Ни одной хорошей новости не предвиделось на горизонте, пока в какой-то момент люди вокруг не начали говорить о дне рождения Сэньло-вана[109]. Когда Хань Цзишэ поинтересовался у Шу Дуньжу, почему все так воодушевлены приближающимся днём рождения судьи, она озарённо подметила:

– А ведь точно, совсем скоро наступит восьмое число первой луны. Обычно в день рождения великие судьи благоволят грешникам, которые направляются в храмы замаливать свои грехи и обещают впоследствии вести праведную жизнь. Так что это шанс для тебя, Хань Цзишэ. Восьмое число наступит через пару дней, поэтому отправляйся со всеми в ближайший храм и хорошо помолись Сэньло-вану, тогда пройдёшь пятое судилище без проблем.

Это вправду выглядело потрясающей возможностью избежать борьбы за выживание, хоть каким-то подарком за пережитые ужасы. Но Хань Цзишэ не удалось вздохнуть с облегчением, потому что восьмое число первого лунного месяца никак не сопоставлялось с привычным ему времяисчислением.

– Подожди… хочешь сказать, что сейчас февраль? То есть Личунь[110]? Но как?.. Мы же попали сюда в конце лета, а прошло уж точно не больше пары месяцев…

– Ход времени в разных мирах сильно искажён, Хань Цзишэ, – спокойно объяснила Шу Дуньжу. – Здесь, в Диюе, время идёт быстрее в сравнении с другими мирами, поэтому происходит искажение в синхронном течении. Когда вы попали сюда, здесь наступал период малых холодов Сяохань[111]. В вашем мире вряд ли прошло больше нескольких дней или недель.

Для Шу Дуньжу эти вещи казались незначительными, а вот у Хань Цзишэ от одного только понимания, что со дня их экспедиции могло пройти так мало времени, просыпалась надежда и в то же время ужас. Иррациональная часть надеялась, что они с Хань И смогут вернуться обратно, выбраться с гор и удивить всех своим внезапным появлением. Но куда сильнее из равновесия выводила мысль, что на протяжении всех тех недель, которые они бродили по Диюю, родственники пытались пережить их потерю.

«У мамы так вообще никого не осталось, – с мучительной болью на сердце подумал Хань Цзишэ, сидя в тёмной комнатушке рядом с дремлющим Го Бао. – Сначала смерть отца, теперь моя. В каком-то смысле хорошо, что Хань И тоже ушла из жизни, иначе наша семья её точно свела бы в могилу упрёками и обвинениями. Меня бабуля с дедушкой хоть любили… а к ней относились, как к прокажённой».

Они пробыли в заброшенном – хотя не таком уж и заброшенном – храме почти неделю, но Го Бао не становилось лучше. Помощник лекаря Ли не мог исцелить ожоги, и те начали гноиться. Го Бао постоянно лихорадило, и ни одно лекарство не помогало сбить жар. В современном мире его бы быстро поставили на ноги, но не здесь и не в таких ужасных условиях. Единственное, что могло оказать на Го Бао чудодейственный эффект, – это пятое судилище, ведь на землях испытаний ни одна душа не могла погибнуть. Вспомнить хотя бы Хань И: ей сломали хребет, а она восстановилась как ни в чём не бывало.

Каждый раз, когда он смотрел на Го Бао, перед глазами вставал пожар и рынок работорговцев, обратившийся в пепелище. Хань Цзишэ не мог задержать на Го Бао взгляд дольше, чем на несколько секунд, а запах гноя, пота и сукровицы не позволял забыть о кошмаре, который, похоже, не спешил заканчиваться. Единственное, что себе мог позволить Хань Цзишэ, – это проветрить голову рядом с храмом, поскольку страх не позволял ему уйти куда-то одному.

