Французский президент Феликс Фор сейчас в России известен мало, о нём помнят разве что специалисты, изучающие историю отечественной дипломатии, военно-технического сотрудничества Российской империи и Третьей Французской республики или этапы развития международных финансов и кредита. Между тем время президентства Феликса Фора — речь идёт о 1895–1899 годах — чрезвычайно интересно как само по себе, так и теми воистину судьбоносными для России результатами, что явились следствием выбранного Фором курса.

Этот в высшей степени талантливый политик и финансист умудрился превратить Россию в стратегического союзника Франции, добившись от Императора Николая II пересмотра внешнеполитической доктрины его отца, ориентировавшегося на прочный военный союз с Германией. Причём проделал это Фор в кратчайшие сроки — во время двух личных встреч с Российским императором в 1896 и 1897 годах. В первом случае Николай Александрович вместе с супругой приезжали в Париж, а во втором — Фор отправился во главе французской эскадры в Санкт-Петербург. Во время этого визита французский президент принял участие в закладке постоянного Троицкого моста на месте наплавного, действовавшего с 1803 года.

Президент Феликс Фор во время государственного визита в столицу Российской империи в августе 1897 года.

Президент Франции купил расположение молодого российского императора за недорого, просто предложив выгодный кредит на различные инфраструктурные проекты. На деньги французских банков в европейской части России стали строиться водонапорные станции, канализация, линии «конного трамвая», промышленные предприятия с крупной государственной долей в уставном капитале и тому подобное. Упомянутый выше Троицкий мост в Санкт-Петербурге, кстати, тоже строился по французскому проекту французской же фирмой [с размещением части заказов в России]. Так состоялся противоестественный союз крупнейшей мировой монархии и самой скандальной на тот момент демократии в мире. И это при том, что в те годы Россию и русских во Франции ненавидели практически все… Министр иностранных дел граф Михаил Николаевич Муравьёв по этой причине в 1898 году не без горькой иронии пошутил, сказав, что к России во Франции хорошо относятся всего два человека.

Одним из этих двух человек являлся как раз таки Феликс Фор, а другим — Анри Бриссон, один из пяти премьер-министров, работавших с Фором. На самом деле, если уж доводить шутку графа Муравьёва до полного абсурда, то следует признать, что Россия имела во Франции трёх друзей, и имя третьего мы в своём месте назовём.

Президент Феликс Фор сослужил своей Родине большую службу, ведь его союз с Россией предопределил победу Франции в Первой мировой войне. Строго говоря, сама эта война стала возможна как раз потому, что между Францией и Россией состоялся союз. Если бы его не было, то и до мировой войны дело бы не дошло!

Строго говоря, биография седьмого президента Третьей Французской республики нас интересует мало, поэтому останавливаться на её изложении мы сейчас не станем. Жизненный путь этого мэтра французской политики с разной степенью детализации изложен на многих интернет-площадках — как отечественных, так и иностранных — так что все заинтересовавшиеся без труда утолят любопытство. Нас сейчас интересует лишь несколько аспектов жизни Фора, которые, как станет ясно из дальнейшего, имеют непосредственное отношение к сюжету. А именно — родился будущий президент 30 января 1841, и на момент смерти ему исполнилось 58 полных лет, а кроме того, он был счастливо женат — жена Берта была на 1,5 года младше — и в браке Феликс Фор стал отцом двух дочерей — Люси и Антуанетты. Старшей из дочерей на момент смерти отца шёл 33-й год, а младшей — 28-й. Обе дочери были не замужем, но старшая неофициально пребывала в статусе невесты, и женихом её являлся Марсель Пруст, начинающий, но уже широко известный писатель. На 59-м году жизни 16 февраля 1899 года Феликс Фор скоропостижно скончался. И это событие следует, пожалуй, взять в качестве отправной точки настоящего сюжета.

Президент Французской республики Феликс Фор возглавлял государство в очень непростой период внутреннего разброда и шатания. Доверие к органам государственной власти было подорвано так называемым «делом Дрейфуса». За полгода до смерти Фора страна оказалась на грани полноценного военного конфликта с Великобританией, и некоторые горячие головы из ближайшего окружения президента всерьёз призывали его к государственному перевороту и введению военной диктатуры с целью наведения порядка в стране. У Фора хватило мудрости удачно проскочить мимо Сциллы и Харибды, но результатов своей успешной дипломатии он не успел вкусить ввиду скоропостижной смерти, последовавшей 16 февраля 1899 года.

В официальном правительственном сообщении до сведения населения доводилась следующая картина произошедшего. Около часа пополудни 16 февраля президент, работавший в своём кабинете в Елисейском дворце в Париже, почувствовал недомогание. Он подошёл к двери в комнату личного секретаря Ла Галля (Le Gall), сообщил тому о дурном самочувствии и попросил помощи. Секретарь немедленно уложил президента на диван в его кабинете и сразу же по телефону вызвал доктора Хамберта (Humbert), находившегося как раз в ту минуту в Елисейском дворце. Доктор прибыл немедленно. По его мнению, состояние Феликса Фора «не выглядело опасным», однако врач остался дежурить возле президента и обратил внимание, что тому становится хуже. Не желая терять ни минуты, доктор Хамберт распорядился вызвать опытнейших врачей Ланне (Lanne), Лонго (Longue) и Шёрле (Sheurlet). Каждый из них лечил прежде Фора, и потому мнение каждого могло представлять немалую ценность.

Упомянутые врачи прибыли в Елисейский дворец со всей возможной скоростью, взяв по дороге также доктора Дюпюи (M. Dupuy). Следует подчеркнуть, что этот врач не имел никакого отношения к Чарльзу Дюпюи, одному из пяти премьер-министров, сменившихся во главе правительства во время президентства Фора. После первого консилиума упомянутые четыре доктора посчитали нужным вызвать специалиста по заболеваниям мозга Берджерея (Bergerey). Последний, осмотрев по прибытии президента, сообщил, что дело безнадёжно и надлежит обеспокоиться последними распоряжениями. Президент Фор в этом время всё ещё оставался в сознании.

К больному были вызваны его близкие, находившиеся в другом крыле дворца — супруга Берта и старшая дочь Люси [младшая находилась в отъезде]. Они появились в кабинете президента в 20 часов. Они оставались возле него до 22 часов — той самой минуты, когда доктор Дюпюи, следивший за пульсом Феликса Фора, констатировал его смерть.

Одна из иллюстраций той поры, воспроизводившая события в кабинете президента республики согласно официальной версии событий.

Случившееся грозило серьёзными беспорядками и застало страну врасплох. Фор пришёл к власти в 1895 году в результате тяжелейшего затяжного правительственного кризиса. Теперь же его скоропостижная смерть грозила ввергнуть страну в такую же точно неспокойную пору. Тело президента ещё не было предано земле, а по Парижу уже покатились политические демонстрации под самыми разными лозунгами, повсеместно перераставшие в кровавые побоища представителей различных партий и воззрений.

Впрочем, политическая история Франции нас не интересует совершенно, поскольку область интересов автора ограничена историей криминалистики и уголовного сыска. Поэтому будем держаться ближе именно к заявленной тематике.

Сразу после смерти президента Фора в Елисейский дворец прибыл Октав Хамар (Octave Henry Adeodat Hamard), комиссар республиканской контрразведки [начальник отдела, если говорить в более близких нам понятиях]. Современный читатель, пожелавший собрать информацию об этом человеке, скорее всего, узнает, что тот являлся высокопоставленным сотрудником Уголовной полиции, известной под названием «Сюртэ», но это не вполне так. Служба в «Сюртэ» являлась оперативным прикрытием Хамара, который во исполнение служебных обязанностей должен был легально появляться в различных местах и на различных закрытых мероприятиях. В своём месте нам придётся ещё сказать несколько слов об этом необычном человеке, поскольку его имя ещё не раз будет упомянуто в этом сюжете.

Октав Хамар в течение ночи осуществил сбор информации на месте происшествия и провёл то, что мы сейчас назвали бы предварительным расследованием. Закончив своё дело, комиссар контрразведки удалился вместе со своими сотрудниками, число которых достигало двух дюжин. Хамар, считая картину случившегося не до конца ясной, настаивал на проведении вскрытия тела Феликса Фора. Его можно было понять — он подозревал отравление президента. Выгодополучателей от такого отравления было очень много, и все они были весьма и весьма влиятельны. Первым таким выгодополучателем могла быть Великобритания, с которой Французская республика в тот момент находилась на грани открытого военного столкновения. Для тех, кто не в курсе специфики внешней политики Франции тех лет, автор рекомендует быстро навести необходимые справки в интернете по ключевым словосочетаниям «фашодский кризис» или «поход Жана-Батиста Маршана». Вторым потенциальным выгодополучателем являлась Германия, заинтересованная в ухудшении отношений Российской империи с Французской республикой и возвращении Императора Николая II к идее возрождения русско-германского партнёрства. Ну, а третьим по счёту выгодополучателем, вернее, целой группой таковых, могли быть внутренние партии, заинтересованные в устранении Феликса Фора. Последний считался слабым президентом, поскольку был вынужден постоянно играть на противоречиях гораздо более сильных противников. Помните старую советскую шутку про «стул с пиками точёными» — так вот, Феликс Фор последние годы сидел на таком стуле, и желающих вонзить в него нож поглубже было не просто много, а очень много. То есть логика Октава Хамара представлялась вполне понятной — он хотел знать, не отравлен ли президент Французской республики.

Однако вдова президента — Берта Фор — запретила проводить судебно-медицинское вскрытие трупа и связанное с ним судебно-химическое исследование крови и внутренних органов. И её тоже можно было понять — скоропостижно скончавшийся президент являлся наркоманом, но объективные тому доказательства были совершенно недопустимы. Феликс Фор нюхал кокаин, который сам же называл «ядом», но от употребления которого не мог отказаться. Вдова президента знала, что судебно-медицинская экспертиза непременно отыщет некий яд, вот только яд этот умерший принимал вполне добровольно… Разве можно допускать разглашение такого рода интимных подробностей?!

Пока во Франции справляли государственный траур, и пытливые умы обывателей бились над вопросом о преемнике скоропостижно скончавшегося президента, в прессе стали распространяться разного рода неполиткорректные и прямо предательские выпады. Спустя сутки с момента смерти Фора некоторые парижские газеты дали короткие заметки, из которых следовало, что рядом с президентом в последние минуты его жизни находилась некая женщина, чья фамилия начиналась на букву «S». Как нетрудно догадаться, эта женщина не являлась женой и… кхм… вообще не являлась родственницей усопшего. Хотя и была близка ему не менее жены, а может, и более. Находчивые журналисты даже высказали кое-какие соображения о личности таинственной дамы, чья фамилия начиналась на букву «S». По мнению одних знатоков высокой политики, это была некая очень привлекательная еврейка из хорошей еврейской банкирской семьи, по мнению других — не менее привлекательная француженка, актриса Сесиль Сорель (Cecile Sorel), и, наконец, по мнению третьих знатоков светского закулисья — это была Маргарита Штайнхаль (Marguerite Steinheil), жена известного художника, державшая в своём доме салон и… коротко дружившая с президентом.

Как известно, языком трепать — не мешки ворочать, поэтому парижане и прочие французы не без удовольствия обсуждали пикантные подробности смерти нелюбимого президента. Вернее, предполагаемые пикантные подробности… Ибо истинной картины случившегося не знал почти никто. А те, кто знал — тут сразу на ум приходит Октав Хамар — предпочитали в те дни молчать.

До поры до времени все эти рассуждизмы и намёки выглядели как-то вздорно и легковесно. Однако 26 февраля 1899 года в иллюстрированном журнале «Progres illustre!» появилась очень любопытная картинка, изображавшая момент смерти президента Фора. На ней были показаны его жена, старшая дочь и врачи, перечисленные выше, однако отсутствовал секретарь Ла Галь. Вместо него почему-то был изображён пожилой Бюиссон, личный слуга президента. Но самая главная странность этой иллюстрации заключалась в том, что на ней была запечатлена некая неизвестная женщина, третья по счёту, чьё присутствие символически олицетворяла Мона Лиза. Та самая, нарисованная Да Винчи.

Это был очень странный рисунок, который, с одной стороны, был не вполне точен, а с другой — удивительно точен. Да-да, так бывает!

Уже 26 февраля 1899 года, то есть ещё до похорон президента Фора, иллюстрированный журнал «Progres illustre!» разместил на обложке картинку, призванную проиллюстрировать главную национальную сенсацию — скоропостижную смерть государственного руководителя. Рисунок этот в целом соответствовал официальной версии случившегося, и изображённые на нём персоны были хорошо узнаваемы — супруга и старшая дочь Президента, доктор Дюпюи, следивший за пульсом больного и официально объявивший его кончину… Вот только помимо этих фигур, рисунок изображал ещё одну, не менее узнаваемую — Мону Лизу. Художник давал понять, что ему известно о существовании и активном участии в произошедшем третьей женщины. Её загадочная улыбка никого не могла сбить с толку — слишком многие знали, кем именно являлась таинственная дама.

Тот, кто нарисовал его, безусловно, был очень хорошо информирован о событии, которое взялся изображать. Этот человек знал, что смерть президента Феликса Фора неким образом связна с загадочной женщиной, имя которой никто из хорошо осведомлённых должностных лиц в силу неких причин называть не желал. Именно её присутствие художник и замаскировал образом Моны Лизы.

Художник был прав в главном — в момент приключившегося с Феликсом Фором кризиса рядом с ним была женщина, причём в весьма интимной обстановке. Если говорить совсем уж посконным языком и исключить эвфемизмы, то президенту стало плохо во время сексуального контакта с любовницей, которую звали Маргарита Жанна Штайнхаль (Marguerite Steinheil). И поскольку весь криминальный сюжет, которому посвящён этот очерк, связан непосредственно с нею, на биографии и особенностях личности этой дамочки необходимо остановиться подробнее.

Родилась Маргарита в апреле 1867 года в деревне Бокур (Beaucourt) на самой франко-швейцарской границе [почти в 370 км от Парижа] в семье довольно крупного провинциального землевладельца Эдуарда Джапи (Edouard Japy). Род отца был очень богат, его предки владели различными фабриками и мануфактурами, вошедшими в компанию «Japy Freres», однако Эдуард ещё до рождения дочери разорвал отношения с роднёй и вышел из семейного бизнеса. Он жил доходами с имения и никакого иного бизнеса не вёл. Мать Маргариты — в девичестве Эмили Рау (Emilie Rau) — являлась дочерью трактирщика. Семья была зажиточной, но, как видим, о благородном происхождении Маргариты не могло быть и речи. У Маргариты был старший брат и сёстры старше и младше неё. Интересная деталь — все дети, кроме Маргариты, получили более или менее приличное образование — они отдавались в пансионы, а братишка Жюльен даже окончил провинциальное военное училище и стал кавалеристом — а вот юная Марго в школу или пансион не ходила. Сама она называла собственное образование «домашним».

