи рыдали и пугались того, что увидели в отражении? Увидели себя?

От волнения сердце забилось быстрее, но Хань И приказала себе быть сильной и не отворачиваться, присматриваясь к своему отражению. Всё это выглядело безумным, кошмарным сном, однако в нём присутствовала определённая логика. И чем дольше она всматривалась в мутные образы позади себя, тем сильнее чувствовала нечто неправильное, нечто такое, отчего сжималось сердце.

Люди ходили и переговаривались, под сводом пролетало эхо голосов. И пока Хань И всматривалась в отражение, увидела, как к ней со спины подошёл Хань Цзишэ.

– Нашёл что-то? – спросила она.

Он не ответил, остановился в нескольких шагах позади, – вероятно, не расслышал. Хань И обернулась, чтобы повторить вопрос, но посмотрев назад, увидела пустоту. Сердце замерло от испуга. Неужели ей показалось? Она быстро осмотрелась и обнаружила своих спутников в другом конце зала.

– Мэймэй[32]…

От голоса, раздавшегося практически над самым ухом, у Хань И всё заледенело от страха. Помнится, её так не пугали даже юристы матери, грозившие лишить её должности и доли в компании, которую завещал ей старший брат. И всё потому, что она услышала в тихом оклике ласковое обращение и знакомые ласковые нотки, с которыми к ней обращался Хань Сюань[33] – её погибший старший брат.

Сглотнув вязкую слюну, Хань И пересилила нахлынувшее оцепенение и обернулась к бронзовой поверхности, в которой и боялась, и надеялась увидеть силуэт Хань Сюаня. Там никого не оказалось, но не успела она рассмотреть окружение, как раздался жуткий вопль. Резко обернувшись, отчего чуть не угасло пламя свечи, Хань И увидела, как от стены отшатнулась Ми Бинцянь. Запутавшись в подоле длинной юбки, она упала и каким-то чудом не ударилась головой об одну из статуй. К ней тут же бросились Го Бао и Тянь Цзе.

– Что случилось, госпожа?! – взволнованно окликнул её последний.

Но женщина не позволила им прикоснуться к себе. Она поползла прочь, срываясь на крики, которые перерастали в жуткий визг.

– Нет, эта достопочтенная не виновата! Она не сомневалась в Его Величестве! Прошу, помилуйте! Нет! Нет!

Хань И уже и самой стало любопытно, что же увидела Ми Бинцянь, но стоило только помыслить о том, чтобы податься вперёд, как нечто остановило её. Проглотив все слова от нахлынувшего потрясения, она медленно опустила взгляд, но ничего не заметила. Однако тело чувствовало могильный холод даже сквозь толстый слой одежды. Пламя свечи, дрогнув, погасло, будто от порыва сильного ветра, оставляя её в полумраке, пока основные источники света кружили рядом с Ми Бинцянь.

Приложив усилие, Хань И попыталась сделать хоть шаг, но её не пускали невидимые путы. Хотелось окликнуть Го Бао или Хань Цзишэ, привлечь их внимание, попросить посветить в её направлении. Оставшись одна в тёмном углу зала, Хань И чувствовала, как невидимые путы тянут её назад, заставляя пятиться.

– Зачем ты пришла, мэймэй? – прошептало ей на ухо нечто голосом Хань Сюаня, стискивая свои крепкие объятия. Его голос, хриплый от табачного дыма и такой знакомый, пробирал до костей. – Тебе было мало смерти твоего брата? Ты захотела погубить и своего племянника?

«Нет», – в мыслях ужаснулась Хань И, не найдя в себе смелости ответить на глубокий страх, мучавший её всё это время.

Она боялась потерять Хань Цзишэ, её мать боялась того же, даже мать самого Хань Цзишэ слёзно умоляла её отказать ему в желании отправиться в горы на покорение столь опасной вершины. Но Хань И слишком хорошо знала Хань Цзишэ, тот всё равно отправился бы в путешествие, но уже в совсем другой компании, никому не сказав ни слова. Да, она не справилась… но справился бы кто-то другой? Уж лучше она будет винить во всём себя и знать, что именно ей не удалось уберечь его, чтобы потом не терзаться предположениями.