Это беспокоило не меньше. Юнь Сяо продолжал поиски Хань И, Шу Дуньжу тоже где-то пропадала, а Хань Цзишэ ничего не оставалось, кроме как сидеть в заброшенном храме и помогать старику Ли. От него не было никакой пользы. Помощник лекаря даже посмеивался над его нерешительностью, однако Хань Цзишэ пропускал его подтрунивания мимо ушей.

А вот чего он действительно боялся, так это Хэй Учана. Хань Цзишэ отчаянно перебирал в голове все воспоминания о духах-чиновниках Учанах, сопровождающих души на пути в Диюй и зачастую чинящих неприятности: один любил играть с людьми, другой – охотиться на них. И ему не повезло встретиться с последним.

Как бы его ни утешала Шу Дуньжу, он не верил, что Хэй Учан выбрал его в качестве симпатичной мышки для игр в лабиринте из огня и костей. Если бы это был Бай Учан, Хань Цзишэ ещё бы согласился с такой вероятностью, но не сейчас.

«Но что тогда было нужно этому монстру? Почему именно я? Если он привёл меня к Тянь Цзе, то наверняка видел, как я общался с ним на рынке. Значит, он видел меня до этого. Может, ему чем-то не угодил Тянь Цзе?.. Тогда почему он не носился за Го Бао, а прицепился ко мне?»

От множившихся вопросов не становилось легче. Хань Цзишэ пытался бежать от тяжёлых дум, ухаживая за Го Бао, которому не становилось лучше. Он всегда недолюбливал этого ворчуна, но глядя на него сейчас, наблюдая, как он мучится и отчаянно борется за жизнь – даже после смерти, – Хань Цзишэ погружался в тоску.

– Не помирай, слышишь. Иначе все твои деньги достанутся твоей бывшей.

Собственные шутки не казались смешными, скорее, удручающими и неуместными. И как бы Хань Цзишэ ни пытался верить в лучшее, его преследовало дурное предчувствие, которое разбудило его во мраке холодного утра.

В храме царила тишина, и, только прислушиваясь, он улавливал шорохи чужих шагов, – похоже, люди собирались на молитвы в знаменательный день как можно раньше. Тело уже привыкло к ночам на жёсткой циновке, поэтому ломота не стала для Хань Цзишэ сюрпризом. Однако, приподнявшись на локте и прислушавшись, он поразился царившему спокойствию. Что же его могло потревожить? Могильная тишина?

Да. Его потревожила тишина. Потому что все минувшие ночи он привык к тихим стонам и сдавленному хрипу Го Бао, а теперь тот не издавал ни звука. Сердце упало от безрадостной мысли, но Хань Цзишэ быстро взял себя в руки, не давая страху завладеть головой. Он спокойно поднялся, с будничной неспешностью зажёг лампу и, когда тёплый свет оранжевого огонька разогнал мрак по углам, присел на край кана.

Таким умиротворённым и расслабленным Го Бао не выглядел никогда. Если бы не бледная, почти прозрачная кожа, синяки под глазами и нездоровая синева губ, можно было подумать, что он просто отдыхает.

Хань Цзишэ смотрел на него, словно на фотографию, которую нужно тщательно изучить, прежде чем сделать вывод. Всё, на что его хватило, – это приложить пальцы к шее Го Бао и нащупать артерию, по которой сердце качало кровь. Не было ни пульса, ни слабого дыхания, даже привычного нездорового тепла.

Хань Цзишэ убрал руку. Пальцы случайно задели одеяло, а затем нерешительно ухватились за ткань. Поднявшись с кана и с дёрганой педантичностью поправив рваное одеяло, словно опасаясь, что Го Бао мог замёрзнуть ещё сильнее, Хань Цзишэ выпрямился и, нервно выдохнув, вышел из комнаты.

Он поспешно выскочил из храма, будто хотел выбросить осиное гнездо, пока из него не вылетели разъярённые насекомые. Стараясь издавать как можно меньше шума, он сбежал по лестнице и, остановившись на дороге, глубоко вдохнул прохладный воздух. Небо едва посветлело на горизонте, что позволяло лишь не сбиться с тропы в роще. Но как бы Хань Цзишэ ни хотел сохранять благоразумие, эмоции вырвались наружу, побудили броситься в чащу и спрятаться за первым попавшимся деревом.

