Все это был быт – приятный, необременительный, отлично устроенный, как посудомоечная машина или сушилка с таймером. Но, кроме налаженного быта, в Кельне был Собор. Увидев его впервые, Лиза думала о нем как о живом существе.

Он вырастал перед нею постепенно, пока она поднималась по эскалатору на улицу. У Лизы перехватило дыхание, когда она увидела эти уходящие в пасмурное небо стены – действительно казавшиеся дымными, как написал о них Блок. Она стояла на площади перед Собором, задрав голову, и ей казалось, что там, среди бесчисленных башенок и фигур, идет своя, таинственная, жизнь, которой никому не дано постичь. Она удивлялась даже не тому, как можно было построить такую громаду. Какое чувство вкладывал в нее создатель, вот что занимало Лизу. Ей казалось, что Собор говорит ей что-то ясное и отчетливое, а она не может расслышать.

Возвратившись домой, Лиза обнаружила, что из сумочки у нее вытащили кошелек.

– Конечно, Лиза, разве можно быть такой беспечной! – воскликнула Фридерика. – Возле Собора множество цыган, это надо учитывать. И, к сожалению, многие из них воруют.

Иногда Лиза ходила вместе с Нойбергами в их любимое кафе. Они пили вино, которое Фридерика и Гюнтер долго выбирали по обширной карте, грызли крошечные печенья и болтали о том, как различается течение времени в Москве и в Кельне. Лизе казалось уже, что она находится на другой планете, и она самой себе не могла объяснить, откуда появляется это чувство.

И все-таки ей было здесь одиноко. Фридерика и Гюнтер были хорошими людьми, но они годились Лизе в родители. Она быстро подружилась с Александром, которого называла Сашкой, – но интересы у него, конечно, были как раз такие, какие и должны быть у мальчишки его возраста.

Наверное, поэтому Лизу не покидало ощущение временности всего, что с ней происходит. Иногда она ловила себя на том, что эти недели и месяцы, которые наверняка никогда не повторятся в ее жизни, она проводит так, словно ждет еще каких-то событий, которые наступят после того, как она отсюда уедет.

«Может быть, это и есть ностальгия?» – думала она.

Оксана звонила ей часто.

– Ксеня, ты зачем деньги тратишь? – возмущалась Лиза.

– Да брось ты! Думаешь, у Игоря денег не хватит? – слышала она в ответ. – Ну как, не вышла еще замуж?

Лиза только улыбалась, слыша этот вопрос. Чем больше времени она здесь проводила, тем менее реальным представлялось ей замужество. И не только потому, что она ни с кем не была знакома. Просто – что она будет здесь делать? Собирать фольгу в коробочки? Наверное, это хорошо и правильно, но при чем здесь она, Лиза?

– Нам очень жаль, Лиза, что ты здесь проводишь время в одиночестве, – сказала как-то Фридерика. – Ты не хочешь сходить куда-нибудь на дискотеку?

– Но ей, наверное, не хочется идти одной, – предположил Гюнтер. – Правда, Лиза?

Лиза согласилась – не обижать же этих милых людей, заботящихся о том, чтобы ей не было скучно. На самом деле она вовсе не была уверена в том, что ей так уж хочется на дискотеку. Она даже в Новополоцке ходила туда не слишком часто.

– Я думаю, ты можешь пойти вместе с нашей Утой, – предложила Фридерика.

Лиза снова кивнула. Она уже познакомилась к тому времени с Утой, старшей дочерью Нойбергов.

Ута пришла через неделю после того как приехала Лиза. Просто забежала как-то днем, после университета.

– Привет! – сказала она, входя. – Как я понимаю, ты Лиза? А я Ута Нойберг.

Лиза обрадовалась, засуетилась, предлагая Уте поесть.

– Нет-нет, – остановила ее Ута. – Спасибо, Лиза, я не могу поесть здесь.

– Почему? – удивилась Лиза.