– Ты убила его. Ты убила себя. Ты всех обманывала, вся твоя жизнь – ложь. Ты зарабатываешь на обмане, ты обманываешь своих близких и себя.

– Нет…

– Твоя аура сгнила от дурных поступков, и поэтому ты здесь. Твоя душа пройдёт через очищение, и не сойдёшь ты с пути истинного, пока не настанет твой час расплаты за дурные деяния…

Голос шептал, и с каждым словом Хань И всё сильнее окутывал холод, от которого не спасала даже одежда. Холод исходил от слов, он проникал через уши, вливался в неё талой ледниковой водой, поражая нервные окончания.

– Хань И?

Яркий свет фонаря скользнул по лицу, обжигая глаза и вынуждая прищуриться.

– Хань И!

Громкий голос Го Бао сотряс стены и потолок, но Хань И не могла ничего поделать: конечности не слушались её, крик застрял глубоко в горле, а уши заложил омерзительный, напоминающий скрежет металла голос:

– Открой дорогу у реки нечистот Найхэ и пройди путь до конца. Докажи, что достойна второго шанса.

И с этими словами, произнесёнными подобно мантре, невидимая сила рванула её назад, утаскивая прочь за тонкую грань бронзовых зеркал. Зажмурившись и невольно задержав дыхание, Хань И почувствовала, как её тело пронзила сила тысяч невидимых игл. Этого хватило, чтобы она потеряла понимание происходящего, погрузившись в беспамятство.

Оно утянуло Хань И в бесконечные чёрные глубины подсознания и, подобно сну, сгладило переход в явь воспоминаний, затмивших взор ослепительным светом. Перед ней открылся знакомый простор подножья Чогори: в базовом лагере, усыпанном крупными разноцветными палатками, подобно бусинам на снегу с чёрными проталинами, кипела жизнь. Стояла ясная, солнечная погода, позволявшая насладиться видом величественных гор. Только Хань И не радовалась прекрасным видам, а из последних сил боролась с тошнотой.

Она помнила этот день, словно переживала его раз за разом.

– А ведь я говорил, что ты не до конца восстановилась после операции. И вот, смотри, сидишь, словно переживаешь тяготы при сборе хвороста[34], аж лицо бледнее снега.

– Оно белое из-за солнцезащитного крема, – угрюмо отозвалась Хань И, сидя на раскладном стульчике в обнимку с термосом, в котором хранил тепло утренний чай.

Хань Сюань усмехнулся её напускным страданиям своей очаровательной улыбкой, из-за которой на щеках появлялись ямочки. После двух недель экспедиции его лицо обрело пшеничный оттенок, что ни капли не умаляло его обаяния и красоты. Обычно мужчины его возраста предпочитали отдыхать где-то на берегу моря с бокалом чего покрепче, а не в заснеженных горах с ледорубом и анальгетиками.

Достав из палатки ещё один раскладной стул и разместившись рядом, Хань Сюань мечтательно вздохнул, глядя на лениво плывущие облака.

– Завтра финальное восхождение.

– Да, но дорогая сестра остаётся в базовом лагере, – ухмыльнулся Хань Сюань. – Ты себя и тут ужасно чувствуешь, так что я не пущу тебя наверх.

– К счастью или сожалению, но да, – вынуждено согласилась Хань И, с сожалением глядя на величественные горы, вдохновлявшие одним своим видом. – Слышала, погодное окно продержится три дня. Вам предстоит подняться ещё в лагеря…

– Тебя это беспокоит?

Хань И промолчала, нахмурившись. Её что-то беспокоило, и не только восхождение Хань Сюаня, но и то, что после этого им придётся вернуться домой. Они использовали экспедиции как возможность сбежать от реальности, в которой их держали родители, словно в теплице. Но в этой теплице условия были не из приятных.