Прижавшись к шершавому стволу, он позволил слезам хлынуть так, словно кто-то плеснул ему в лицо перцовой настойкой. Схватившись за волосы, Хань Цзишэ опустился на землю и тихо зарыдал. Ни звука не сорвалось с губ, хотя хотелось громко кричать и срываться на истошные вопли. Почему этот самоуверенный старый дурак поддался благородному порыву и бросился спасать совершенно незнакомого человека?! Теперь они оба мертвы!

Лишь удостоверившись, что сердце Го Бао не бьётся, Хань Цзишэ понял, что мог себя обманывать и насчёт Хань И. Если он не почувствовал, как исчезает её дыхание и останавливается сердце, разве это исключало её смерть? Разве она не могла испустить дух, пока он, как дурак, едва вышедший из соломенной хижины[112], занимался бесполезными глупостями?! Только слепая вера давала ему уверенность в том, что такая сильная женщина, как Хань И, жива и тоже пытается найти его. Но ведь Го Бао куда сильнее и выносливее Хань И, намного опытнее и, наверное, мудрее, и тем не менее лежит сейчас мёртвый, проиграв в схватке со смертью.

Что же говорить о Хань И?

Из горла вырвался тихий стон, напоминающий скулёж раненого зверя. Прикрыв ладонями лицо, чтобы хоть немного заглушить издаваемые звуки, Хань Цзишэ зажмурился. Так погано он себя чувствовал, когда получил весть о смерти отца. Он оказался не готов вновь испытать подобное и теперь захлёбывался в собственном горе. У него никого не осталось, никого. На Шу Дуньжу нельзя полагаться, она могла дать ему цель, но не чувство уверенности и спокойствия.

А поиски Хань И… раз Юнь Сяо продолжал её искать, означало ли это, что надежда всё ещё есть? Или же он гонялся за ней, как за призраком, пытаясь выдать свои догадки за реальность?

«Нужно смириться. Она мертва», – с трудом позволил себе эту мысль Хань Цзишэ. Даже если Хань И жива, он лучше порадуется столь приятному сюрпризу, чем будет напитываться ложной надеждой, как ядом, который в конце концов его погубит.

Мертва. Хань И мертва. Мертва, мертва, мертва…

Он отчаянно пытался вдолбить себе это в голову, повторяя слова, словно мантру. Мёртвых не спасти, мёртвые ушли, мёртвые отправились на новый круг перерождения. В конце концов, мёртвым не придётся больше мучиться, искупая свои грехи, они обретут новую жизнь и не будут ничего помнить о минувшей. Его отец, Хань И, Го Бао и даже Тянь Цзе найдут для себя утешение в новом мире, столкнутся с совершенно другими трудностями и…

«Но я-то буду помнить их. И любить… мне-то какое от этого утешение?»

Эта мысль вызвала новый поток слёз. Хань Цзишэ уронил голову на колени и прорыдал до тех пор, пока ночная тьма не сменилась серым предрассветным полумраком. Когда слёзы закончились и в груди стало немножко легче, Хань Цзишэ лениво обернулся к храму. Нет, подумал он, видеть остывшее тело Го Бао сейчас просто невыносимо. Собрав с кустов росу, Хань Цзишэ смыл с лица солёные дорожки высохших слёз и направился к городу.

Он брёл, словно в тумане. Холод забирался под тонкую одежду, которую Шу Дуньжу дала ему на замену вычурному ханьфу. Наверное, если бы вскоре не показалась улица, где люди единым потоком шли в одном направлении, Хань Цзишэ махнул бы рукой на возможность заполучить простой проход через пятое судилище и забился бы в какой-нибудь тёмный угол. Ему хотелось просто рухнуть и ничего не делать, смотреть пустым взглядом в небо, затянутое тёмно-серыми облаками.