Отец скоропостижно скончался в ноябре 1888 года. С этого времени начались финансовые проблемы, которые Эмили Джапи пыталась решать энергично, но не очень удачно. Сначала она вложилась в строительство крупного парникового хозяйства, которое должно было приносить хороший урожай цветов круглый год. Оказалось, что во французских грязях розы и гладиолусы зимой никому не нужны… Тогда Эмили решила отгрохать свинарник на 100 свиноматок по последнему слову ветеринарной науки. Денег потратила много, прибыли не получила, вонь свинячьего дерьма разносилась на километры вокруг и удовольствия не приносила. Что ж, как говорится, бывает и хуже, но реже.

В распоряжении матушки оставалось последнее средство пополнения домашнего бюджета — выдача доченьки замуж. Старшая из дочерей уже была пристроена за малозаметным чиновником столичной администрации по фамилии Херр (Herr), и ей поручили подыскать приличную партию для сестры. И та подыскала — притом какую! Мадам Херр устроила знакомство младшенькой сестрички с Адольфом Штайнхалем (Adolphe Steinheil), довольно известным в Париже художником, происходившим из семьи, оставившей след в культурной истории Франции. Отец Адольфа — Луи Штайнхаль (Louis Charles Auguste Steinheil) — был известен работами по стеклу и со стеклом, он делал замечательные витражи, а также занимался иллюстрацией христианской и художественной литературы. Муж тётки Адольфа — Эрнест Мессонье (Ernest Meissonier) — являлся очень талантливым и успешным в материальном отношении художником. Достаточно сказать, что он построил для себя в Париже особняк, достойный статуса королевского дворца, и участвовал в возрождении Национального общества изящных искусств (SNBA), президентом которого и стал в 1890 году.

Адольф Штайнхаль считался художником-ремесленником, хотя и лишённым таланта родственников, но тем не менее обладающим высоким уровнем профессионального мастерства и способным рисовать очень качественно. Кроме того, переняв от отца навыки работы со стеклом, Адольф являлся очень компетентным реставратором средневековых витражей, и эта работа приносила ему даже больший доход, чем рисование картин. Не будет ошибкой сказать, что к 1890 году это был человек очень известный в Париже и в каком-то смысле популярный. Он являлся владельцем столичного особняка, имевшего почтовый адрес «дом № 6 в переулке Ронсин» (impasse Ronsin). Одна из сторон принадлежавшего ему земельного участка выходила на улицу Вожирар, поэтому иногда можно встретить указание на нумерацию по этой улице, но следует иметь в виду, что корректный адрес связан именно с переулком Ронсин.

Адольф Штайнхаль в 1898 году. Это был вполне успешный, всеми уважаемый, миролюбивый и добрый человек. Он не имел врагов и казался всецело поглощённым своим творчеством. Современные искусствоведы считают его человеком бесталанным и в художественном смысле глубоко вторичным, эдаким художником-подмастерьем. Однако в своё время работы Адольфа ценились высоко, и кроме того, его привлекали к разного рода реставрационным работам. Художник восстанавливал как росписи стен, так и витражи — технике работы со стеклом он научился у отца. Во дворе особняка Адольфа Штайнхаля находилась мастерская, в которой он работал на стеклодувном горне и восстанавливал витражи средневековых католических соборов.

Если верить воспоминаниям Маргариты — а в этой части они, по-видимому, близки к истине — Адольф за нею особенно и не ухаживал. О том, что художник увлечён молодой провинциалкой, рассказал общий знакомый старшей сестры, далее подключилась мамочка, и дело удалось обтяпать довольно быстро. Маргарита не была увлечена мужчиной, назначенным матушкой ей в мужья, в её воспоминаниях словосочетание «серьёзный и добрый» («seemed grave and kind») являлось, пожалуй, единственной положительной характеристикой Адольфа. Ещё один раз она написала о его «таланте» и сделала это, по-видимому, из вежливости. Ну, в самом деле, нельзя же признаваться, что вышла замуж за бездарного пачкуна, правда? А вот характеристики иного рода, довольно двусмысленные по сути, рассыпаны на страницах мемуаров Маргариты во множестве. Перечислим некоторые из них, дабы написанное не выглядело голословным: «медлительный» («slow»), «безмятежный» («serene»), «достойный» («dignified»), «робкий» («timidity») и прочие. Все иные плюсы замужества — перспектива жить в Париже, приобретение определённой известности в среде столичной богемы, возможность хорошо проводить время — относятся уже не к личности мужа, а к его социальному статусу.

Чтобы закончить с характеристикой мужа, приведём ещё парочку цитат [сугубо для полноты картины]:» (…) мой муж редко доводил до конца идею или план и был одержим непреодолимым страхом перед любыми окончательными решениями.» (» (…) my husband seldom went to the end of an idea or a plan, and was possessed of an unconquerable dread of all final decisions.») И далее: «Ему было сорок; мне было двадцать. Он был тих, равнодушен, легко удовлетворялся, сравнивал жизнь с неприятной пилюлей, которую каждый должен проглотить… Философия моего мужа меня нисколько не привлекала.» («He was forty; I was twenty. He was quiet, indifferent, easily satisfied, compared life to a disagreeable pill which every one must swallow… My husband’s philosophy did not appeal to me in the least.» (здесь и далее цитаты по Marguerite Steinheil, «My Memories», New York, «Sturgis & Walton company», 1912 год)

Согласитесь, звучит всё это как-то совсем не воодушевляюще, не правда ли?

После бракосочетания 9 июля 1890 года молодые отправились в свадебное путешествие в Италию. Предполагалось, что романтическая поездка продлится месяц. Однако через 10 дней Маргарита примчалась обратно к мамочке и заявила, что не хочет больше семейной жизни. Однако свинарник на 100 голов надлежало достроить, и поэтому… ну, вы поняли.

Переезд в Париж оказался связан с неприятными открытиями. Во-первых, выяснилось, что муж проживает постоянно с родной сестрой, также Маргаритой. Во-вторых, дом в тупике Ронсин не понравился молодой жене — мебель прошлого века, всё какое-то унылое и невесёлое. В её воспоминаниях есть чудный момент, связанный с бытовым шоком, если можно так выразиться — Маргарита была потрясена тем, что в доме мужа жарят лук и, соответственно, едят его! Представляете, какой ужас?!

Впрочем, не всё оказалось так уж печально. От сестры мужа Марго избавилась довольно быстро, устроив её свадьбу, а раздражавшую старую мебель Маргарита уговорила мужа отдать сестре в качестве приданого. Так молодая женщина открыла в себе талант сводни, и впоследствии устройство разного рода «партий», то есть подбор мужей, жён, любовников и любовниц тем, кто был в этом заинтересован, стало одним из главных её развлечений.

В доме Маргарита провела ремонт и купила мебель по своему вкусу. Жизнь явно стала налаживаться!

Маргарита Жанна Штайнхаль в возрасте 30 лет.

В июне 1891 года у супругов родилась дочь Марта. После этого произошло нечто такое, что Маргарита Штайнхаль не пожелала объяснить в своих воспоминаниях — она решила оставить мужа и даже уехала с малышкой из Парижа в Бокур. Сразу следует пояснить, что этот демарш не преследовал цель добиться истинного развода с Адольфом Штайнхалем — это был всего лишь шантаж мужа угрозой развода. К этому времени в числе лучших друзей Маргариты уже числился один из генеральных прокуроров (таковых во Французской республике было несколько, они закреплялись за различными ведомствами и выполняли иные функции, нежели в англо-американском праве). Именно этот друг и обеспечил Маргариту необходимой ей юридической консультацией относительно того, как лучше «надавить» на мужа. Судя по всему, генеральный прокурор являлся любовником Маргариты, хотя этого она никогда не признавала [хотя и признавала получение от него дорогостоящих подарков, прежде всего ювелирных украшений]. Достойно упоминания то обстоятельство, что таинственный генеральный прокурор был многолетним другом художника, и Маргарита познакомился с ним как раз благодаря мужу.

Адольф быстро сдался, и далее брак продолжался всецело на условиях Маргариты. Что это были за условия? Супруги стали жить, что называется, «открытым домом». Маргарита держала «салон», то есть принимала гостей, с которыми вела умные и не очень разговоры, и предавалась тому, что можно назвать «светской жизнью». В своих воспоминаниях она написала об этом так: «Я много развлекалась, давала вечеринки, концерты, обеды. Раз в неделю я устраивала приём, и между двумя и семью часами через салоны виллы в тупичке Ронсин проходило от трёх до четырёх сотен человек.» («I entertained a great deal, gave parties, concerts, dinners. I held a reception once a week, and between two and seven three to four hundred persons would pass through the salons of the villa in the Impasse Ronsin.») Обратите внимание на то, что говоря о развлечениях и приёмах, Маргарита пишет о себе в единственном числе, то есть этим занимались не супруги вместе, а именно она. Но, разумеется, на деньги Адольфа…

И, пожалуй, есть резон привести ещё одну цитату, последнюю, дабы не обременять более читателя соком мозга этой женщины. Итак: «Парижская жизнь, блестящая и изнурительная, напряжённая и искусственная, была, прежде всего, опьяняющей, и такое опьянение мне было необходимо… Остроумие, культура, вкус, полёт фантазии столь многих мужчин и женщин вокруг меня, их энтузиазм, их сочувствие, их разговоры, их качества и даже их недостатки стали мне необходимы.» («The Parisian life, brilliant and exhausting, strenuous and artificial, was above all intoxicating, and I needed such intoxication… The wit, the culture, the taste, the flights of fancy of so many men and women around me, their enthusiasms, their sympathy, their conversations, their qualities, and even their defects, became necessary to me.»)

Помимо «открытого дома», чета Штайнхаль в интимной жизни стала придерживаться стратегии «открытых отношений». Ни один из супругов не вмешивался в личную жизнь другого, не пытался его контролировать и ставить какие-либо ограничения. От сексуальной жизни супруги не отказывались, хотя нетрудно догадаться, что таковая быстро пошла на убыль — каждый был волен искать партнёров на стороне, разумеется, если имел такое желание. В течение 1890-х годов Маргарита поддерживала интимные отношения с широким кругом мужчин — строго говоря, она имела любовников постоянно — и потому неудивительно, что довольно быстро получила специфическую известность.

Именно благодаря этой специфической известности с нею надумал сблизиться президент Фор. Адольф Штайнхаль получил заказ на картину, изображавшую президента республики и ряд высокопоставленных офицеров во время манёвров, и художник для выполнения эскизов несколько раз посетил Елисейский дворец, резиденцию Феликса Фора. Между ними установились вполне дружелюбные отношения, разумеется, не исключавшие подчинённость Адольфа, выступавшего в роли исполнителя коммерческого заказа. После того, как картина была готова, президент приехал в дом художника, дабы посмотреть на его работу. Само собой, был устроен приём, на котором хозяйка дома блистала и очаровывала.

Картины Адольфа Штайнхаля. Он не признавался за великого художника при жизни и не считается таковым ныне. По мнению искусствоведов, это был хороший ремесленник с отличной графикой и классической художественной школой.

Произошло это памятное событие в январе 1898 года, и именно с того времени Маргарита Штайнхаль сделалась любимой любовницей [уж простите автору эту тавтологию!] любвеобильного Феликса Фора. Последний также жил в супругой Бертой в формате «свободного брака». Маргарита была представлена семье президента, тепло общалась с его женой и обеими дочками и даже проживала с ними в одном отеле во время поездок Фора по стране. Наивные советские люди шутили про «шведские семьи», но советские люди ничего не знали о «французских семьях» — вот уж где воистину существовал простор для шуток разной степени скабрёзности.

Дабы дать представление об уровне интеллектуального развития Маргариты Штайнхаль, её вкусе и этических представлениях, можно привести два примера, которые многое о ней скажут.

Первый пример связан с тем, как Маргарита Штайнхаль рассказала о своих отношениях с Феликсом Фором в мемуарах, изданных в 1912 году. Если кто-то подумал, что она честно призналась в сексуальной подоплёке интереса президента к собственной персоне, то сразу внесём ясность — этого не случилось. Она изображала из себя благородную даму, каковой не являлась в действительности, и потому начисто отвергла плотский характер связи с женатым мужчиной. По её словам, Феликс Фор нуждался в ней как в друге и поэтому давал деликатные поручения, за которые не мог взяться сам. Она появлялась в различных местах, где представляла Президента Французской республики и говорила от его имени. Согласитесь, звучит совершенно абсурдно! Чтобы верховный правитель государства передал право говорить от своего имени не министру иностранных дел, а какой-то, прости Господи, звезде гламура из приграничной деревни… ну, согласитесь, подобное предположение звучит совершенно нереалистично!

Однако самая смешная часть объяснения связана даже не с этой чепуховой выдумкой, а с другой — ещё более чепуховой.

Маргарита попыталась уверить читателей в том, будто вместе с президентом Фором она писала… мемуары президента Фора! Да-да, именно так — они якобы сначала обсуждали некий фрагмент воспоминаний, а затем часть фрагмента писал Фор, а часть — Маргарита. Понятно, что человек, сказавший такое, не имел понятия о том, как в действительности пишут большие тексты коллективы авторов, и сам ничего никогда не писал. Поверить в то, что Президент Французской республики взял в соавторы женщину, никогда ничему не учившуюся и даже не закончившую школу, может только… не знаю даже, кто может поверить такому.

В данном случае особый интерес для нас представляет очевидное скудоумие Маргариты Штайнхаль, которая всерьёз решила, будто её очень-очень наивная выдумка способна действительно кого-то обмануть. Эта женщина, по-видимому, была очень невысокого мнения об умственных способностях окружающих — столь любопытная черта свидетельствует не только о её нарциссизме, но и об отсутствии здравомыслия. Иногда малообразованный человек может быть очень разумен и даже мудр — всё-таки ум — это не просто сумма знаний! — но иногда неуч воистину туп, как сибирский валенок. И Маргарита Штайнхаль была из числа именно таких неучей. Запомним сейчас этот вывод — в дальнейшем мы увидим, как отмеченное свойство выражалась в её делах и словах.

Другой исключительно интересный момент, много говорящий о мышлении и воспитании Маргариты Штайнхаль, связан с её характеристикой Российской императрицы Александры Фёдоровны (до брака — Алиса Гессенская). Во время государственного визита Высочайшей семьи во Францию в 1896 году Штайнхаль увидела Государя Николая II и его супругу воочию. Разумеется, никто не представлял императору жену какого-то там реставратора витражей, но в толпе встречающих российскую делегацию Штайнхаль своё место получила. Описывая Верховных правителей России, Маргарита небрежно упомянула о» (…) довольно жалкой красоте Императрицы всех русских» (дословно:» (…) rather pathetic beauty of the Empress of all the Russians»).

Воистину, когда глупец начинает говорить о других, он всегда говорит о себе самом! Александра Фёдоровна, жена Государя Николая Александровича, всеми признавалась за женщину необычайной тонкой красоты и врождённого изящества. Именно своей незаурядной внешностью она пленила будущего мужа, который до момента личного знакомства не рассматривал её как возможную «партию». И воистину необыкновенную красоту этой женщины Штайнхаль умудрилась назвать «жалкой»! Саморазоблачительная сентенция! Просто посмотрите на фотографии этих женщин, сделанные приблизительно в одинаковом возрасте, и сделайте собственный вывод об их внешности.