– Не хочешь возвращаться, да? – угадал её мысли Хань Сюань.

– Родители хотят сосватать меня господину Суну. Это поможет нашим компаниям объединиться на взаимовыгодных условиях.

– Но ты ведь не перестанешь быть руководителем юристов. Брак – это лишь юридическая сделка, тебя никто не обязывает становиться домохозяйкой.

– Скажи это нашей матери. Она ведь на тебя возлагает все надежды по ведению бизнеса.

– Это потому, что её сын – солидный взрослый мужчина, чей сын в этом году поступил в пекинский университет.

– Да, только ты в свои почти сорок считаешься образцом успешности, а я в свои двадцать пять – старой девой и разочарованием семьи.

– Не назвал бы тебя разочарованием. Вспомни наших братьев и сестёр – один спился, другой отказался от бизнеса, а сестрица устроилась в Европе. Вот и остался этот старший сын, не особо тяготеющий к крупному бизнесу, но не имеющий иного выбора. И младшая дочь, которая, напротив, желает впиться клыками и когтями в компанию родителей.

– Сами виноваты, что запретили мне обучаться на художника, – отхлебнув из термоса сладкий чай, недовольно пробормотала Хань И. – Устроили меня на стажировку уже со второго курса. Пф. Теперь мать жалуется, что я слишком жёсткая и пугающая. Она ведь и Хань Цзишэ хочет приплести в бизнес?

– Да, но он и сам не против.

– Дурачок. Бежал бы куда подальше от этого тигра.

– Куда он убежит? Ведь он обожает свою тётю, берёт с неё пример.

– Тоже проводит махинации с документами для ухода от излишних налогов?

Хань Сюань рассмеялся. Его забавлял мрачный образ мыслей Хань И, однако она не собиралась что-то объяснять ему. Пусть родители уже не молоды, их даже в самую пору назвать стариками, они всё ещё в силах загрызть большинство конкурентов, словно мудрая и опытная пара кровожадных тигров.

Подул холодный ветер, и вместе с ним по голубому небу быстрее заскользили облака, цепляясь за острые пики. Глядя на громады снежных вершин, Хань И почувствовала необъяснимую тревогу. Ей хотелось попросить Хань Сюаня не совершать восхождение, пренебречь всеми стараниями и тратами, поскольку её терзало неясное беспокойство. Но она молчала, потому что знала, что для них обоих испытания в горах стали своего рода освобождением от мирских забот, а также возможностью ценить то, что они так ненавидели на равнине: работу, суету городской жизни, исполнение своих ролей и обязанностей. Здесь, в горах, преодолевая себя, они жили не в лучших условиях. Это напоминало о том, что за всё приходится бороться.

– Знаешь, я рад, что Цзишэ тоже нравятся походы и горы. Мы ведь впервые все вместе взошли той осенью на Монблан[35]. И мой дурень чуть не отморозил пальцы, пытаясь сделать селфи во время восхождения, – удручённо вздохнул Хань Сюань, вспоминая не самый приятный момент их последнего похода. – Присматривай за ним, сестра. Тебе он доверяет больше всех из нашей семьи.

– Не переживай. Раз этот петух в свои годы успел оббежать половину Тянь-Шаня, да ещё на Монблан взойти, небо следует его желаниям[36].

Вот только недолгим оказался час счастливой звезды для Хань Цзишэ, как и для них всех. Хань Сюань порой говорил, что видел в горах своих богов, что стремился достичь их, и Хань И находила это весьма странным и сентиментальным. Горы – это горы, горы – это камни и погода, ничего больше. Просто зачастую физических сил человека не хватает, чтобы одолеть силу самой природы.

Но мог ли Хань Сюань рассуждать о божествах всерьёз? Хань И невольно задумалась о такой возможности, потому что сама стала свидетельницей и прямой участницей чего-то мистического и невообразимого.

Храм в горах, странные люди, шевелящиеся статуи и живые зеркала, – она точно попала в другой мир, даже если погибла.