– Потому что я вегетарианка, – сказала Ута.

Лиза немного растерялась, а Ута тут же объяснила:

– Я принципиально не ем мяса – в нем заключена энергия смерти. Ты видела когда-нибудь, как убивают животных?

Лиза видела, как режут курицу. Это зрелище не показалось ей приятным, но и не заставило отказаться от бульона.

«Но не все ведь должны вести себя одинаково?» – подумала она.

Но, как она быстро убедилась, Ута как раз-таки считала, что все должны вести себя одинаково.

– Нельзя пользоваться энергией смерти для того, чтобы поддерживать жизнь, – наставительно сказала она, и Лизе показалось, что в ее голосе промелькнули интонации Гюнтера.

Она и внешне была на него похожа – высокая, в больших очках, со светлыми, чуть вьющимися волосами, подстриженными под мальчика.

Наверное, Уте показалось, что разговор о вегетарианстве вызвал у Лизы интерес, потому что она тут же принялась подробно рассказывать ей об этом движении в Германии. Упомянула заодно и движение против натурального меха, и Лиза невольно покраснела, вспомнив свою мерлушковую шапку, которая осталась в Москве. Послушав Уту, она поняла, что вегетарианство напрямую связано с охраной окружающей среды, о которой она и так слышала ежедневно.

– Кроме того, я принципиально не пользуюсь машиной, – сказала Ута. – Только велосипед или общественный транспорт.

– Но почему? – удивилась Лиза.

Она-то думала, что машинами здесь пользуются все: уметь водить их было так же естественно, как уметь ходить.

– Потому что это загрязняет атмосферу. Вообще, – воодушевилась Ута, – очень многое в нашей повседневной жизни должно быть изменено. Например, эти лампочки.

– Какие лампочки? – не поняла Лиза.

– Лампочки, которыми пользуются все, требуют слишком большого расхода энергии. А это значит, что активнее работают электростанции, загрязняя природу. Между тем есть другие лампочки, которые потребляют меньше энергии.

«Господи, – подумала Лиза, – все это так, но как же можно об этом думать, если ты не конструктор лампочек?»

Впрочем, она тут же устыдилась. Просто Ута чувствует ответственность за все, что происходит в стране. Что же тут плохого?

И вот теперь Лиза понимала, что ей совсем не хочется пойти на дискотеку вместе с Утой, хотя Фридерика сказала, что та охотно танцует и веселится.

«Да что же я за человек такой? – в отчаянии подумала Лиза. – Какой жизни мне хотелось бы?»

Вскоре Лизе стало казаться, что она никогда не привыкнет к Германии – не к мелочам ее быта, а к тому, как здесь относятся к жизни.

«Может быть, лучше вообще уехать? – думала она иногда. – Ведь мне скучно, мне просто безнадежно скучно, и я не могу внятно объяснить, почему. Потому, что люди заботятся о природе?»

Единственное, что доставляло ей удовольствие, были беседы с Гюнтером. Они разговорились почти случайно: Гюнтер перечитывал «Евгения Онегина» и спросил у Лизы, как она оценивает поведение Татьяны Лариной. Лиза так оживилась, точно ее спросили о соседке или близкой подруге. Она тут же начала рассказывать Гюнтеру все, что сама чувствовала в душе Татьяны, – и увидела, как меняется его лицо. Оно просто расцветало на глазах, куда девалась его обычная суховатость! Гюнтер внимательно слушал Лизу и даже записывал что-то на разноцветных карточках. Увидев, что он записывает, Лиза смутилась и замолчала.

– Продолжай, продолжай, пожалуйста! – воскликнул Гюнтер. – Ты говоришь очень важные вещи!

Их беседа затянулась на час, не меньше. Они поговорили еще о лермонтовской княжне Мэри, потом – о тургеневских девушках.

– Поразительно! – сказал Гюнтер. – Ты говоришь, что не имеешь специального филологического образования?