Российская императрица Александра Фёдоровна (слева) признавалась современниками одной из самых красивых и изящных женщин своего времени. Попытка Маргариты Штайнхаль (справа) пошутить над её красотой в своих мемуарах свидетельствует не только о дурном воспитании этой цыганки с пасеки, но и совершенно несуразных самолюбии и высокомерии. Уж воистину, чья бы корова мычала… а мадам Штайнхаль лучше было бы не комментировать внешность «Императрицы всех русских».

Замечание Маргариты Штайнхаль о «жалкой красоте» российской императрицы ясно свидетельствует об отсутствии у француженки даже элементарного воспитания, такта и вкуса. Но, кроме того, Штайнхаль продемонстрировала свою желчность, завистливость и неспособность преодолевать дурные позывы. Она ведь могла ничего не писать о внешности Александры Фёдоровны либо отметить сугубо формальные, так сказать, детали внешности — бриллианты, причёску, осанку — без каких-либо обобщений. Но внешность Александры Фёдоровны, по-видимому, до такой степени уязвила непомерное самолюбие Штайнхаль, что та не удержалась от плевка. Она не могла сделать это прямо, непосредственно на месте встречи, но уступила порыву спустя почти 20 лет при написании воспоминаний.

Очень саморазоблачительно, согласитесь!

После этого отступления — очень важного для правильной оценки событий, которым посвящён этот очерк — возвратимся к изложению обстоятельств скоропостижной смерти Феликса Фора.

Итак, вечером 16 февраля 1899 года в Елисейском дворце рядом с Президентом Французской республики в весьма интимной обстановке действительно находилась женщина, чья фамилия начиналась на букву «S». Этой женщиной являлась Маргарита Штайнхаль.

Как отмечалось ранее, обстоятельства того дня были дотошно восстановлены по горячим следам службой безопасности «Сюртэ», и потому мы довольно хорошо представляем последовательность событий того дня. В своём месте будет объяснено, как материалы, собранные Октавом Хамаром, стали достоянием гласности — сейчас этого делать не следует во избежание создания спойлера.

В день смерти Фора его любимая любовница не намеревалась с ним встречаться вообще. Во-первых, она плохо себя чувствовала, а во-вторых, ей предстояло позировать для портрета [сие чрезвычайно утомляло Маргариту Штайнхаль]. В течение дня ей трижды звонили из Елисейского дворца и настоятельно рекомендовали приехать на рандеву с президентом. В ходе первого телефонного разговора с Ла Галлем, секретарём Фора, Маргарита заявила, что приехать не сможет, при этом она сослалась на причины, упомянутые выше. Второй телефонный звонок сделал президент лично, по его голосу и интонациям Маргарита поняла, что Феликс Фор находится в состоянии наркотического опьянения. Президент был возбуждён и несколько раз повторил, что Маргарита ему «нужна». По-видимому, кокаин «подогрел» половое влечение президента, и тот не желал напрасно терять сексуальный порыв. Впрочем, подобные пустяки мало интересовали Маргариту. Любимая любовница сообщила Фору, что не готова встречаться с ним и, хотя президент настаивал на необходимости увидеть её, Маргарита решительно отказала. Она думала, что на этом всё закончится, но около 18 часов опять позвонил Ла Галль и без лишних церемоний сообщил, что её приезд совершенно необходим и боковая калитка в ограде Елисейского дворца, через которую Штайнхаль обычно проходила, будет открыта с 18 часов.

Маргарита поняла, что это приказ и увильнуть она никак не сможет. Извините автора за низкий слог, но шлюха есть шлюха вне зависимости от того, обслуживает ли она гонорейного матроса в каком-нибудь условном Гавре или президента Французской республики. Её сексуальные услуги — это товар, и она обязана его предоставить, тем более в том случае, если на этом настаивает vip-клиент. Грубо, но по существу абсолютно точно!

Маргарита прибыла в Елисейский дворец и прошла на территорию прилегавшего к нему парка через боковую калитку, как это всегда происходило и ранее. Президент встретил её в «своей» части дворца [помимо «президентского» крыла, во дворце существовало и крыло «жены президента», в каждом из которых находились свои парадные, рабочие и жилые помещения]. Секретаря Ла Галля на месте не было, вместо него рядом с президентом находился его пожилой слуга по фамилии Блондель. Примечательно, что согласно официальной версии тех событий именно Ла Галль был рядом с Феликсом Фором от начала заболевания последнего до момента смерти, однако в действительности это было не так.

Для интимных утех президент обычно приводил женщин в так называемую «голубую» гостиную — Фор никогда не позволял любовницам входить в свой рабочий кабинет — но именно в тот вечер в помещении гостиной проводился ремонт. Поэтому Фор повёл Маргариту в комнатку Блонделя — небольшой закуток рядом с канцелярией. Там не было ни дивана, ни даже сколько-нибудь удобного кресла, поэтому соитие могло иметь характер быстрого сексуального контакта без особых изысков. Дверь в комнату слуги была оставлена открытой, сам Блондель находился неподалёку [он несколько раз входил и выходил из канцелярии]. Сделано это было для того, чтобы Фор мог поддерживать связь со слугой голосом, благодаря чему последний имел возможность быстро сообщить Фору важную информацию [если бы в том возникла необходимость]. На самом деле объяснение о необходимости поддерживать связь голосом представляется довольно надуманным, гораздо вероятнее то, что Феликс Фор попросту являлся эксгибиционистом, и присутствие слуги, имевшего возможность наблюдать за сексуальными игрищами патрона, служило для стареющего Фора дополнительным возбуждающим фактором.

В момент орального удовлетворения с президентом, по-видимому, приключился апоплексический удар, он рефлекторно схватил Маргариту за волосы и с силой дёрнул несколько раз. Женщине пришлось бороться, прежде чем она освободилась от запутавшихся в волосах пальцев любовника, в процессе этой борьбы она поняла, что с Феликсом происходит нечто ненормальное, не имеющее отношения к пароксизму страсти. Перепуганная Штайнхаль выбежала из комнаты Блонделя и бросилась вон, слуга, соответственно, помчался к Фору. Блондель поднял и застегнул брюки президента и буквально на руках перенёс его в комнату отдыха, находившуюся позади рабочего кабинета. Там он уложил своего патрона на кушетку и только после этого стал звонить врачам.

Описанные события произошли немногим позже 19 часов. Феликс Фор скончался между 22 и 23 часами.

Всякое упоминание в официальных документах о присутствии Маргариты Штайнхаль в Елисейском дворце в то время, когда Феликсу Фору стало плохо, было сочтено недопустимым. Также никогда не упоминалось о том, что президент почувствовал себя плохо в комнате личного слуги в то самое время, когда ни секретаря, ни работников канцелярии не было поблизости — то и другое выглядело слишком подозрительно.

Вдова президента и его дочери поддержали официальную версию, хотя она, как видим, имела мало общего с правдой. Однако когда слухи об истинной картине произошедшего стали циркулировать в Париже, жених старшей из дочерей президента — Люси Фор — решил объясниться с нею. Этим женихом являлся Марсель Пруст, уже прославившийся к тому времени писатель, чья карьера находилась, что называется, на взлёте. Пруст рассчитывал услышать опровержение сплетен, порочащих светлое имя Феликса Фора, но к своему удивлению он услышал их подтверждение. Люси была в курсе похождений отца и… закрывала на это глаза. Марсель Пруст был до такой степени поражён цинизмом Люси Фор, что заявил о разрыве всяких отношений. Кроме того, он остановил работу над романом «Жан Сантей», который писал три последних года. Дело заключалось в то, что этот роман Пруст предполагал посвятить Люси Фор (и об этом все знали), однако в свете последних открытий посчитал невозможным это сделать. Роман этот так и остался не закончен, [его черновой вариант был издан только в 1952 году, спустя 30 лет после смерти Пруста].

Таким вот неожиданным образом смерть президента и его интрига с Маргаритой Штайнхаль отразились на судьбе старшей дочери Фора.

Несмотря на то, что официальная версия смерти Фора была поставлена под сомнение уже в первые недели после его ухода из жизни, власти делали хорошую мину при плохой игре и игнорировали острые вопросы газетчиков. 28 февраля Феликс Фор был предан земле на кладбище Пер-Лашез с отданием подобающих государственных почестей.

Надгробие на могиле Феликса Фора на кладбище Пер-Лашез.

Что же последовало далее?

Как будто бы ничего. Маргарита жила вместе с Адольфом, супруги растили дочь Марту, и в их жизни вроде бы всё было хорошо. Художник много работал — начало XX-го столетия стало пиком его творческой активности. Связи жены очень помогали — Адольф не только выполнял многочисленные заказы частных клиентов, но и получал весьма выгодные государственные контракты.

Его отношения с женой оставались стабильны, при этом они договорились их формализовать довольно необычным образом. Если кому-то из супругов требовалось повидаться, он через слугу подавал «запрос» — записку, в которой объяснял причину встречи и предлагал удобное для этого время. По получении такого «запроса» другой супруг принимал решение и через слугу передавал письменный ответ.

Интимные отношения между супругами не прекращались, но они осуществлялись также посредством подачи соответствующих «запросов». Это важная деталь, на которой сейчас необходимо сделать акцент. Хотя практика написания записок может показаться на первый взгляд абсурдной, в действительности она была вполне здравой. Поскольку супруги вели весьма активную половую жизнь с посторонними лицами, никто из них не желал попадать в неловкое положение из-за внезапного появления любимой «второй половинки».

Как свидетельствует житейский опыт, мудрый муж никогда не приходит домой внезапно, дабы не узнать лишнего. Во избежание, так сказать… Маргарита и Адольф устранили проблему «внезапного появления», договорившись о необходимости перед каждой встречей подавать «запрос».

Семья Штайнхаль: Адольф, Маргарита и Марта (около 1902 года).

Можно ли было назвать брак этих людей счастливым? Однозначно нет, но этот брак был очень удобен обоим. В этом крылся залог его устойчивости и долголетия. Наши юные современники из «поколения ЕГЭ», научившиеся работать с браузерным переводчиком и прочитавшие полторы страницы из любой книги Марисы Раддер (Marisa Rudder), в этом месте наверняка назовут Адольфа Штайнхаля «cuckold» — ом, «sub» — ом («подчинённым») или «buttom» — ом («нижним»), однако явление, с демонстрацией которого мы только что столкнулись, намного сложнее. Понятно, что обормотов из «поколения ЕГЭ» сложному не учат и механизмы регулирования межличностных отношений гораздо сложнее прямолинейной «теории доминантности». Потому человеческая сексуальность намного запутаннее простых отношений подчинённости.

Следует признать, что многолетние сексуальные отношения состоящих в браке мужчины и женщины могут оказаться очень разнообразны и порой выходят далеко за те формальные границы, что очерчивает «теория доминантности». Согласно последней, люди независимо от половой принадлежности разделяются на три категории [высоко-, средне- и низкодоминантых], и если доминантность одного из супругов явно превалирует над доминантностью другого, то он подавляет партнёра и начинает творить всякое. То есть получается примерно тот вариант, который задорого продаёт несчастным американцам Мариса Раддер. Дабы более не возвращаться к этой женщине и её наукообразной писанине, замечу, что она в точности следует расовым бредням идеолога превосходства чёрной расы Луиса Фарахана — человека, который с полным правом может быть назван нацистом и которого надлежит судить. Однако в реальной жизни, а не в американском «сферическом вакууме» всё получается намного хитрее и запутаннее.

«Доминантность» не является константой — это тонкая настройка человеческой психики, которой люди могут до некоторой степени управлять. Причём некоторым это удаётся делать в весьма широких пределах.

Примеры того, как сексуальные потребности некоторых людей проявляют себя в реальной жизни, могут вызвать оторопь и поставить в тупик. Чтобы далеко не ходить за примерами, обратимся к нескольким хорошо известным сюжетам из отечественной истории. Давайте посмотрим на «брак втроём» Николая Алексеевича Некрасова, Авдотьи Яковлевны Панаевой и Ивана Ивановича Панаева. Эти очень странные отношения растянулись на 16 лет и продлились вплоть до смерти Ивана Панаева в начале 1862 года. Казалось бы, тут-то Некрасов и должен был воссоединиться с горячо любимой чужой женой, но… Нет! Без мужа отношения Авдотьи Панаевой и Николая Некрасова моментально расстроились, и они расстались. После чего Авдотья вышла замуж за публициста Аполлона Филипповича Головачёва. Этот замечательный публицист был младше неё на 11 лет.

Фантасмагоричненько, не так ли? Попробуйте, разберитесь, кто в этих трёхсторонних отношениях кем повелевал, кто был «верхом», а кто — «низом». Особенно примечательна следующая деталь: Панаева написала «Воспоминания», в которых много и едко комментировала отношения Ивана Тургенева и Полины Виардо, но при этом ни единым словом не прокомментировала собственную интимную жизнь. Знаете почему? Нет, вовсе не из скромности или стеснительности. Объективный пересказ того, чем, как и с кем занималась литературная семья Панаевых, а также откровенный комментарий к их проделкам превратил бы текст автобиографии в порнографию, которую невозможно было бы продавать открыто. И это не метафора Ракитина, написанное следует понимать буквально.

Вот другой пример «брака втроём», кстати, очень похожий — Владимир Маяковский и чета Бриков — Лиля и её любящий муж Осип. Семейные отношения Лили и Оси продлились 13 лет, из которых 7 были украшены присутствием в их квартире и спальне будущего выдающегося поэта Маяковского. И если кто-то подумал, что доминирующим в этих отношениях был Маяковский — ведь у него был громкий голос и на публике он держался весьма агрессивно — то поспешим внести ясность — это совсем не так.

Хотя ещё более выразительным и запутанным является пример Великих князей — Цесаревича Николая Александровича и его младшего брата Георгия Александровича, деливших между собой балерину Кшесинскую. Делили они её столь весело и самозабвенно, что старший, разъярённый пикантными шуточками на эту тему Георгия, известного весельчака и острослова, вышел однажды из себя до такой степени, что сбросил его с большой высоты в трюм императорской яхты, в результате чего Георгий получил сильный ушиб грудной клетки.

Кстати, запутанные близкородственные отношения вообще были весьма распространены в странах христианской цивилизации не только среди представителей образованного сословия, но и черни. Хотя, разумеется, являлись своеобразной «зоной умолчания». Широко распространённое в XIX столетии в России слово «снохачество» как раз таки означало интимные отношения снохи (то есть жены сына) со свёкром (отцом мужа). «Снохачество» исчезло с ростом урбанизации и распылением крестьянских общин, поэтому современный человек вряд ли поймёт истинный смысл пословицы «небось не лужа, останется и для мужа». А пословица эта как раз про «снохачество». Примерно из той же категории отношения кумовьёв (крёстных родителей), про которые в народе тоже любили пошутить («что за кума, коль под кумом не была», «красивая кума проживёт и без ума» и тому подобные). Вообще же, народные пословицы с сексуальным подтекстом — это позабытый ныне кладезь мудрости, не зря же в советское время в сборники пословиц и поговорок их не включали — в этих сборниках представлены подборки преимущественно про погоду да на тему «народ против угнетателей».

Подводя итог этому отступлению, хочется отметить следующее. Весьма часто формально моногамные браки таковыми не являются. И происходит это вовсе не по причине злонравия и распутства одного из членов семейного союза. Нет, для устойчивого поддержания такого брака никакого особого принуждения внутри пары не требуется — перед нами вполне осознанный выбор обоих.