Но прогулка была куда лучшим решением, чем возвращение в заброшенный храм, где не то что Сэньло-ван не услышит его молитвы, а даже помощник лекаря Ли не поможет похоронить Го Бао.

Толпа вывела Хань Цзишэ к храму, в котором поклонялись великому Сэньло-вану, но к нему, разумеется, было не подойти. Как он успел заметить, в городах судилищ находилось обычно четыре храма: судьи города и минувшего судилища, судьи следующего судилища, властителя мёртвых Дицзан-вана[113] и великого Нефритового императора.

Решив не толкаться среди причитавших людей, Хань Цзишэ, спросив дорогу, добрёл до храма Нефритового императора, где оказалось значительно меньше посетителей. Многие люди, повстречавшиеся на пути, со снисхождением и недоумением отмечали, что молитвами великому Юй-ди не добиться освобождения от грехов, поскольку тому нет дела до ничтожных грешников.

После долгих шичэней Хань Цзишэ наконец вошёл под сень резных ворот пайлоу, украшенных иероглифами с молитвами и просьбами. Просторный двор храма был вымощен гладким камнем, отполированным множеством ступавших по нему ног, в воздухе витал сладковатый дым благовоний из смеси сандала, алоэ и других трав, сжигаемых в древних курильницах.

Это место помогло сбросить с души удушающую тяжесть. Хань Цзишэ искал не спасения от испытаний судилищ, а обычной тишины. Он никогда не относил себя к верующим, но подумал, что ему стоило зажечь палочку благовоний и помолиться о Го Бао, чтобы его душа обрела покой. Внутри храм Нефритового Императора оказался столь же просторным и отчасти вычурным, как и место поклонения Сэньло-вану. Была в этом какая-то циничность. Умершие души молились им, как себе подобным, – это как если бы простой смертный молился чиновнику или Его Величеству.

Но не ему судить о местных законах. Опустив медную монету в качестве подношения, Хань Цзишэ разжёг палочку благовоний и погрузил её в песок курильницы. Он не умел молиться, поэтому просто попросил для Го Бао спокойного перерождения, а для Хань И лёгкой участи.

В храме оказалось спокойно. Весь ажиотаж происходил в другом месте, а сюда, похоже, наведывались местные жители, возносившие молитвы и почести Нефритовому Императору. Хань Цзишэ захотелось подольше задержаться в столь умиротворённом месте, и он начал разглядывать интерьер храма. В центре зала находился алтарь, на котором возвышалась позолоченная статуя Нефритового Императора; из ниш в стенах выглядывали фигуры других божеств.

Найдя тихое место в углу, Хань Цзишэ начал изучать сюжеты на гобеленах, висящих рядом со статуями. Он, конечно, не так хорошо разбирался в китайской мифологии, но знал легенды о великом Хуан-ди – Жёлтом императоре, Янь-ди – боге огня, Чжуаньсюе – внуке и наследнике Хуан-ди, слышал и о других богах из «Канона гор и морей[114]». Но насколько позволяло его образование, он не мог обнаружить на гобеленах их фигур.

В центре находилась статуя Нефритового Императора, рядом с ним, но ниже, менее роскошная, – скорее всего, стояла маленькая копия Ди-цзан-вана. С десятью судьями дела тоже обстояли понятно, гобелены с их изображениями скромно украшали стены, но вот кто действительно выделялся на этой композиции, так это статуя женщины рядом со статуей Ди Цзан-вана.

«Похоже, это Си Ван Му, некогда считавшаяся богиней царства мёртвых», – заключил Хань Цзишэ, отведя взгляд от статуи богини, изображённой в довольно пугающем обличии.

– Ты действительно здесь.

От тихого голоса, раздавшегося так близко и неожиданно, Хань Цзишэ невольно вздрогнул и обернулся, устремив удивлённый взгляд на Нань Гуацзы.