– Но я, кажется, не сказала ничего особенного, – удивилась Лиза.

– Это именно особенное, – не согласился Гюнтер. – Ты говорила о них как о живых людях, и вместе с тобой я понял их так, как не понимал прежде. Это очень важно!

Лиза заметила, что с тех пор Гюнтер стал смотреть на нее с уважением. Он все чаще спрашивал ее мнение о каких-нибудь литературных героях и всегда внимательно выслушивал ее. Она чувствовала, что эти выдуманные люди и ему кажутся живыми, что и он готов часами обсуждать поступки Обломова, как будто тот был его хорошим знакомым.

«А я-то уж решила, им интересно только о фольге говорить!» – радостно думала Лиза.

Еще ей все больше нравился Кельн. Она часами готова была бродить вдоль Рейна, по старому городу, и это никогда ей не надоедало. Даже одиночество не угнетало ее во время таких прогулок – может быть, потому что Лиза чувствовала всеобщую доброжелательность. Ей улыбались встречные люди, охотно разъясняя, как пройти, например, к старой ратуше. Она чувствовала, что у этих людей есть своя, отдельная жизнь, которую они берегут от постороннего вмешательства. И вместе они были общительны, веселы. Лиза и сама не понимала, как это в них совмещается.

Наверное, она бы и не поняла этого, если бы не Розали.

С Розали она познакомилась случайно, гуляя с Александром в Бетховенском парке неподалеку от дома. Июнь был жаркий до одурения, с Лизы градом катился пот. Сидя на лавочке в душной тени, она с завистью наблюдала, как неутомимый Сашка гоняет на скейте по дорожкам наперегонки с Джеки.

– Наверное, ты тоже гувернантка? – вдруг услышала Лиза.

Рядом с ней на лавочку села девушка – скорее всего ее одногодка. Ее черные прямые волосы были завязаны высоким хвостиком, длинная челка то и дело падала на глаза. Глаза у нее были тоже черные, огромные, она смотрела на Лизу прямо и доброжелательно.

– Да, – ответила Лиза. – А откуда ты знаешь?

– Я тебя давно заметила, – сказала девушка. – Меня зовут Розали, я живу у фрау Юнг на Нойенхофераллее, и я тоже гувернантка у ее дочери. А откуда ты приехала?

– Из России, – ответила Лиза.

– О! – воскликнула Розали, точно Лиза сказала, что прилетела с Марса.

Лиза давно уже заметила, что упоминание о том, что она из России, вызывает у людей необыкновенный интерес. Однажды она познакомилась в кафе с тремя девчонками. Они учились в университете. Одна из них, симпатичная негритяночка, была из государства Берег Слоновой Кости, но это ни у кого не вызвало ажиотажа. Зато стоило Лизе сказать, откуда она приехала, – и все трое обрушили на нее такой град вопросов, что она едва успевала отвечать.

– Это правда, что в России нищие падают в обморок от голода? – тут же спросила Розали. – А я приехала из Италии.

Хорошо, что Розали не ожидала немедленных ответов, потому что Лизу приводили в замешательство вопросы вроде этого, о голоде. Сказать, что это неправда, и нищие очень неплохо зарабатывают? Но ведь есть старушки, у которых и правда очень маленькая пенсия…

Розали оказалась веселой, общительной девчонкой. Ее подопечная, Эва, была ровесницей Александра, и дети с удовольствием играли вместе, пока Лиза и Розали болтали без умолку. Розали приехала из Милана и жила в Германии уже полгода.

– Тебе нравится здесь? – спросила Лиза.

– О, не все, не все! – тут же ответила Розали. – Немцы бывают ужасно нудными, ужасно!

Лиза невольно улыбнулась. Розали без всякого стеснения высказала то, что и ей приходило в голову.

– Конечно, – продолжала Розали, – они живут гораздо лучше, чем мы, у них большие зарплаты, но все равно.