Это очень важный для нашего дальнейшего повествования вывод, ибо будет совершенно неверно полагать, будто распутная Маргарита Штайнхаль мастырила бедолаге Адольфу рога, а тот беспробудно тосковал и пребывал в пессимизме, унижении и тоске. Нет, он нисколько не чувствовал себя униженным — его такой формат отношений полностью устраивал. В точности по ещё одной забытой русской пословице на сексуальную тему: «При старом муже молодая не тужит» [Маргарита была младше Адольфа на 17 лет, так что пословица в точку!]. И если говорить совсем уж начистоту, то есть такое сильное убеждение, что сам же Адольф и навязал Маргарите подобный формат отношений. Служило ли тому причиной низкое либидо Адольфа или некие девиации, ему присущие, не очень-то и важно для настоящего повествования.

Адольф и Маргарита Штайнхаль (1908 год). Какие милые голубки, не правда ли? Когда знаешь подноготную интимных отношений этой пары, фотография начинает играть неожиданными красками, скрытыми смыслами и просится на озорной демотиватор.

В этом месте можно вспомнить внезапное возвращение Маргариты из брачного путешествия и призыв к матери «забрать её домой обратно». Маргарита поняла, что не очень-то интересна своему мужу, и это открытие её, по-видимому, сильно задело, однако многомудрая мамочка быстро объяснила дочери, что та сможет жить «открытым браком» и такое положение сулит ей массу плюсов. Вскоре Маргарита и сама убедилась в этом, так что брачный союз не только не распался, но вполне благополучно просуществовал почти 18 лет.

Всё, написанное выше — и про президента Феликса Фора, и про семейную жизнь Маргариты Штайнхаль — является лишь преамбулой — пусть и длинной, но совершенно необходимой — к тому криминальному сюжету, что представляет собой основное содержание этого очерка.

Строго говоря, именно теперь он и начинается.

Ранним утром 31 мая 1908 года — около 6 часов или немногим позже — в спальню Марты явился слуга Штайнхалей, если точнее, камердинер Адольфа. Звали его Реми Куйяр (Remy Couillard), он намеревался отдёрнуть шторы на окнах, но сделать этого не успел. Его остановил громкий женский крик: «Вор! Вор!» В первые мгновения Куйяр даже не понял, кто это кричит и кому адресован возглас. Потребовалось некоторое время, прежде чем слуга отдёрнул штору и понял, что именно происходит.

На кровати Марты лежала её мать — Маргарита Штайнхаль — с верёвкой на шее и руками и ногами, привязанными к изголовью и изножью кровати соответственно. Куйяр метнулся на веранду, до которой было недалеко, и там отыскал в корзинке со столовыми принадлежностями хлебный нож. Вернувшись в спальню Марты, Реми быстро разрезал верёвки, которыми были связаны руки, заведённые за голову, и освободил их. При этом путы на ногах и шее Куйяр почему-то не перерезал…

Оставив женщину в кровати, камердинер побежал к окну, распахнул его и стал звать на помощь. Телефон в доме Штайнхаля имелся, и потому совершенно непонятно, отчего Куйяр пренебрёг им и решил положиться исключительно на силу собственного голоса и острый слух добрых людей. Первым из числа таковых оказался 26-летний Морис Лекок (Maurice Lecoq), сосед, проживавший в доме № 8, чей двор имел общую стену с садом при доме № 6. В стене, разделявшей участки, существовала небольшая калитка, никогда не запиравшаяся. Услыхав крики камердинера, Лекок прошёл через калитку и поинтересовался причиной крика.

Узнав, что дом подвергся в ночное время вторжению воров, Морис бросился к входной двери через веранду, но войти не смог — замок оказался заперт. Куйяр, узнав об этом, посоветовал Лекоку пройти через кухонную дверь — та и впрямь оказалась открыта.

Момент этот представляется очень важным, и на нём необходимо сейчас сделать акцент. Через три недели в своих официальных показаниях полиции, данных 23 июня, Морис Лекок рассказал об этом в следующих выражениях: «Я подошёл к двери [кухни] со стороны тупика Ронсин и открыл её, подняв нижнюю щеколду. Затем я подошёл к двери кладовой, которую открыл, просто повернув ручку. Я прошёл через холл, где не заметил ничего необычного, затем поднялся на первый этаж. В конце лестницы я увидел дверь мадам. В комнате Штайнхаль, которую я никогда не видел, хотя она моя соседка. Она лежала на своей кровати. В то же время Куйяр отошёл от окна и подошёл к кровати.»[1]

Итак, через минуту или две Морис вошёл в дом и увидел лежавшую в кровати Маргариту Штайнхаль. Её ноги всё ещё оставались привязаны к изножью кровати, кроме того, верёвка охватывала шею женщины, но руки уже были свободны, и она ими беспорядочно размахивала — эту подробность Лекок запомнил безошибочно. Очень интересной представляется следующая деталь: Лекок в ходе допроса сообщил, что поначалу принял Маргариту Штайнхаль за девушку лет 20, потом же после того, как та заговорила о муже и дочери, решил, что ей «примерно 26 лет», то есть как и ему самому.

Морис вместе с Реми освободил Маргариту от верёвок и прошёл по комнатам первого этажа. Он обнаружил облачённый в домашний халат труп мужчины в возрасте — это был Адольф Штайнхаль — на шее которого была затянута петля. Лекок прикоснулся к бедру трупа и почувствовал, что оно холодное. После этого он развязал петлю на удавке и снял верёвку с шеи убитого. Этот поступок Лекока представляется необъяснимым, впоследствии и сам Морис никакого рационального объяснения тому, что делал в те минуты, отыскать не смог.

Продолжив движение по комнатам, он обнаружил женский труп, лежавший поперёк кровати — это была Эмили Джапи, мать Маргариты.

План первого этажа дома № 6 в тупике Ронсин, приведённый в тексте, поможет лучше понять местонахождение трупов и взаимное расположение комнат и предметов мебели.

План первого этажа «дома смерти» в тупике Ронсин с указанием мест и предметов, важных для понимания случившегося в ночь на 31 мая 1908 года. Условные обозначения: «sp 1» — спальня Марты Штайнхаль, в которой Маргарита осталась в ночь нападения; «sp 2» — спальня Маргариты Штайнхаль, в которой ночевала её мать Эмили Джапи; «sp 3» — спальня Адольфа Штайнхаля, «boudoir» — будуар между спальнями. Цифрами отмечены: 1 — лестница из веранды в коридор первого этажа, по которой поднялись преступники; 2 — кровать в спальне Марты Штайнхаль, в которой спала Маргарита; 3 — бюро в будуаре, обысканное преступниками; 4 — мелкие вещи, выброшенные из бюро и лежавшие на полу, среди них большой рулон ваты, своим цветом и плотностью похожей на ту, что была использована в качестве кляпов; 5 — кровать Маргариты Штайнхаль, в которой находилось тело Эмили Джапи; 6 — стеллаж с постельными принадлежностями, осмотренный преступниками; 7 — труп Адольфа Штайнхаля в дверном проёме между его спальней и ванной комнатой.

Примерно в ту самую минуту, когда Лекок и Куйяр таращились на мёртвое тело Эмили Джапи, в доме появились новые лица — соседи и первый полицейский, привлечённый криками камердинера.

Так дом № 6 в тупичке Ронсин одномоментно превратился в известный всей Франции «дом смерти». Двойное убийство, совершённое в его комнатах в ночь с 30 на 31 мая 1908 года, стало одним из самых необычных в истории Парижа — города, история которого, вообще-то, весьма богата разного рода криминальными тайнами.

Очень скоро в дом в тупике Ронсин прибыл и Октав Хамар, уже упоминавшийся выше высокопоставленный сотрудник «Сюртэ». Именно Хамар проводил сбор информации по факту смерти президента Фора 16 февраля 1899 года. Теперь же он действовал уже не как контрразведчик, а как начальник уголовной полиции. Хамар лично провёл первые допросы и осмотрел место совершения преступления, хотя, разумеется, в доме работал не он один, а почти два десятка детективов и полицейских врачей.

Поскольку этот человек упоминался ранее и ещё встретится в последующем, следует сказать о нём несколько слов. Родился Октав в сентябре 1861 года, то есть на интересующий нас момент времени ему уже исполнилось 47 лет. Будучи выходцем из семьи судебного исполнителя из глухой провинции, он не имел возможности получить серьёзное образование, гарантирующее надёжный доход. Октав хотя и имел живой ум, отличную память и завидное телесное здоровье, явно не понимал, как ему жить и чем заниматься. Сначала он поступил в армию, но, отслужив несколько лет унтер-офицером в артиллерийском полку в Орлеане, понял, что эта стезя не для него. Демобилизовавшись, Хамар в ноябре 1887 года купил лицензию на осуществление нотариальной деятельности в Париже.

К тому времени ему уже исполнилось 26 лет, и перспективы на будущее представлялись Хамару, должно быть, весьма туманными. По здравому размышлению он решил устроиться в полицию и предложил свою кандидатуру на должность секретаря (делопроизводителя) полицейского участка. Октаву удалось получить рекомендательные письма от двух сенаторов, депутата городского собрания и главы муниципалитета — это помогло ему 23 февраля 1888 года поступить на должность помощника секретаря полицейского участка. Через 14 месяцев — в конце апреля 1889 года — его назначили секретарём полицейского участка.

Вид дома № 6 в тупике Ронсин. На обоих фотоснимках можно видеть одну и ту же часть здания и придомовой территории — ту, что выходит в тупик. Фотография слева сделана с уровня земли, точнее, улицы, справа — с крыши дома напротив. На этом снимке хорошо виден небольшой садик и крыша примыкавшей к дому веранды. В левой нижней части этой фотографии можно видеть крышу каретного сарая. Большие окна второго этажа, хорошо заметные на обеих фотографиях, служили для освещения большой мастерской. Два узких окна над ними относятся к комнате камердинера Куйяра — именно в ней слуга провёл ночь с 30 на 31 мая.

Хамар так бы и остался, скорее всего, никому не известной «чернильной душой», коих в тогдашней столичной полиции имелось немало, если бы не драматический случай, резко изменивший его карьеру. В июле 1889 года произошёл пожар на фабрике фейерверков, грозивший столице и её жителям самыми серьёзными неприятностями. Однако распорядительность Хамара, появившегося на месте происшествия одним из первых и приказавшего пробить стену, мешавшую подвозу бочек с водой, позволила минимизировать ущерб. Инициативность Хамара и присущая ему быстрота принятия решений были замечены и отмечены — его наградили серебряной медалью 2-й степени и назначили 25 июля 1889 года секретарём Управления полиции.

Это была уже весьма заметная и ответственная должность. В течение нескольких последующих лет Октав неустанно работал, оправдывая оказанное ему высокое доверие, и в июле 1893 года руководство столичной полиции рекомендовало министру внутренних дел рассмотреть вопрос о назначении Октава на должность комиссара в «одну из особых служб». В июле 1894 года Хамар был зачислен комиссаром в штат контрразведки (службы безопасности). Именно Хамар 12 июля 1898 года арестовал майора Фердинанда Эстергази (Charles Marie Ferdinand Walsin Esterhazy), того самого, кто вошёл в историю Франции своей причастностью к знаменитому «делу Дрейфуса» [тогда же Октав арестовал и его любовницу по фамилии Пэйс (Pays)]. А в ночь на 17 февраля следующего 1899 года Октав во главе подчинённой ему бригады контрразведчиков провёл в Елисейском дворце дознание по факту смерти президента Феликса Фора, о чём в своём месте уже упоминалось.

Октав Хамар (рисунок из газеты 1909 года).

На контрразведывательном поприще Октав Хамар проявил себя с наилучшей стороны и в конце мая 1902 года стал заместителем начальника службы, а ещё через полгода — в ноябре 1902 года — её начальником. Совсем скоро — через 11 месяцев, в октябре 1903 года — Октав получил чин дивизионного комиссара и возглавил службу охраны, занимавшуюся госохраной руководителей государства и важнейших объектов госуправления.

В эти годы Хамар много работал с представителями дипломатической миссии Российской империи во Франции и сотрудниками российского корпуса жандармов. Последние вели слежку за политическими эмигрантами из России и занимались подрывной работой, направленной на развал и стравливание революционных ячеек и групп. Заслуги Октава на этом поприще были оценены российскими властями достаточно высоко — в декабре 1904 года он был удостоен российского ордена Святого Станислава 3-й степени.

Успешно поработав на ниве государственной охраны, Октав получил новое важное назначение — он в 1907 году возглавил столичный уголовный розыск. Подобное назначение не являлось понижением — этот перевод был осуществлён в рамках принятой во Франции тех лет практики регулярной ротации руководящих кадров правоохранительных органов для уменьшения риска создания устойчивых коррупционных связей. Логика в таком методе профилактики коррупции имеется, но сейчас он практически нигде в мире не используется в силу самых разных специфических причин [главная из которых — стремление не раскрывать назначенцам из других ведомств кадры агентурно-осведомительского аппарата и системы конспиративной связи с ними].

Первоначальным осмотром места совершения преступления было установлено следующее:

— преступники проникли в дом через веранду, выходившую в небольшой сад;

— замок на двери веранды был открыт посредством использования отмычек, на что указывали узнаваемые царапины на металле;

— первой, по-видимому, подверглась нападению Маргарита Штайнхаль [спальня дочери, в которой легла спать женщина, находилась ближе прочих помещений к лестнице, по которой поднялись из веранды преступники];

Веранда, через которую преступники проникли на лестницу.

— Адольф Штайнхаль, облачённый в толстый халат, был убит на пороге из своей спальни в ванную комнату, тело выглядело так, будто мужчина сначала опустился на колени и во время агонии откинулся назад [ноги трупа остались подогнуты];

— на удалении 1,2 метра от трупа хозяина дома лежал ледоруб с короткой ручкой, похожий на те, что в начале XX столетия использовались при восхождениях в горы, его принадлежность установить сразу не удалось, впоследствии выяснилось, что этот предмет принадлежал Адольфу Штайнхалю;

— для убийства Адольфа Штайнхаля был использован 3-метровый обрезок шнура толщиной 8 мм, который набросили мужчине на шею сзади;

— полицейский врач по фамилии Пух (Puech) изъял верёвку, использованную для связывания Маргариты Штайнхаль, и кляп из куска ваты, вставленный ей в рот, с целью последующего изучения этих улик [кляп лежал на подушке, по словам Маргариты Штайнхаль, ей удалось его выплюнуть];

— далее последовало нападение на Эмили Джапи, мать Маргариты, и её связывание в спальне дочери [Маргарита уступила матери свою спальню, а сама перебралась в спальню Марты];

— Эмили Джапи оказалась связана идентично тому, как это было проделано в отношении её дочери Маргариты — руки заведены выше головы и по отдельности привязаны к решётке в изголовье кровати, на шею наброшена скользящая петля, в рот вставлен кляп из куска ваты;

— Эмили Джапи, по-видимому, пыталась освободиться и встать с кровати, в какой-то момент ей удалось освободить ноги и повернуться в кровати так, что они стали свешиваться, немного не доставая до пола, но затянувшаяся петля вкупе с кляпом, вставленным глубоко в рот, привела к удушению женщины;

Фотографии будуара между спальнями Марты и Маргариты Штайнхаль. На снимке вверху можно видеть предметы, извлечённые преступниками по время обыска бюро и брошенные на пол. Внизу — запертое и опечатанное бюро, подготовленное к вывозу в здание полицейского управления.