– Ты чего тут делаешь? – только и спросил Хань Цзишэ, глупо хлопая ресницами и смотря на хорошего знакомого, как на призрака, появившегося будто из пустоты.

Нань Гуацзы загадочно улыбнулся, но в глазах промелькнула искра разочарования, словно он ожидал встретить куда более тёплый приём. Тихо хмыкнув и опустившись рядом с Хань Цзишэ на низкую скамейку, он схватил тыкву-горлянку, в которой плескался какой-то напиток.

– Искал брата Ханя, что же ещё? Долго пришлось искать, потому что в храме достопочтенного Сэньло-вана уж слишком много людей. Поэтому рискнул обойти другие храмы. Наверняка брат Хань не упустил бы возможность помолиться за своё спасение.

Он хотел ответить, но стоило открыть рот, как из горла вырвался лишь тяжкий вздох. Говорить вообще не хотелось, как и находиться рядом с людьми, выслушивать их, обсуждать что бы то ни было. Но так ли нужно сейчас грубить Нань Гуацзы?

– Что-то случилось, брат Хань?

«Ты случился», – чуть не ляпнул Хань Цзишэ. Стоит ли ему делиться своими печалями с Нань Гуацзы? Ведь он не знал его, как и Шу Дуньжу, как и Юнь Сяо. А те, кто знал его, либо пропали, либо мертвы.

– Го Бао умер.

– Тот человек, которого ты искал?

– Да.

– Мне жаль, – тихо прошептал Нань Гуацзы. – И жаль, что я не смог быть рядом, чтобы поддержать тебя. Глупая вышла ссора, извини меня, брат Хань.

– Он умер сегодня ночью, тебе не за что извиняться.

Понуро качнув головой, словно не соглашаясь с сухим вердиктом Хань Цзишэ, Нань Гуацзы медленным взглядом обвёл зал, в котором стояла поразительная тишина, несмотря на присутствие молящихся людей.

– Может, и не за что, но я извиняюсь за то, что покинул тебя в трудный момент. Я знаю, каково это – наблюдать, как угасает близкий тебе человек, и быть не в силах сделать для него хоть что-то.

Разговаривать не хотелось, но чтобы не расстраивать Нань Гуацзы, который оказался добр к нему, Хань Цзишэ рискнул уточнить:

– Ты о своём брате?

– Я рад, что брат Хань помнит, – тепло улыбнулся тот, но радость не задержалась на его устах, вернув лицу печальное выражение. – Мир, в котором оказался мой брат, не совпадал с его представлением о правосудии. Поначалу он был воодушевлён, стремился наказывать и ловить преступников, но со временем стал понимать, что система далеко не совершенна. А для него, благородного полицейского, это стало тяжким грузом. Работа постепенно сводила его с ума, пока и вовсе не лишила рассудка.

– Звучит ужасно.

– Просто не каждый смог бы это выдержать, – как-то буднично произнёс Нань Гуацзы, покачав в руке тыкву-горлянку и протянув её собеседнику. – Лучше помянуть хорошим словом и глотком вина наших близких. Правда, вина я не нашёл, только эту настойку из разных трав. Она хорошо успокаивает.

С сомнением посмотрев на тыкву-горлянку, Хань Цзишэ осторожно принял её и украдкой оглянулся, опасаясь, что местные служители осудят их поведение. Но всем было не до них, каждый погрузился в свою молитву. Поэтому, взяв ёмкость и откупорив крышку, Хань Цзишэ поднёс её к губам, принюхиваясь к стойкому травяному запаху. Даже если Нань Гуацзы захотел его отравить, почему-то эта мысль не казалась ему отталкивающей. Покорно сделав несколько глотков, Хань Цзишэ скривился и с трудом поборол желание выплюнуть всё обратно. Стараясь сдержать кашель, чтобы не шуметь в храме, он в недоумении обратился к Нань Гуацзы:

– Что это за отвратительное пойло?