Это было новостью для Лизы, которой вся Европа представлялась единым государством. То есть она, конечно, знала, что Германия отличается от Италии, но ей казалось, что эти различия касаются только природы и памятников. Как может различаться быт, когда везде одни и те же сушилки, автомобили и стиральные машины?

– Сколько они работают, мамма миа! – воскликнула Розали. – Зачем же жить, если столько работать? Потому они и живут хорошо! – тут же рассмеялась она.

Она все больше нравилась Лизе. Любые жизненные противоречия, которые у Лизы вызывали недоумение и даже отчаяние, заставляли Розали только смеяться.

– Приходи ко мне в гости, – пригласила Розали. – Я работаю до обеда, ведь и ты тоже? А потом мы можем вместе пойти куда-нибудь. Ты любишь танцевать?

С появлением Розали Лизина жизнь стала гораздо веселее. Она неожиданно поняла: а почему, собственно, ее настроение должно так сильно зависеть от окружающих – от того, какие они, что они думают и делают? В Кельне можно было прекрасно проводить время, ни на кого не обращая внимания и встречая при этом всеобщую поддержку. То, что сначала показалось Лизе холодностью, оказалось на самом деле очень удобным стилем отношений между людьми, и она охотно его восприняла.

Ей, например, больше не хотелось размышлять, хорошо это или плохо, что Ута не ест мяса и так скучно рассуждает о лампочках и электростанциях. Какое, в конце концов, дело до этого ей, Лизе? Зато когда у Лизы поднялась температура, Ута немедленно приехала и привезла ей лекарство.

«Ведь этого вполне достаточно для того, чтобы поддерживать с людьми хорошие отношения, – думала Лиза. – Зачем лезть в их жизнь?»

Легкое, беспечное отношение ко всему, которое так и излучала Розали, постепенно передалось и Лизе. И она с благодарностью посматривала на свою новую подружку.

На дискотеке Лиза не знала отбою от кавалеров – впрочем, к этому она привыкла. Ей нравилось, что в отношениях с новыми многочисленными ухажерами есть какая-то приятная необязательность. Никто из них не предъявлял к ней претензий, никто не требовал, чтобы она уделяла именно ему исключительное внимание. Казалось, что этим ребятам – немцам, итальянцам, швейцарцам, испанцам – просто доставляет удовольствие танцевать с красивой русской девушкой, говорить ей комплименты, пить вино в сполохах светомузыки, потом гулять по берегу Рейна…

Однажды, в минуту особенного откровения, Лиза рассказала Розали историю своей любви к Арсению. Розали выслушала ее с таким же сочувствием, которое Лиза встретила бы в любой русской девчонке. Даже гримаски ее подвижного лица были похожи на Оксанины. Но реакция Розали на то, как прервалась Лизина беременность, была поразительной.

– Как ты могла это сделать! – воскликнула она. – Это ужасно, ты не должна была соглашаться ни в коем случае, ведь это живое существо!

На лице Розали был неподдельный ужас. Это при ее-то легком отношении к жизни, которое поражало Лизу!

«Боже мой, как перепутаны все мои понятия о том, что хорошо и что плохо, что допустимо, что нет! – в тоске думала в этот вечер Лиза. – Я удивляюсь, как легко Розали флиртует с кавалерами, а ведь это совершенно нормально для любой девчонки. Зато этот аборт… Почему я ожидала, что она отнесется к нему легко? Потому что так к этому и относятся почти все мои знакомые девчонки в Новополоцке?»

– Ты непременно должна приехать ко мне в Милан, – говорила Розали. – Тебе там понравится, вот увидишь. У нас такой веселый город, такая веселая страна!

Здесь, в Кельне, все казалось простым и возможным. В самом деле, почему бы не поехать в Милан? Лиза пообещала приехать непременно и была уверена, что сделает это едва ли не сразу после возвращения в Москву.