— бюро, находившееся в будуаре между спальнями Марты и Маргариты Штайнхаль, было раскрыто и, очевидно, подверглось грубому обыску;

— в том же будуаре на полу перед бюро лежал ворох бумаг и коробок, по-видимому, извлечённых из бюро, и среди них большой кусок ваты, похожей на ту, что использовалась в качестве кляпов для Эмили Джапи и Маргариты Штайнхаль.

— хотя в целом обстановка на месте преступления соответствовала картине ограбления, детективы обратили внимание на то, что грабители не взяли большое количество материальных ценностей, находившихся на видных или в легко доступных местах, в частности, золотые часы и кошелёк Адольфа Штайнхаля с 80 франками внутри, банкноту в 50 франков в обысканном будуаре, драгоценности Эмили Джапи, оставленные на подносе у кровати [три кольца, бриллиантовую брошь, две золотые подвески с бриллиантами и две булавки с маленькими бриллиантами], Ценные вещи Марты Штайнхаль, находившиеся в её комнате, также остались нетронуты, как и ряд других ценных вещей и украшений.

Доктор Пух, осмотревший трупы на месте их обнаружения, отметил, что процесс посмертного окоченения зашёл уже достаточно далеко. На основании этого наблюдения он сделал предположение о времени наступления смерти — произошло это в интервале от полуночи до 2 часов ночи 31 мая.

Детективы, затратившие много времени и сил на изучение внутренней обстановки дома, обратили внимание на то, что преступники осматривали бюро в будуаре между спальнями и стеллаж с постельным бельём в спальне Маргариты Штайнхаль [в той комнате, где был найден труп Джапи]. Если нападавшие являлись грабителями, то их интерес к этим предметам обстановки был понятен, но при этом вызывало недоумение полное игнорирование тумбочки, стоявшей в спальне Адольфа Штайнхаля. Вообще же, обстановка в спальне хозяина дома осталась нетронутой, и казалось, что преступники в эту комнату вообще не входили.

Спальня Марты Штайнхаль. Именно в ней заночевала Маргарита, предоставившая собственную спальню в распоряжение матери. Фотографии сделаны во время осмотра места преступления полицией 31 мая, никакого особенного беспорядка не заметно, преступники, судя по всему, в этом помещении обыск не проводили.

Что рассказали люди, находившиеся в доме в ночь нападения?

Реми Куйяр, спавший в комнате на третьем этаже, над мастерской художника, заявил полицейским, что ничего подозрительного ночью не видел и не слышал. По словам камердинера, обитатели дома коротали вечер на этой самой веранде — там находились как сам Адольф, так и его супруга Маргарита, а также её мать — Эмили Джапи. У последней сильно болели суставы ног, и она лежала на диване. Ужин был подан на веранду в 19:30, после него вся компания продолжала общаться. И уже перед отходом ко сну в 21 час вход в дом через веранду закрывал на замок сам Адольф Штайнхаль.

Во время допроса, проводимого Октавом Хамаром лично, произошёл любопытный инцидент, заслуживающий упоминания. Маргарита Штайнхаль, находившаяся в соседней комнате и, по-видимому, имевшая возможность слышать отдельные слова и фразы, неожиданно вмешалась в происходящее и спросила Куйяра, где находится револьвер. Быстро выяснилось, что Адольф Штайнхаль владел револьвером, который на время своих отъездов передавал Куйяру, а при возвращении в Париж забирал обратно. 30 мая, то есть менее чем за сутки до убийства, Адольф возвратился из городка Беллвью под Парижем и… пистолет почему-то не забрал. Куйяр так и сказал об этом Хамару, после чего запустил руку в свой синий рабочий халат, извлёк оттуда револьвер и передал его начальнику уголовного розыска. На вопрос, почему же камердинер не вернул пистолет своему патрону без напоминания, Куйяр простодушно ответил, что забыл это сделать.

Интересное совпадение, не правда ли? В ту самую ночь, когда хозяин дома остался без огнестрельного оружия, на него напали и убили, бывает же такое! И камердинер про пистолет не вспомнил, хотя тот мешал при ходьбе и всё время бил по бедру. Тот, кто долгое время обращался с пистолетом и держал его при себе, знает, насколько это оружие неудобно при переноске без кобуры. Во-первых, смазанный ружейным маслом пистолет пачкает руки и одежду, во-вторых, он довольно тяжёл [даже небольшого калибра], оттягивает карман и мешает при ходьбе, в-третьих, он банально опасен, даже будучи поставлен на предохранитель. Неловким движением предохранитель можно сдвинуть, и тогда при извлечении пистолета из кармана или из-за пояса весьма вероятен неожиданный для владельца выстрел. Октав Хамар все эти нюансы, разумеется, хорошо знал, и потому его удивление полученным от камердинера объяснением хорошо понятно.

Но это было не всё! Хамар поинтересовался, была ли в доме собака, и Реми Куйяр ответил утвердительно, пояснив, что звали её Тёрк (или Турок, если переводить кличку на русский). Собака эта, однако, не нравилась Маргарите Штайнхаль, и та 29 мая распорядилась удалить её из дома, что Куйяр и выполнил прямо 30 мая. То есть буквально за 12 часов до трагедии дом остался без сторожевой собаки! Ещё одно интересное совпадение — второе по счёту после невозврата револьвера хозяину дома. Однако поспешим сделать важное уточнение — то, что Куйяр рассказал Хамару, была отнюдь не вся история, связанная с собакой в доме. Через несколько часов обитатели дома сделали кое-какие уточнения к сказанному камердинером, и история с удалением Тёрка заиграла новыми красками, о чём в своём месте будет сказано особо.

Маргарита Штайнхаль в своих показаниях, данных во время первого допроса 31 мая, сообщила, что 18 мая она вместе с дочерью Мартой уехала в Беллвью, где на протяжении нескольких последних лет они снимали на летнее время дом. С того дня и вплоть до 29 мая она в Париже не появлялась, но 29 мая ей пришлось приехать, чтобы встретить мать — Эмили Джапи. Она прибыла в Париж на несколько дней по делам сына Жюльена — тот собирался жениться, и от его имени надлежало сделать кое-какие распоряжения имущественного характера [сын не мог сделать это лично, поскольку проходил воинскую службу и командование части не отпускало его]. Встретив мать, Маргарита привезла её в дом № 6 в тупике Ронсин.

На время проживания матери Маргарита предоставила ей для сна собственную спальню, а сама перебралась в комнату дочери — этот момент имеет некоторое значение, поскольку позволяет понять, почему потерпевшие оказались не на своих местах.

Утром 30 мая Маргарита отправилась в Беллвью, дабы проведать 17-летнюю дочь Марту, которая находилась там. Из дома она ушла немногим ранее 11 часов, в то же самое время Адольф Штайнхаль отправился из Беллвью в Париж, то есть муж и жена в тот день двигались по одному маршруту в противоположных направлениях. Маргарита пробыла с дочерью в Беллвью приблизительно до 16 часов и затем вернулась в столицу. По её словам, в 17 часов она вошла на веранду, где в это время пили чай Адольф и её мать — оба были веселы и очень оживлённо беседовали.

Октав Хамар, проводивший допрос лично, разумеется, поинтересовался у Маргариты, почему та 30 мая не занялась вместе с матерью решением тех дел, ради которых Эмили Джапи приехала в столицу. На это Маргарита ответила, что её мать немного изменила свои планы ввиду плохого самочувствия — у неё обострился ревматизм, сильно болели ноги, поэтому она решила заняться делами сына через несколько дней, в июне.

Продолжая отвечать на вопросы Хамара, женщина сообщила, что вечер 30 мая все трое — она, её мать и муж Адольф — провели вместе, отдыхая на веранде. Спать они отправились чуть ранее 9 часов вечера, Маргарита сразу же легла и быстро уснула. Разбудили её неизвестные люди, появившиеся в комнате посреди ночи, во сколько именно это произошло, Маргарита сказать не могла. Свет они не зажигали, а пользовались двумя фонарями, дававшими «узкий луч». По смыслу сказанного можно решить, что имелись в виду ручные электрические фонари, которые в 1908 году уже были в широкой продаже.

Маргарита не сразу поняла, сколько людей находится в спальне. Постепенно ей удалось сориентироваться, и она решила, что грабителей четверо — женщина и трое мужчин. Все были облачены в «чёрные платья», один из злоумышленников имел густую рыжую бороду, другой — чёрную. Голос, лицо и общее сложение женщины показались Маргарите смутно знакомыми, хотя она и не могла припомнить, кого именно они ей напоминают. По её мнению, она могла видеть женщину ранее в числе моделей, которых её муж приглашал в студию позировать.

Преступники сказали, что не причинят Маргарите вреда, если та не станет шуметь и скажет, где они могут взять украшения и деньги. Преступник, говоривший с нею, уточнил, что ему известно как о готовящемся переезде на лето из парижского дома за город, так и о том, что для этого переезда подготовлены наличные деньги. Кроме того, преступники оказались осведомлены о том, что недавно Адольф Штайнхаль удачно продал на аукционе несколько картин, а потому выручка от них должна находиться где-то в доме.

Маргарита, опасаясь за жизнь находившихся в доме людей и свою собственную, спорить не стала и рассказала преступникам о бюро в будуаре. В нём должны были храниться наличные деньги и кое-какие драгоценности. Через некоторое время неизвестные стали обсуждать между собой, что с нею делать. Женщина настаивала на том, что Маргариту нельзя оставлять в живых, однако главарь заявил, что убивать Маргариту незачем, поскольку она их толком не видела и опознать не сможет, а для того чтобы она не подняла раньше времени шум, достаточно заткнуть ей рот кляпом и набросить на шею скользящую петлю.

Преступника так и поступили. Один из них втолкнул в рот Маргариты клок ваты, а другой набросил петлю на шею и подвязал её к изголовью кровати, туда же — к решётке в изголовье — он привязал и руки Маргариты. Лодыжки женщины были привязаны преступниками к металлической решётке в изножье кровати. Преступник пояснил, что если женщина станет активно двигаться и попытается освободиться от пут самостоятельно, то петля на шее затянется сама собой и убьёт её.

Маргарите был задан вопрос о происхождении ваты и верёвки, использованной для её связывания. Женщина ответила, что в доме не было ваты и подобной верёвки — их преступники явно принесли с собой. Это, кстати, выглядело весьма логично, опытные преступники, отправляясь на подобное «дело», должны были озаботиться заблаговременной подготовкой материала для связывания жертв, дабы не терять время на поиск такового во время совершения нападения. Остаётся добавить, что для связывания Маргариты была использована верёвка диаметром 8 мм того же самого типа, что и та, которой оказался задушен её муж и связана мать.

Итак, что же последовало далее? Боясь пошевелиться, Маргарита пролежала в кровати до утра. Поскольку на её рот не была наложена повязка, она смогла выплюнуть кляп, который и был найден на её подушке.

Каков оказался материальный ущерб нападения? После осмотра бюро и всех мест, где могли находиться деньги и ценности, Маргарита Штайнхаль заявила, что исчезло около 470 франков (~1 тыс.$) в банкнотах и монетах, а кроме того, стоимость похищенных ювелирных изделий, по её оценкам, достигала ~1,65 тысяч франков (~3,55 тыс.$)[2]. Что и говорить — очень много! Особенно Маргарита горевала из-за исчезновения золотого с бриллиантами полумесяца, который стоил больше половины исчезнувшей «ювелирки». Перед сном она не убрала эту ценность в тайник в гостиной, а оставила перед зеркалом в уборной [вместе с тремя золотыми кольцами] — грабители их обнаружили.

Разумеется, Маргарите Штайнхаль были заданы вопросы об удалённой из дома собаке, и женщина сообщила детали, заставившие посмотреть на случившееся под неожиданным ракурсом. Она сообщила, что в доме долгое время жила сторожевая собака Дик, должным образом обученная и очень умная. Главное достоинство Дика заключалось в том, что пёс был тихим и подавал голос только в состоянии тревоги, а потому своим лаем никогда не отвлекал Адольфа Штайнхаля от работы. И вот 26 или 27 мая — в то самое время, когда Маргарита находилась в загородном доме в Беллвью — Куйяр увёл из дома Дика и вместо него привёл Тёрка.

Откуда появилась эта собака? Оказывается, она принадлежала дочери и зятю Мариетты Вольф, пожилой кухарки, обслуживавшей жителей дома № 6. Тёрк оказался глупой собакой — кинологи о таких говорят: «Пёс-дурак», — и совершенно непригодной для проживания в доме. Он постоянно лаял, носился по комнатам, не реагировал на команды и 29 мая, вбежав в мастерскую Адольфа, лапами разорвал натурный эскиз большого витража, подготовленный для презентации. Художник пришёл в ярость — и, кстати, его можно понять! — и приказал немедленно удалить собаку из дома.

Что Куйяр и проделал. Утром 30 мая он увёл собаку, а Дика обратно не возвратил. Поэтому 30 мая дом № 6 в переулке Ронсин оказался без сторожевого пса.

Итак, действия камердинера или его бездействие — это как посмотреть — по крайней мере дважды сыграли на руку грабителям. Во-первых, он не вернул револьвер хозяину дома, из-за чего Адольф Штайнхаль в момент нападения оказался совершенно безоружен. А во-вторых, камердинер убрал из дома обученную сторожевую собаку, что облегчило тайное проникновение преступников в дом. Можно спорить об умышленности или случайности этих действий, но то, что объективно они связаны именно с камердинером Куйяром, не могло быть поставлено под сомнение.

Впрочем, не менее подозрительно выглядела и хозяйка дома — Маргарита Штайнхаль. Её рассказ о пережитом нападении звучал… как бы это помягче выразиться? не совсем логично и совершенно недостоверно. И самый очевидный вопрос, на который в нём невозможно было найти ответ, сводился к незатейливой дилемме: зачем преступникам убивать двух человек и оставлять в живых третьего? Законы уголовного здравомыслия просты и непреложны — убивать надо либо всех свидетелей, либо никого!

Даже убийство одного человека обрекало преступников на гильотинирование, так чего ради им проявлять гуманность? Вообще-то, ещё в римском праве существовала вполне разумная норма «beneficium latronis non occidere», гласившая: «Благодеяние разбойника — не убить». Смысл этого постулата заключается в том, что Закон по определению считает преступника безнравственным и лишённым совести, но если тот демонстрирует в момент совершения преступления некие положительные черты, то их следует подмечать и признавать смягчающими вину.