Нань Гуацзы одарил его снисходительной улыбкой, в которой промелькнуло не то удовлетворение, не то злорадство. Столь неопределённая реакция заставила Хань Цзишэ напрячься, но не успел он и слова сказать, как Нань Гуацзы ухмыльнулся и откинулся назад, оперевшись спиной о стену.

– Брату Ханю не стоит более переживать о всяких глупостях. Он может уйти со мной и вместе продолжить непростой путь.

– Почему ты так хочешь, чтобы я остался с тобой? – пробормотал Хань Цзишэ, устало оглядывя собеседника. Казалось, с каждым мгновением у него оставалось всё меньше сил на споры и возражения.

– Потому что ты мне нравишься, брат Хань. Из всех людей, которых я встречал здесь, только ты отнёсся ко мне с терпением, – он вдруг усмехнулся с каким-то болезненным презрением. – Ну и совру, если не скажу, что ты особенный. Благодаря этой своей особенности ты и стал мне нужен.

– Хорошо… – с сомнением протянул Хань Цзишэ, вдруг осознав, что они сидят чересчур близко друг к другу. Захотелось отодвинуться, но тело наполнила такая тяжесть, что ему пришлось отставить тыкву-горлянку, чтобы не выронить её из рук. – Может, лучше ты присоединишься к нам? Пойдём вместе… я не могу уйти от Шу Дуньжу, ведь только они с Юнь Сяо знают, как найти Хань И.

Между ними опустилась тишина, обволакивающая подобно холодному липкому туману. Хань Цзишэ всё более становилось не по себе, он не привык чувствовать себя столь безоружно во время молчания собеседника, ведь обычно всё было наоборот. На плечи давил невидимый груз, желудок скручивало от рвотных позывов, а от нахлынувшего головокружения стало ещё противнее. Видимо, не стоило пить эту гадость на голодной желудок, да ещё в столь скверном состоянии.

– А я думал, брат Хань не настолько наивен, чтобы верить словам демоницы. Неужели ты и правда думаешь, что она тебе чем-то поможет?

Хань Цзишэ и сам не был уверен в Шу Дуньжу, но что-то в словах Нань Гуацзы заставило его напрячься. Конечно, он уже понял, что тот не испытывал особой теплоты к новым знакомым, вот только его голос звучал с такой ледяной надменностью, которая совсем не соответствовала его образу.

А потом Хань Цзишэ понял, что его смутило в словах Нань Гуацзы. Вместе с пониманием пришёл страх, вызвавший неприятную дрожь в теле, за которой последовало холодное оцепенение. Конечности не просто слабели, а начинали неметь.

– Нань Гуацзы… – на полный вопрос не хватило сил, Хань Цзишэ удалось лишь прохрипеть его имя и повернуться к нему, хотя голова вращалась, словно на проржавелых шарнирах.

– В одном, конечно, брат Хань прав, – устало вздохнул Нань Гуацзы, продолжая смотреть перед собой немигающим, угасшим взглядом. – Никому нельзя доверять. Особенно тому, кого ты обидел своим отношением и чью доброту растоптал, словно опавшие лепестки.

Чистый голос, напоминающий звон горного ручья, пугал своим бесцветным звучанием. Весь образ Нань Гуацзы будто разом потерял все краски, оставив вместо эмоционального доброго юноши потрескавшуюся старую куклу, при одном взгляде на которую хотелось уйти подальше.

Теперь Хань Цзишэ стало понятно, что его бессилие вызвано не беспокойством и усталостью, а настойкой, которой его опоили. Поддавшись кольнувшему сердце страху, он хотел сорваться с местаа и бежать куда глаза глядят, но тело уже не слушалось его. Нелепо дёрнувшись, он начал заваливаться набок, но Нань Гуацзы аккуратно придержал его и позволил опустить голову на своё плечо. Со стороны выглядело так, словно Хань Цзишэ решил прикорнуть, воспользовавшись милостью товарища, но стоило ему почувствовать своей щекой угловатое чужое плечо, его сковал ужас. Теперь он мог двигать только пальцами, конечности отнимались одна за другой, Хань Цзишэ уже не ощущал жёсткости лавки и холода стены. Он чувствовал только животный парализующий страх, из-за которого становилось труднее дышать.

