Критик давно возмущенно ерзает: «Да разве это психопаты? Психопат патологически жесток, лжив и безжалостен. Он идет по головам. Он способен притворяться, ему нравится уничтожать людей, он ни к кому не привязан. Вот кто такой психопат!»

Простите, скажу я на это и отведу такого критика в самое начало моей книги. Мы ведь уже давно договорились, что наше понимание психопата не соответствует клиническому описанию антисоциального расстройства.

Правда, написал я, в наших психопатах тоже всегда есть толика асоциальности. Они иногда врут и срезают углы. Ставят свои интересы на первое место (вот только так получается, что и чужие интересы при этом не в грязи валяются).

Рассказ о лжи еще впереди, а вот про жестокость давайте прямо сейчас.

Недавно я прочел отличное исследование Александры Мартыненко о сотрудниках опеки — «Бездушные бюрократы». Название отчасти ироническое: исследовательница три года провела бок о бок с «девушками» и «тетками» и стала для них полностью своей. На такой дистанции людей невозможно расчеловечивать: и хорошее, и дурное видно очень четко. Бюрократы действительно бывают равнодушными, потому что не могут позволить себе сострадание. Они не в состоянии предложить людям реальную помощь и не хотят обманывать их ложной надеждой. Жестокость становится их защитной броней. Мартыненко детально показывает, какие черты и свойства жизни бюрократии обуславливают практики жестокости с клиентами, выгорание и дурное обращение сильных со слабыми.

Главная причина нормативной жестокости людей — это культура насилия в их сообществах. Если сообщество жестоко, то в нем жестоки все или почти все, даже последний изгой найдет собаку, чтобы пнуть. Отсутствие жестокости в таких обстоятельствах воспринимается как исключение и святость. Как это: мог — но не ударил?! Закон только один: человек бывает жестоким, потому что может. И даже если сам ты не жесток, но ничего не можешь поделать с культурой сообщества, это травмирует и делает тебя тем самым бездушным.

У агрессии плохая репутация, потому что сильные могут узурпировать свое право проявлять злость, отстаивать свои права, удовлетворять потребности — и лишить этого права всех остальных. Только поэтому! Мы подразумеваем, что агрессия заставляет нас отнимать что-то у других и нарушать границы в условиях дефицита ресурсов, иногда делать это грубо.

И да, в жестоких сообществах психопаты часто тоже бывают жестокими. Потому что могут. Но как раз среди психопатов даже в жестоких сообществах встречаются те удивительные люди, которые могут, но не бьют; делают больше добра, чем полагается; проявляют неравнодушие там, где это не принято. Помните почему? Постконвенциональный уровень морали. Даже когда кругом принято бить, для них это «принято» не очевидно. И они задаются вопросом: бить? А обязательно?

И могут ответить на этот вопрос: «А я, пожалуй, не буду».

Более того: именно психопат порой пробует побороться с жестокими нравами своего сообщества, чтобы их изменить. Но если психопат себе таких целей не ставит и такой ответственности на себя не берет, то он с большей вероятностью просто уйдет из такого круга.

А вне жестоких сообществ быть жестоким невыгодно. Точнее, невыгодно превосходить в этом окружающих. Если так произойдет, на тебя всей массой навалятся остальные члены сообщества и принудят к повиновению, ведь всем неприятно иметь в своих рядах непредсказуемого бунтаря, да и битым быть никому не хочется.

Поэтому успешные психопаты в обычных сообществах безжалостными не бывают. Они бывают жесткими, суровыми, резкими или, как немцы говорят, ungefärbt («некрашеными» — в смысле подлинными, без прикрас). Это люди, которые распоряжаются и принимают решения. Даже если эти решения обсуждаются коллегиально, психопат готов, способен и рад взять на себя единоличную ответственность за происходящее. Даже (особенно) если решение непопулярное.

Никакого принудительного позитива, если что-то не получилось, психопат так и скажет: «Это полная чушь». И без обид: он скажет так и самому себе, и кому-то другому. Может, это и жестко, но это факт. Если надо кого-то уволить, психопат уволит — без мстительного гиканья и лицемерного сострадания.

Злость — не зло. Нейрохимия вне морали.

В биологическом смысле именно комплекс нейрохимических процессов, обуславливающих агрессию, питает и нашу экспансию, наш выход за рамки привычного и переход к новому. Если право на агрессию остается общим, у нас нет причин считать, что агрессия и жестокость — синонимы. Агрессия по правилам — это биологическое топливо любой активности.