В случае с Маргаритой Штайнхаль преступники явно проявили удивительное снисхождение. Но почему? Циничные и подлые людишки, настоящий сброд и человеческий мусор — они не могли быть милосердны «просто так». Может быть, они изнасиловали Маргариту и в знак своеобразной благодарности сохранили ей жизнь? Чуть выше было упомянуто про «благодеяние разбойника» — быть может, тут и есть то самое «благодеяние»? Впоследствии Маргариту спрашивали на разные лады о возможном изнасиловании, можно даже сказать, подсказывали такое объяснение, но женщина категорически отрицала какие-либо сексуальные поползновения в свой адрес. Тогда её попросили объяснить, чем же обусловлено милосердие жестоких убийц, и Маргарита вместо того, чтобы промолчать или ответить, что объяснений у неё нет, выдвинула довольно странную теорию. Из разряда тех, про которые можно сказать словами рекламного слогана: «Лучше жевать, чем говорить».

Маргарита заявила, что преступники, по-видимому, приняли её за дочь Марту, поскольку спала она в спальне Марты [сама же Марта в это время находилась в доме в Беллвью]. Соответственно, мать Маргариты — Эмили Джапи — преступники приняли за саму Маргариту. И убили её! То есть Маргарита настаивала на том, что преступники, во-первых, вовсе не испытывали лично к ней никаких милосердных чувств, а во-вторых, прекрасно ориентировались в доме. А стало быть, они следовали указаниям некоего наводчика.

Чтобы не ходить вокруг да около и не мучить читателя неопределённостью, сразу скажем, что это было совершенно недостоверное и даже глупое объяснение. Ни один разумный детектив полиции или прокурор по уголовным делам в подобную чепуху поверить не мог. Париж в начале XX столетия являлся, пожалуй, одним из самых криминализованных городов на европейском континенте. Население периферийных округов терроризировалось бандами «апашей» («le apaches»), молодёжных преступных групп, носивших яркие шарфы, туфли с острыми носами и одежду с начищенными до блеска металлическими пуговицами. «Апаши» всегда носили при себе ножи или кинжалы и пренебрегали огнестрельным оружием, как «немужским». Стабильно высокий уровень криминальной активности в Париже резко контрастировал с понижением таковой в центральной и южной Франции, устойчиво фиксировавшимся с 1820-х годов [то есть на протяжении восьми десятилетий!]. Парижская преступность «крышевала» проституцию, достигшую воистину чудовищных размеров. В 1903 году в Париже в официальных борделях числились 6418 проституток, однако число незарегистрированных «жриц любви» полицейские органы оценивали в 50 тысяч или даже более. Кроме того, огромное число женщин из малообеспеченных слоёв общества подрабатывали проституцией нерегулярно и ускользали от какого-либо контроля. Общее число мужчин и женщин, систематически занимавшихся сексом за деньги, полицейские органы оценивали в 300 тысяч человек — это огромное количество для города с числом жителей 2,8 млн. [более 10 % населения!].

В Париже в начале XX столетия сложилась настоящая субкультура, связанная с сексом за деньги, разного рода девиациями и сексуальной вседозволенностью. Роскошный ресторан «Rat mort» («Дохлый таракан») являлся образцом гламура и очагом притяжения для зевак всего мира. Французские художники, ныне считающиеся выдающимися творцами — Морис де Фламинк (Maurice de Vlaminck), Людовик-Родо Писарро (Ludovic-Rodo Pissarro), Огюст Шабо (Auguste Chabaud) и многие другие — упражнялись в рисовании проституток и ночной жизни Парижа. Представители парижской богемы регулярно попадали во всевозможные скандалы, связанные с сексуальными эксцессами, что не только их не позорило в глазах многих жителей столицы, но лишь добавляло известности. Хрестоматийным примером такого рода можно считать осуждение 3 декабря 1903 года молодых парижских поэтов Жака д'Адельсворда-Ферзена (Jacques d’Adelsward-Fersen) и Альберта Гамелена де Воррена (Albert Hamelin de Warren) к 6-месячному тюремному заключению за действия, оскорбляющие общественную нравственность. Этот приговор принёс обоим литераторам, мало известным до того момента, славу в масштабах всей страны.

Картины известных французских художников начала XX столетия, посвящённые теме проституции. Верхний ряд (слева направо): Морис де Фламинк. «Дитя «Мёртвой крысы»» («La Fille du Rat mort»), 1905 год; Морис де Фламинк. «Танцовщица из «Мёртвой крысы» («La Danseuse du Rat mort»), 1906 год; Огюст Шабо. «Женщина с красным галстуком» («Femme a la cravate rouge»), 1907 год. Нижний ряд (слева направо): Огюст Шабо. «Девочки встречают гвардейцев-сипаев» («Filles accueillant les spahis»), 1907 год; Людовик-Родо Писарро. «Портрет Клода Моджеско» (1907 год).

Нельзя не признавать того факта, что в Париже в начале XX столетия молодёжь вовлекалась в сферу оказания интим-услуг в очень раннем возрасте, и это была своего рода криминальная норма того времени. Профессиональные уголовники входили в число постоянных клиентов «жриц любви», и для них молодость проститутки являлась скорее достоинством, нежели помехой для удовлетворения плотских потребностей.

Если только преступники действительно проникли в дом № 6, то юный возраст Марты никак не мог остановить их покушение на её половую неприкосновенность. Напомним, что девушке уже исполнилось 17 лет, и она, кстати, в те дни и недели планировала выйти замуж [о чём ещё будет сказано в своём месте]. Поэтому объяснение в стиле «грабители приняли меня за юную девушку и потому не посмели надругаться» звучит совершенно абсурдно. Если бы преступники действительно приняли Маргариту за «юную девушку», они бы непременно её изнасиловали!

При этом Маргарита Штайнхаль — женщина весьма далёкая от криминальных реалий того времени — явно не понимала бессмысленности того, о чём толковала. Октав Хамар и некоторые другие руководители уголовного розыска, присутствовавшие при допросе Маргариты Штайнхаль 31 мая — прежде всего инспекторы Пусэ (Pouce) и следователь магистратуры Лейде (Leydet) — остались до некоторой степени дезориентированы услышанным. Выражаясь метафорически, можно сказать, что у них концы с концами не сходились. Поскольку в ночь на 31 мая и сама Маргарита, и её 17-летняя дочь Марта — неважно кто именно находился в кровати! — безусловно, являлась для преступников сексуально привлекательным, и притом легко доступным, объектом!

Разумеется, особое внимание было обращено на связывание потерпевшей. Дело в том, что многочасовое крепкое связывание могло привести к некрозу тканей — это, вообще-то, очень опасное явление, чреватое ампутацией конечностей в силу далеко зашедшего кислородного голодания. Однако никаких некрозов у Маргариты не оказалось!

Утром 31 мая потерпевшую независимо друг от друга осмотрели доктора Пух (Puech), Куртуа-Суффит (Courtois-Suffit) и Лефевр (Lefevre). По её требованию был вызван семейный врач Ашерай (Acheray), знавший семью Штайнхаль на протяжении последних десяти лет, так что к трём упомянутым врачам затем добавился и четвёртый… И что же упомянутые врачи увидели?

Первый из поименованных — Пух — заявил, что вообще не находит «убедительных следов связывания». Куртуа-Суффит и Лефевр впоследствии утверждали, что на теле присутствовали следы сдавления и параллельные синяки, оставленные шнуром, но все они никакой угрозы здоровью Маргариты Штайнхаль не представляли. Если читатель носил когда-либо новые носки с плотной резинкой, то он наверняка обращал внимание на оставляемый ею след — действительно, сдавление ноги присутствует, но никакой угрозы для нормального кровообращения оно не несёт. И никакого некроза тканей вызвать не может… По-видимому, что-то подобное врачи отметили на руках и ногах Маргариты.

Ну, а что же с петлёй на шее? Ведь именно такая петля, завязанная на горле её матери, и задушила Эмили Джапи!

А, в общем-то, ничего… Верёвка, вроде бы замотанная вокруг шеи Маргариты Штайнхаль, соскочила сама собой. Во всяком случае никто — ни Куйяр, ни Лекок, ни кто-либо из появившихся на месте преступления после них — не признал того, что снимал петлю с шеи лежавшей в кровати Маргариты. Самое забавное заключается в том, что сама Маргарита не догадалась заявить, будто петлю она сняла с шеи самостоятельно. Если бы она дала такое объяснение, то никто не смог бы оспорить его — ну, в самом деле, сняла и сняла, боялась, что верёвка затянется при неосторожном движении и потому сразу же её сорвала. Но нет, Маргарита этого не сказала ни на допросе 31 мая, ни в последующие дни.

Впоследствии, когда ей стало, наконец-таки, ясно, что данный момент не может быть проигнорирован и требует объяснения, она такое объяснение предоставила. Чтобы не искажать его косвенной речью, приведём слова Маргариты Штайнхаль дословно [цитата из 14-й главы мемуаров Маргариты Штайнхаль]: «Я сама же заявила [полиции — прим. А. Ракитина], что шнур не причинял боли, когда я не двигала головой, и далее что он затягивался через ткань на шее, накрывавшей мою голову. Когда эту ткань, которая образовывала что-то вроде подушки на шее, сняли, шнурок, конечно же, соскользнул вниз и развязался.»[3]

Потрясающе, не так ли? Если вы поняли всю глубину мысли Маргариты Штайнхаль, то автор этого очерка вас поздравляет, поскольку полицейские чины объяснения потерпевшей вообще никак не восприняли. Или, говоря проще, сказанному не поверили…

Допрос Маргариты Штайнхаль 31 мая был довольно продолжителен, и к нему по мере прибытия в дом № 6 присоединялись должностные лица. В частности, помимо уже упомянутых выше Хамара, Пусэ и Лейде, при завершающей фазе допроса присутствовал окружной комиссар полиции Бушот (Bouchotte) и помощник прокурора Гранжан (Grandjean). Общее мнение всех должностных лиц, ознакомившихся с обстановкой на месте совершения преступления и первыми показаниями Куйяра и Маргариты Штайнхаль, можно выразить фразой из мультфильма «Следствие ведут колобки», превратившейся в своё время в мем: «Нич-чего не понимаю!»

Оценка ситуации ещё более запуталась после того, как полицейский криминалист извлёк замок из входной двери через веранду. Осмотр показал, что замок открывался подбором отмычек — на это явственно указывали свежие царапины, которые не могли быть оставлены ключом. Но для чего злоумышленники пользовались отмычками, если другая дверь — через кухню — была не заперта? Понятно, что грабители этого не знали — но именно это и показалось странным, поскольку профессиональный преступник перед проникновением в дом всегда обходит его кругом и осматривает двери и окна, проверяя, нет ли среди них открытых. Ему важно это знать до проникновения внутрь, поскольку открытое окно или дверь — это путь бегства как для него самого, так и для всех, находящихся внутри. В данном же случае получалось, что злоумышленники, пройдя через сад, сразу бросились открывать запертую дверь, не озаботившись проверкой двери по соседству, находившейся за углом буквально в десятке метров…

Это выглядело странно и свидетельствовало о непрофессионализме злоумышленников.

Надо сказать, что, помимо входной двери, злоумышленникам следовало преодолеть и калитку в глухой стене, отделявшей переулок Ронсин от придомового участка. От этой калитки существовало три ключа, один из которых держал при себе Адольф Штайнхаль, вторым распоряжалась повариха Мариетта Вольф [он был ей нужен для приёма продуктов], а третий хранился у Реми Куйяра. Последний потерял этот ключ приблизительно за два месяца до преступления. Маргарита Штайнхаль несколько раз упоминала об этом во время допроса, но особого впечатления на «законников» её слова не произвели. Те прекрасно понимали, что примитивный и грубый замок в калитке не мог явиться серьёзной преградой для преступников, сумевших беззвучно открыть дверь на веранду. Поэтому наличие ключа от калитки либо его отсутствие мало влияло на эффективность их действий.

Кстати, примерно так рассуждал и Адольф Штайнхаль, который, по признанию Маргариты, сделанном во время допроса 31 мая, несколько раз повторял ей, что старый замок в уличной калитке опытных преступников не остановит. А потому незачем беспокоиться из-за утраты одного из ключей!

После окончания допроса Маргарите Штайнхаль было разрешено уехать из дома, но Париж было предложено не покидать. Несколько дней она провела в доме подруги, но после похорон мужа и матери выехала в Беллвью, где и оставалась вместе с дочерью несколько следующих недель. В те июньские дни с ней практически ежедневно встречался инспектор полиции Пусэ, отвечавший на её расспросы о ходе расследования и уточнявший разного рода детали, требовавшие прояснения. Общение инспектора и Маргариты Штайнхаль носило характер неофициальный и, разумеется, не протоколировалось, а потому неудивительно, что в последующем они весьма различно о нём вспоминали.

Уже 31 мая и 1 июня — то есть в первые дни расследования — стали известны нюансы, заставившие детективов всерьёз задуматься над тем, не скрывает ли Маргарита Штайнхаль важную информацию и если да, то для чего она это делает? Поводов для такого рода подозрений появилось несколько.

Прежде всего, совершенно непонятной выглядела причина, по которой Эмили Джапи, мать Маргариты, оказалась в доме № 6. Маргарита во время первого допроса заявила, будто приезд матери из Бокура обсуждался заблаговременно и первоначально та должна была прибыть в Париж 26 мая. Однако из-за болезни ног она отложила поездку и приехала лишь в 17 часов 29 числа. Такое объяснение поначалу удовлетворило полицейских, однако, как сообщили детективам сёстры Маргариты — старшая Джульетта (Juliette) и младшая Мими (Mimi) — а также её брат Жюльен, в действительности мать не имела намерения приезжать к Штайнхалям. Она желала остановиться в парижском доме Херров, старшей из дочерей. Маргарита, узнав об этом, закатила скандал и пригрозила разорвать все отношения с сестрой, если та «не отпустит» мать прожить в её доме хотя бы сутки. В подтверждение этих слов Джульетта Херр предоставила полиции два письма Эмили Джапи, написанные той незадолго до поездки в Париж. Содержание обоих вполне соответствовало тому, о чём рассказывали Джульетта, Мими и Жюльен.

Эмили Джапи, по-видимому, поражённая эмоциональным «накатом» Маргариты, уступила её требованию. Поэтому Маргарита, встретив мать на вокзале в 17 часов 29 мая, привезла её в дом в тупике Ронсин. Казалось бы, вот мамочка приехала — пообщайся с ней, ты же так на этом настаивала! Но нет… Утром следующего дня Маргарита ушла из переулка Ронсин и отправилась в Беллвью к дочери, которую не видела меньше суток. Обратно она возвратилась лишь в 7 часов вечера. Мать была вынуждена целый день провести в обществе зятя, точнее, даже не зятя — тот уходил из дома, о чём будет сказано ниже — а камердинера зятя и кухарки.

Получалось, что Маргарита не позволила матери провести время с другой дочерью, но при этом и сама не продемонстрировала желания общаться. Выражаясь метафорически, можно сказать, что именно поведение Маргариты стало причиной смерти Эмили Джапи, ведь если бы последняя по приезду в Париж отправилась в дом старшей дочери, то осталась бы жива.

Когда полицейские услышали этот рассказ, то, разумеется, бросились к Маргарите Штайнхаль за разъяснениями. Та отвергла версию событий, озвученную старшей сестрой, и заявила, что мать хотела жить именно в её доме, поскольку это большое и удобное здание, а кроме того, у неё всегда были прекрасные отношения с Адольфом, мужем Маргариты. В доказательство этих слов Маргарита Штайнхаль пообещала представить письма матери, написанные перед последней поездкой в Париж, но, как догадается всякий проницательный читатель, никто и никогда этих писем так и не увидел.