– Я хотел пройти долгий путь, чтобы брат Хань сам принял дар, который я подготовил для него.

– Я… к…

Из горла вырывались только сдавленные хрипы. И тут Хань Цзишэ понял, что не может не только говорить, но и дышать. В застывших глазах вспыхнул такой ужас, что его горячие искры разожгли бы целое пламя. Хань Цзишэ приказывал своему телу пошевелиться, пытался завопить, вскочить с места, привлечь чьё-то внимание, но всё, на что он был способен, – это пускать слюну и издавать жалобные хрипы.

– Сначала онемеет тело.

С этими словами на колено Хань Цзишэ легла ладонь, и даже когда пальцы сжали его бедро, он ничего не почувствовал. Опустив глаза, он мог лишь наблюдать, как Нань Гуацзы поднял руку, небрежно касаясь пальцами его гортани.

– Затем отнимется язык, – продолжил он, потянувшись вверх и похлопав тыльной стороной пальцев по онемевшей щеке. – Потом ты не сможешь моргать, а затем и вовсе перестанешь дышать. Ты умрёшь, брат Хань.

Умрёт. Это прозвучало так просто и буднично, что Хань Цзишэ перестал дёргаться и невольно прочувствовал все симптомы, описанные Нань Гуацзы. Веки потяжелели, но никак не закрывались, отчего глаза начинало пощипывать. Вокруг горла с каждой пройдённой секундой всё туже затягивалась невидимая удавка, мешая дышать, а парализующая слабость и вовсе сделала тело бесполезным куском плоти.

Нет… это всё неправда, это не могло произойти с ним. Почему так внезапно? С чего? Где он просчитался? Нет, он не хотел умирать, нет-нет-нет, ни за что! А что будет с Хань И, если она узнает о его смерти? Она ведь не переживёт такого удара. А как же мать, которая останется совершенно одна? Похоронить мужа, а потом и сына – от одной только мысли, в каком кошмаре окажется его мать, Хань Цзишэ чуть не взвыл от бессилия.

Чуть. Не взвыл. Он не мог взвыть, не мог произнести ни звука. Единственное, что выдавало его полнейшее бессилие и уязвимость, – это слёзы, скатившиеся из уголков глаз. Заметив это, Нань Гуацзы заботливым жестом стёр следы его слабости, растянув губы в удовлетворённой улыбке.

– Тебе страшно, понимаю. Но не волнуйся, так надо. Ты не умрёшь в привычном понимании, я не позволю тебе умереть, это в моей власти. Ты просто станешь неотъемлемой частью этого мира, как и госпожа Хань. – Усмехнувшись, он с откровенным наслаждением заметил: – До сих пор веселюсь при мысли, как оплошало низвергнутое полубожество в своём стремлении избавиться от демоницы. Вместо того, чтобы украсть чужое имя и обрести покорного слугу, разделил с ней свою силу. Надо же быть таким невезучим.

Слова ускользали от Хань Цзишэ, но ему всё-таки удалось услышать полезную информацию. Только поэтому он не сошёл с ума от страха. Но если он не умрёт, что же с ним станет?

– Ты идеален для моего замысла, брат Хань. И более того – пришёлся мне по душе. Как только всё закончится, и ты изменишь взгляд на ситуацию, мы обязательно обменяемся восемью поклонами дружбы[115], хах. Ведь этот достопочтенный вовсе не желает тебе зла. Так что расслабься и ни о чём не беспокойся, брат Хань. Я о тебе позабочусь.