Психопат не чувствителен и не сентиментален, потому что ему чужда идея о том, что все должно быть хорошо. Нет, не должно. И не может. Многие взаимодействия требуют конфликта. Переговоры часто похожи на битву. Всегда существует масса противоречий. Чувства неизбежно будут задеты. За невыполнение правил накладываются санкции (которые можно назвать и наказаниями). Кроме развития, бывает регресс. А в ходе развития случаются травмы, иногда смертельные.

Да и само развитие не позитивно: нам только так кажется при взгляде сквозь пальцы. Развивая бизнес, мы загрязняем окружающую среду. Развивая творчество, оставляем другим грязную работу. Мы ищем выгоды и волей-неволей лишаем чего-то окружающих.

Психопат не обманывает себя и делает все это с открытыми глазами. Нравится ли ему это? Здесь тоже ответ без фальшивого позитива: не от всего нужно получать удовольствие. Некоторые вещи просто приходится делать.

Жесткость нужна психопату еще и потому, что на самом деле многие вещи в нашей жизни не поддаются контролю. Помните, мы говорили про внешний локус, который иногда бывает вполне реалистичным? Мы не влияем на погоду. Не можем в одиночку исправить климат. Почти никогда не можем заставить правительство принимать хорошие законы. Если при этом оставаться лучезарно-позитивным ко всему миру, и требовать, бесконечно требовать от себя благодарности, чувствительности, всепрощения и оптимизма, мы погрязнем в иллюзиях и лицемерии.

Тот, кто верит в бога, может устанавливать такие отношения с ним. Но ни верующему психопату, ни атеисту не придет в голову странная идея «верить в себя» или «верить в других». Мирские вещи вообще не предмет веры. Здесь, на Земле, мы просто живем и проектируем жизнь.

Жесткость не противоречит состраданию.

Ключевым свойством психопата в смысле антисоциального расстройства личности называют отсутствие эмпатии в том смысле, что другие люди для него не живые, не равные ему, он не видит между собой и ними ничего общего и потому легко их расчеловечивает, манипулирует и, в общем, в грош не ставит.

Тот психопат, о котором говорю я, сострадать может, но его сострадание в высшей степени контролируемо.

Сентиментальность и прочие подобные эмоции в нашем мире активно капитализируются. По сути, вместо прямого сострадания есть направляемое извне: людям в девяностые годы было очень жалко жертв войны в Югославии, а вот резня в Руанде, несмотря на ее массовость и ужасающее количество жертв, осталась не в фокусе. Вечный вопрос: почему боснийских детей жалко, а руандийских нет? Все то же самое: посмотрите чуть шире, и вы увидите, что стоит за чувствами.

Кьеркегор (откуда и взялся!): «Семга сама по себе вещь очень вкусная, но в большом количестве она вредна для желудка, как и всякая тяжелая пища. Поэтому-то однажды во время большого улова семги возле Гамбурга полиция запретила домохозяевам кормить прислугу семгой больше одного раза в неделю. Вот бы вышел такой же приказ относительно сентиментальности!» Сознательное сострадание опирается не столько на эмпатию (может существовать и вовсе без нее), сколько на постконвенциональную жажду хоть что-то исправить.

Психопат на своем и чужом примере знает, что справедливость на земле невозможна. Именно поэтому он не упускает случая исправить по своему желанию ту или иную ошибку судьбы. Ему, как и социопату, приятно быть всемогущим.

Только вот полностью антисоциальный человек (преступник) ставит себя вне человеческого общества, а значит, не правит миром. Правит им только тот, кто к нему принадлежит. В максиме «хочу казню, хочу милую» психопат выбирает только вторую часть: казнить он не хочет — это не его дело, казнит судьба, а вот «помиловать» (спасти) — вот это круто, это деяние.

Даже сам Господь пожелал на собственной шкуре узнать, как здорово быть Спасителем, особенно когда тебя никто не заставляет это делать, а ты по собственному желанию, сам идешь на смерть за всех людей.

Подставьте в уравнение атеиста с его личным проектом самого себя, и ничего не изменится. Всемогущим быть приятно. Спасителем быть приятно. Деятельное сострадание — великий стимул.

В противоположность сентиментальности, которая незаметно направляется извне культурными факторами и сильными мира сего, которым это выгодно, деятельное сострадание может быть рискованным, опасным делом. Оно может быть трудным и требовать от человека многого. Но на это психопат способен, а вот на «пожалеть» не разменивается. Так уж он устроен.