Маргарита впоследствии утверждала, что письма матери пропали после вторжения грабителей — не иначе, те прихватили их с собой. О достоверности подобного объяснения предоставим читателю судить самостоятельно.

Другой интересный момент, также потребовавший определённого выяснения деталей, оказался связан с драгоценностями убитой Эмили Джапи. Её старшая дочь во время полицейского допроса поинтересовалась, найдены ли ювелирные украшения, принадлежавшие матери. Вопрос поставил полицейских в тупик — Маргарита Штайнхаль об украшениях матери ничего не говорила! А ведь благообразная дама [притом вполне обеспеченная!] должна была иметь при себе ювелирные украшения.

Когда инспектор Пусэ при очередной встрече с Маргаритой Штайнхаль заговорил о судьбе украшений её матери, та отреагировала неожиданно остро. Она настаивала на том, что 31 мая никто из полицейских её об этом не спрашивал, а сама она не говорила, поскольку была уверена, что мать не нуждается в услугах посредника и при допросе сделает необходимое заявление полиции. Маргарита уверяла, что на момент допроса не знала об убийстве матери, и потому судьбу её драгоценностей не затрагивала, а когда узнала, то… тоже не затрагивала, поскольку ужасно горевала.

Эмили Джапи, мать Маргариты Штайнхаль, не планировала по приезду в Париж останавливаться в доме № 6 в тупике Ронсин. Однако ей пришлось уступить давлению дочери и остаться у неё сначала в ночь на 30 мая, а затем и на 31. При этом Маргарита не нашла времени для общения с матерью, которую якобы очень хотела видеть, и утром 30 мая уехала из дома на весь день. Это требовательное приглашение матери в дом выглядело заманиваем на расправу. Поведение Маргариты Штайнхаль показалось детективам полиции крайне подозрительным, и их подозрения ещё более окрепли после того, как они узнали о странном равнодушии дочери к пропавшим украшениям матери.

Рассказы о переживаниях и забывчивости Маргариты Штайнхаль не произвели на полицейских особенного впечатления. Октав Хамар хорошо знал эту женщину ещё по событиям, связанным со смертью президента Феликса Фора — с их изложения начинался этот очерк — а потому особых иллюзий насчёт эмоциональной ранимости Маргариты не испытывал. Выражаясь максимально деликатно, можно сказать так: Маргарита Штайнхаль совершенно не походила на женщину, способную забыть о семейных драгоценностях. Может быть, она и была неплохой актрисой, но обмануть Октава Хамара она точно не могла.

Чем занимался в последний день своей жизни Адольф Штайнхаль? Детективы уголовной полиции затратили некоторые усилия на установление всех деталей его времяпрепровождения, и в конечном итоге им удалось получить полную «картину дня» Адольфа. С утра он оставался дома и дождался ухода Маргариты, которая, напомним, уехала в Беллвью пригородным поездом, уходившим с Восточного вокзала в 11 часов. Во второй половине дня он отправился в банк «Credit Lyonnais», где снял со своего счёта 900 франков — это была довольно значительная сумма, эквивалентная 1935 долларам США. Этими деньгами он оплатил несколько счетов, появление которых было связано с его работой над витражами. После этого возвратился домой, где и дождался возвращения жены [Маргарита появилась чуть позже 19 часов].

Маргарита ничего не знала о походе мужа в банк, и когда ей об этом рассказали, она призналась, что не догадывалась о столь крупных расходах мужа, которые тот позволял себе в тайне от неё.

1 июня французская полиция умышленно допустила утечку информации, призванную повлиять на общественное мнение в нужном следствию направлении. В частности, репортёрам было сообщено, будто Адольф Штайнхаль был задушен кнутом, что не соответствовало истине. Кроме того, подчёркивалась «необычайная дерзость» преступников и немотивированная жестокость нападения. Важным элементом информационного вброса явилось указание на то, что в том же тупике Ронсин, неподалёку от места совершения преступления, располагалась круглосуточно работающая типография. Охранник и табельщик типографии в ночь убийства всё время находились в фойе и регулярно выходили на улицу — данная деталь была сообщена для того, чтобы в дальнейшем объяснить возможность опознания преступников без привлечения Маргариты Штайнхаль. Дескать, нападавших видели совсем другие люди…

Сообщая о значительной стоимости попавших в руки преступников ценностей, детективы следующим образом объяснили журналистам причину наличия в доме украшений и наличных денег — супруги готовились к отъезду из Парижа в загородный дом и собрали ценности в одном месте. Грабители, несомненно, были осведомлены о подготовке к отъезду, и полиция исходит из того, что внутри дома имелся их помощник.

После 1 июня публикации о событиях в «доме смерти» в тупике Ронсин пошли бурным потоком и в течение нескольких дней захватили не только европейскую прессу, но и североамериканскую.

В то же самое время — речь идёт о 1 июня и нескольких последующих днях — стала раскручиваться другая подозрительная история, которая, как тогда казалось, могла иметь отношение к трагедии в «доме смерти». Началось всё с того, что в 22 часа 31 мая контролёр парижского метрополитена по фамилии Вильман (Villemant) вошёл в вагон первого класса и обнаружил на полу две небольшие бумажки. По мнению контролёра, их уронил нетрезвый молодой человек в рабочей блузе, вышедший из вагона перед тем, как в него вошёл Вильман. Молодой человек держал в одной руке кошелёк, а в другой — горсть золотых монет, коими небрежно поигрывал.

Ну, ушёл и ушёл, бросив бумажки на пол, некрасиво, конечно, ну, да ладно… случается!

Вильман поднял бумажки и рассмотрел их. Одна из них — та, что поменьше — представляла собой визитную карточку некоей мадам Мазелин (Mazeline), довольно известной 62-летней художницы. Впрочем, контролёр метрополитена ничего об этой даме не знал и особого внимания на визитку не обратил. Вторая бумажка являлась пригласительным билетом на выставку-продажу картин Адольфа Штайнхаля, которая проходила в его мастерской в доме № 6 в тупике Ронсин.

Вильман не знал, что делать с находкой, но подумал, что бумаги могут иметь некоторую ценность для потерявшего их, а потому решил их не выбрасывать. Контролёр принёс их в бюро находок и там-то услышал о двойном убийстве в переулке Ронсин. Утром 31 мая, когда Вильман шёл на работу, информация о трагедии в доме художника Штайнхаля ещё не попала в прессу, а вот вечером о случившемся уже знал Париж. Разумеется, за исключением тех людей, кто был занят работой и не отвлекался на чтение газет.

Работник бюро находок оповестил парижскую полицию о том, что найден пригласительный билет на выставку картин в доме убитого художника, но поначалу сообщение это особого интереса не вызвало. Крови на входном билете не было, какие-либо записи — отсутствовали, сам по себе кусочек картона с адресом и виньеткой в углу не являлся предметом уникальным — таких билетов напечатали по частному заказу штук 500, наверное, может, и больше… Мало ли кто и где решил выбросить ставшую ненужной бумажку? Пару дней никакой реакции от полиции не следовало, но 4 июня в бюро находок явилась пара детективов уголовной полиции и попросила показать, что же именно нашёл Вильман. Заодно детективы поговорили с самим контролёром.

Ничего особенно подозрительного детективы не увидели и не услышали, но решив довести проверку до логического конца, они забрали из бюро находок пригласительный билет и визитную карточку и направились к Мазелин.

Художница, увидав детективов, лишь всплеснула восторженно руками: «Жильбер только вчера рассказал мне о краже костюмов, а полиция уже идёт по следу! Какая же у нас замечательная полиция!» Детективы не поняли причины восторга, поскольку по следу не шли и о краже костюмов ничего не знали. Но поговорив с madam Мазелин, выяснили следующее. Костюмер Жильбер, её многолетний хороший друг, подготовил большую партию театрального реквизита для сдачи в аренду «Еврейскому театру» («Hebrew Theatre»), занимавшему дом № 133 по улице Сен-Дени. Другое название этого заведения — «Театр Эдем» («Eden Theatre»). Реквизит включал в себя одежду, экзотические перья, головные уборы и прочее — всё это богатство было разложено по коробкам и большим корзинам общим числом 27 штук. 30 мая реквизит был доставлен в «Еврейский театр». И вот вчера — 3 июня — Жильбер получил сданный реквизит обратно, и оказалось, что в нём отсутствуют три чёрных платья и длинный черный плащ. На вопрос, где эти вещи, представитель театра ответил, что они были похищены ещё 30 мая, то есть при доставке в театр, и возвращены быть не могут.

Детективы продолжили проверку и посетили театр. Там они выяснили, что кража действительно имела место 30 мая и произошла по вине театральных работников — те, внеся в здание привезённые коробки и корзины, отправились пить кофе в соседнее бистро. За время их отсутствия кто-то вошёл в здание театра через незапертую дверь, переворошил содержимое и забрал несколько предметов.

Детективы не собирались заниматься расследованием этого инцидента — сие относилось к компетенции полиции округа, а не «Сюртэ» — но подготовили небольшую докладную записку, которую и передали Октаву Хамару. Остаётся добавить, что художница Мазелин признала принадлежность ей визитной карточки, найденной в вагоне метро, и даже заявила, что записи карандашом на её оборотной стороне — это были имена, фамилии и адреса трёх человек — сделаны ею. Вот только для кого она оставила эту запись, а также кому и когда передала визитку, женщина припомнить не смогла. По-видимому, это случилось довольно давно — несколько месяцев назад.

Итак, 4 июня начальник уголовного розыска Хамар получил довольно подробное сообщение о краже трёх чёрных платьев и чёрного плаща из «Еврейского театра», произошедшей приблизительно за 6 часов до двойного убийства в доме Адольфа Штайнхаля. Маргарита Штайнхаль, видевшая грабителей, сообщала, что те были облачены в некие платья-балахоны чёрного цвета, похожие на сутаны или рясы, кроме того, на плечи женщины был накинут чёрный плащ. Можно ли было считать, что в руки преступников попал реквизит, украденный в «Еврейском театре»? Учитывая довольно общий характер описания, данного Маргаритой Штайнхаль, отвергать такую вероятность не следовало. Но что это давало с точки зрения расследования? Похититель реквизита мог не иметь ни малейшего отношения к убийцам и даже, скорее всего, не имел — те могли приобрести одежду у скупщика краденого, а последний, узнав, что эта сделка связана с двойным убийством, никогда в ней не сознается, ибо такое сознание является прямой дорогой в тюрьму на долгие годы.

Поэтому большим вопросом являлась целесообразность расследования хищения реквизита в рамках поиска убийц Эмили Джапи и Адольфа Штайнхаля. Чтобы не томить читателя неопределённостью, сразу отметим, что Хамар не дал хода этому направлению, посчитав его не имеющим реальной перспективы. Тем более что у него в скором времени появился куда более перспективный вектор приложения сил, о чём в своём месте будет сказано.

Между тем история похищения одежды из «Еврейского театра» ещё всплывёт в этом очерке, и именно по этой причине случай этот рассказан с необходимыми деталями.

О каких ещё событиях начала июня 1908 года следует упомянуть?

Прежде всего, следует упомянуть о том, что тела убитых более суток оставались в доме № 6 в переулке Ронсин. Причина задержки их вывоза не совсем понятна, никаких внятных объяснений этому автору найти не удалось. Тела Адольфа Штайнхаля и Эмили Джапи были вывезены в морг лишь во второй половине дня 1 июня — момент этот, кстати, был запечатлён фотографами, заполонившими подходы к «дому смерти» со всех сторон.

Вывоз тел убитых в «доме смерти» в тупике Ронсин во второй половине дня 1 июня 1908 года.

В своих мемуарах Маргарита Штайнхаль утверждала, что от неё скрыли факт увоза тел убитых спустя более суток с момента обнаружения факта преступления. Также она настаивала на том, будто ничего не знала о предстоящем судебно-медицинском вскрытии тел Эмили Джапи и Адольфа Штайнхаля. Представитель полиции якобы заверил её в том, что тело Джапи направлено в протестантский храм, а Штайнхаля — в католический, там они будут оставаться до момента похорон. Не совсем понятно, для чего Маргарита Штайнхаль делает в своих воспоминаниях акцент на этом, по-видимому, упоминание этих деталей должно убедить читателя в лицемерии уголовной полиции и готовности должностных лиц лгать ей, несчастной вдове. Современному читателю логика Маргариты покажется странной, поскольку следственные органы вообще не обязаны отчитываться о принимаемых решениях перед потерпевшими, но вдова, судя по всему, так не считала и всерьёз полагала, что полиция должна объяснять ей как причины своих действий, так и получаемые результаты.

Вскрытие тел убитых никаких сюрпризов не принесло. Можно сказать, что в обоих случаях результат оказался хорошо предсказуем. Причиной смерти Адольфа Штайнхаля явилась механическая асфиксия, обусловленная сдавлением шеи скользящей петлёй, наброшенной сзади. По-видимому, преступник подошёл к художнику сзади, набросил петлю и, взвалив мужчину себе на спину, некоторое время удерживал таким образом. Верёвка сначала глубоко врезалась в шею, а затем немного [приблизительно на 2,5 см] сдвинулась вверх. Подъязычная кость в результате сдавления шеи оказалась сломана.

Преступник удерживал Адольфа несколько минут до наступления смерти, затем поставил мёртвое тело на ноги, ноги согнулись, и тело завалилось назад, но не упало полностью на пол. Труп остался в полусидячем положении с подогнутыми в коленях ногами.

Телесных повреждений, свидетельствовавших о борьбе убитого с нападавшим, судебно-медицинское вскрытие не зафиксировало. Убийца, кем бы он ни был, действовал очень профессионально и функционально, если можно так выразиться — он допустил ровно ту степень насилия, которая требовалась для лишения жизни Адольфа Штайнхаля, и не более.

Время наступления смерти, судя по тому, что желудок Адольфа Штайнхаля оказался практически пуст, следовало отнести к полуночи или первым часам 31 мая. Согласно показаниям Маргариты Штайнхаль и камердинера Реми Куйяра, ужин закончился в районе 20 часов, после чего Адольф и Эмили Джапи ещё около часа пили кофе и ели десерт, так что убийство до полуночи представлялось невероятным. Судебные медики в первой половине дня 31 мая имели возможность наблюдать распространение трупного окоченения и, исходя из своих наблюдений, пришли к выводу, согласно которому убийство не могло произойти после 3–4 часов ночи.

Таким образом были получены границы интервала времени наступления смерти Адольфа Штайнхаля — после полуночи, но до 4 часов ночи 31 мая.

Судебно-медицинское вскрытие тела Эмили Джапи показало, что женщина страдала при жизни хроническими заболеваниями суставов, поджелудочной железы и ожирением сердца. Телесных повреждений, свидетельствовавших о побоях, вскрытие не обнаружило, если преступник и прибег к побоям, то без чрезмерной жестокости [пощёчины или чего-то подобного]. Также не было найдено указаний на сексуальную активность убийцы — как сексуальной объект потерпевшая убийцу явно не заинтересовала.

На запястьях рук находились петли с затянутыми узлами [тело доставили в морг, перерезав верёвки, удерживавшие руки и шею, но не сняв петель]. Сдавление было прижизненным и сильным — на это указывали почерневшие от прилива крови кисти рук. Петля на шее была затянута не так сильно, и, по мнению судмедэкспертов, просвет дыхательного горла сохранялся, позволяя дышать, хотя, конечно же, присутствие петли не могло не пугать связанную женщину.

На ногах в области икр и лодыжек присутствовали следы, оставленные скольжением верёвки. Как известно, в момент обнаружения тела ноги были свободны от пут и свешивались с кровати, немного не достигая пола, а в изножье кровати находился кусок шнура, привязанный с решётке. Всё это наводило на мысль о первоначальном связывании ног и их последующем освобождении после нескольких энергичных движений.

Причиной смерти явилось комбинированное воздействие нескольких факторов. В момент нападения женщина пережила инфаркт, а кроме того, её нормальному дыханию мешало затягивание петли на шее.

Эмили Джапи, мать Маргариты Штайнхаль. Женщина не была убита умышленно, её смерть явилась стечением нескольких неблагоприятных факторов — болезни сердца, сильного сдавления рук и шеи верёвкой, а также паники, помешавшей женщине действовать рационально.

Реконструкция случившегося с женщиной выглядела, по мнению судебных медиков, примерно так: преступник или преступники первоначально наложили скользящую петлю, не сдавливавшую горло, после чего привязали руки и ноги к противоположным кроватным решёткам [в изголовье и изножье]. Эмили некоторое время оставалась относительно спокойна, однако в некий момент времени она стала волноваться, и чем дальше — тем больше. Возможно, она услышала звуки расправы над Адольфом Штайнхалем, возможно, её тревогу вызвали тугие узлы на руках и обусловленная этим боль в запястьях — что именно встревожило Эмили, сказать не представлялось возможным, но это, наверное, было и не очень важно.

В общем, женщина предприняла попытку самоспасения. Энергично двигая ногами, она сумела освободить их. По-видимому, чрезвычайно приободрённая этим успехом, Эмили попыталась сесть или неосторожно повернулась, в результате чего петля на шее затянулась, уменьшив просвет дыхательного горла. Произошедшее вызвало панику, женщина заволновалась и стала энергично дёргать руками, рассчитывая вырвать кисти из петель. Овладевшая женщиной паника спровоцировала инфаркт, быстро развивавшийся на фоне механической асфиксии.

В действительности удушение не было смертельным, и Эмили Джапи смогла бы дышать, если бы проявила больше самообладания и сдержанности, однако такие советы легко давать, сидя на диване и рассуждая сугубо умозрительно, в обстановке же реального стресса сохранить самоконтроль совсем непросто. Умирание Эмили растянулось минут на 10, возможно, даже более.

Строго говоря, её никто из преступников не убивал целенаправленно, хотя, разумеется, случившееся с Эмили Джапи находится в непосредственной причинно-следственной связи с действиями преступников, а потому уместно говорить именно об умышленном убийстве женщины, а не несчастном случае и тем более самоубийстве.

Тело Адольфа Штайнхаля было похоронено в семейном склепе на кладбище в городке Л'Э-ле-Роз (L’Hay-les-Roses), ближайшем пригороде Парижа, расположенном на удалении около 5 км от южной границы французской столицы. А тело Эмили Джапи было увезено в родной ей Бокур и предано земле там.

3 июня доктор Ашерай, следивший за состоянием Маргариты Штайнхаль, переехавшей к тому времени уже в дом графа и графини д'Арлон, сообщил ей о газетных публикациях, посвящённых трагедии в «доме смерти». Их подавляющая часть была выдержана в недоброжелательном для Маргариты Штайнхаль тоне, в её адрес высказывались подозрения разной степени откровенности, а общая обстановка такова, что многие прямо обвиняли Маргариту в случившемся. Продолжая свой рассказ, доктор заявил, что уголовная полиция намерена в ближайшее время провести ещё один допрос Маргариты и с этой целью интересуется его — Ашерая — мнением о допустимости такового допроса.

С этой самой поры, то есть со 2 или 3 июня, Маргарита Штайнхаль стала получать анонимные письма — чем дальше, тем больше! — авторы которых гневно обличали её в убийстве мужа и матери. Время от времени приходили и письма в поддержку Маргариты, но таковых было гораздо меньше. Письма приходили как в дом супругов д'Арлон, так и по адресу арендованной в Беллвью виллы «Vert-Logis». В последующие недели и месяцы Маргарита Штайнхаль получила большое количество анонимок — счёт им шёл на тысячи — но их абсолютное большинство не содержало никакой полезной для расследования преступления информации.

Допрос, о котором Маргариту предупреждал доктор Ашерай, состоялся 5 июня. Его провёл Октав Хамар вместе с детективом Лейде, который записывал сказанное Маргаритой. Темой допроса стало уточнение деталей, связанных с внешним видом пропавших украшений, а также внешним видом преступников. Маргарита накануне имела возможность изучить свои шкатулки, привезённые из дома в тупике Ронсин её дочерью Мартой, и уточнить перечень пропавшего. В общем виде список похищенных вещей состоял из 11 украшений Эмили Джапи и 7 украшений, принадлежавших самой Маргарите. В числе этих 7 предметов были названы 3 золотых кольца с драгоценными камнями стоимостью не менее 140 франков каждое (это 300 долларов США), а также золотой полумесяц, осыпанный бриллиантами, стоимостью не менее 900 франков (это приблизительно 1950 долларов США).[4]

А 10 июня Хамар и Лейде допросили большую группу лиц, связанных как с владельцем пошивочного ателье Жильбером, так и «Еврейским театром». Допрошены были, в частности, как сам Жильбер, так и его помощница Жоржетта Ролле (Georgette Rallet), пошившая те самые чёрные платья, что были украдены сразу после их перевозки заказчику. Хамар хотел понять, насколько пропавшая одежда соответствует той, что была надета на преступниках, вторгшихся в дом Адольфа Штайнхаля.

Проводились в те июньские дни и кое-какие иные следственные действия. В частности, уголовная полиция постаралась отследить путь альпенштока, найденного в комнате Адольфа Штайнхаля. Этот предмет не имел следов крови, и, вообще, оставалось неясным, имеет ли он хоть какое-то отношение к преступлению. Однако альпеншток можно было использовать в качестве оружия, и Хамар хотел понять, принадлежал ли этот предмет хозяину дома или же злоумышленники принесли его с собой. Маргарита внести ясность в этот вопрос не могла — в комнате мужа она практически не бывала и имела весьма смутное представление о принадлежавших ему вещах [не забываем, что возможность встречи эти, с позволения сказать, муж и жена заблаговременно обсуждали посредством передачи письменных уведомлений!].

Поэтому начальник уголовной полиции вручил альпеншток одному из своих детективов и отправил его на металлургический завод, где подобные инструменты для скалолазания изготавливались.

Так закончилась первая декада июня. Маргарита Штайнхаль продолжала жить в доме графа и графини д'Арлон. В своих мемуарах она настаивает на том, будто в те дни страшно болела и пребывала чуть ли не на краю смерти. Её состояние якобы было настолько ужасным, что доктор Ашерай делал ей инъекции морфия и морской воды. Рассказы об «ужасном состоянии» Маргариты представляются не просто преувеличенными, а вообще выдуманными от начала до конца, поскольку никаких объективных причин для «ужасного состояния» не существовало вовсе. Преступники Маргариту не били, не насиловали и даже верёвки на её руках и ногах не затягивали, а потому на её теле не существовало ни единого кровоподтёка. Вообще ни одного! Она не видела мёртвых тел, крови, не наблюдала умерщвления, а потому никаких по-настоящему травмирующих впечатлений не получила и получить не могла. Единственное, что с некоторыми оговорками могло угрожать в те дни здоровью Маргариты — это какое-то невротическое расстройство вроде нарушения сна, неконтролируемых приступов страха, сниженное настроение и тому подобное. И назначения доктора Ашерая полностью этому соответствуют — инъекции морфия делались Маргарите Штайнхаль для быстрого засыпания и глубокого сна, а инъекции морской воды являлись классическим для того времени средством активизации иммунной системы.

Поэтому ко всем россказням этой дамочки об ужасном самочувствии и борьбе с неким тяжёлым недугом следует относиться как к симуляции, причём симуляции глупой и хорошо понятной всякому адекватному человеку. 14 июня доктор Ашерай обратился к Октаву Хамару с просьбой разрешить переезд Маргариты Штайнхаль из дома д'Арлон в Беллвью, мол, там женщина почувствует себя лучше и скорее восстановится.

Начальник уголовного розыска не стал перечить и ответил согласием, но с тем условием, чтобы на вилле «Vert-Logis» всё время находились два вооружённых детектива уголовного розыска в штатском. Необходимость присутствия полицейских Хамар объяснил тревогой за жизнь Маргариты Штайнхаль — ведь она являлась важной свидетельницей, от которой преступники могут постараться избавиться. Сложно сказать, действительно ли начальник уголовного розыска опасался за жизнь и здоровье Маргариты, но не подлежит сомнению, что детективы должны были исполнять не только функцию вооружённой охраны. Не менее важной представлялась другая задача, поставленная перед ними — наблюдение за поведением, разговорами и контактами как самой Маргариты Штайнхаль, так и лиц из её близкого окружения.

Получив разрешение Октава Хамара, Маргарита, её дочь Марта, доктор Ашерай, кухарка Мариетта Вольф и два сотрудника уголовной полиции вечером всё того же 14 июня покинули Париж и перебрались в Беллвью.

Спустя несколько дней произошло событие исключительной важности, побудившее правоохранительные органы посмотреть на двойное убийство в «доме смерти» под неожиданным углом. Доктор химии Бальтазар (Balthazard), официальный эксперт Министерства внутренних дел, представил заключение по судебно-химическому исследованию куска ваты, являвшегося кляпом, вставленным грабителями в рот Маргарите Штайнхаль перед уходом с места совершения преступления. Для определения присутствия человеческой слюны на объекте исследования, скажем, патроне папиросы, мундштуке сигареты, кляпе, салфетке и прочем, использовалась так называемая «проба Мюллера». Это очень точный анализ, выявляющий присутствие микроскопических долей амилазы (пищеварительного фермента). Собственно проба состояла из двух качественных экспериментов — в одном специально подготовленный реагент из проверяемого образца реагирует с раствором крахмала, в другом такой же точно реагент должен взаимодействовать с раствором Люголя. Если в реагенте присутствует амилаза, то в первом случае мутный раствор должен стать прозрачным, а во втором — жидкость не должна посинеть.

Вывод доктора Бальтазара оказался поразительным — то, что было названо «кляпом», никогда не бывало во рту человека! Зная, что улика доставлена из «дома смерти» в тупике Ронсин, и полагая, что произошла банальная ошибка при оформлении документов, эксперт взял на исследование большой кусок ваты, найденный полицией в спальне Маргариты Штайнхаль. Однако и на нём следов амилазы не оказалось!

Результат работы Бальтазара можно было истолковать единственным образом — связывание Маргариты Штайнхаль является инсценировкой, призванной скрыть от правоохранительных органов истинную картину произошедшего в доме № 6 в тупике Ронсин в ночь на 31 мая. Необычная гуманность преступников и без того выглядела подозрительной, но теперь, когда стало ясно, что рассказ вдовы является выдумкой чуть менее, чем полностью, встал вопрос о том, как добиться от неё признательных показаний.

Ответ был совсем неочевиден. Возглавлявшие расследование лица прекрасно отдавали себе отчёт в том, что в лице Маргариты Штайнхаль имеют дело с коварной женщиной, располагающей не только значительными денежными ресурсами, но и огромными личными связями. Её любовником прежде был президент страны, но он был отнюдь не единственным любовником! Октав Хамар мог только гадать, кого именно Маргарита привлечёт к собственной защите!

Эту дамочку следовало взять в оборот так, чтобы сразу же — в ходе первого допроса — добиться признательных показаний. После того как признание сделано и ответы на самые важные вопросы следствия даны, дезавуировать сказанное не сможет ни один адвокат. Идея была хороша, следовало технично её реализовать — так, чтобы подозреваемая не поняла, насколько мрачные тучи сгущаются над её головой.

По здравому размышлению руководитель уголовной полиции решился на довольно необычную дезинформацию, призванную усыпить бдительность Маргариты Штайнхаль и убедить её в том, что следствие смотрит совсем в другую сторону. Для этого инспектору Пусэ, встречавшемуся с Маргаритой Штайнхаль буквально каждый день [или через день], надлежало предъявить ей для опознания фотографию бородатого человека, заведомо не имевшего никакого отношения к двойному убийству в «доме смерти», и посмотреть на реакцию дамочки. Пусть Маргарита знает, что неких бородатых мужчин полиция уже нашла и проверяет, кстати, немалый интерес будет представлять и то, «опознает» ли эта женщина убийцу в совершенно непричастном к преступлению человеке. Кстати, насчёт возможного опознания убийцы вдумчивый читатель может поразмыслить самостоятельно — это можно считать хорошим тестом на сообразительность.

Поскольку со стороны Маргариты могли последовать уточняющие вопросы и инспектору, возможно, пришлось бы объяснить происхождение фотографии бородатого мужчины, Хамар с Пусэ проработали небольшую легенду. Согласно ей, на подозрительного бородатого мужчину полиция вышла, проверяя происхождение альпенштока, найденного в комнате Адольфа Штайнхаля. Мол-де, оказалось, что этот альпеншток похож на тот, что приобрёл сфотографированный мужчина. На снимке же был запечатлён Фредерик Барлингхэм (Frederic Burlingham), известный американский журналист, ставший родоначальником кинодокументалистики, альпинизма и фотосъёмок дикой природы.

Родился Барлингхэм в январе 1877 года, и в возрасте 27 лет ему довелось стать репортёром нескольких американских газет в Лондоне. Затем он попал в Париж, где и обосновался. Фредерик быстро увлёкся высокорисковой журналистикой, так, например, он спускался в жерло Везувия на глубину порядка 350 метров и поднимался на высочайшие горы Европы, в том числе на Монблан [это восхождение он совершил в 1913 году]. О своих похождениях он снимал как документальные кинофильмы, так и делал фотографии, которые впоследствии издавал в виде фотоальбомов. Агитируя за возврат «к природе», Барлингхэм пропагандировал здоровый образ жизни, закаливание и физкультуру, ходил в холодное время года босиком, в 1914 году издал учебник по базовой горной подготовке [альпинизму и скалолазанию].

Никто из французских полицейских не подозревал Фреда Барлингхэма в участии в двойном убийстве в ночь на 31 мая. Они знали, что у него нет финансовых проблем, в первой половине 1908 года журналист ухаживал за богатой вдовой Леонтиной Ришар, на которой впоследствии и женился, и на конец мая у него имелось прекрасное alibi. Фред 22 мая выехал вместе с товарищем из Парижа в Швейцарию, затем отправился в Монбар, город на севере Франции, а оттуда уехал в Дижон. В общем, никаких вопросов к Барлингхэму у полицейских не имелось вообще, но Маргарите Штайнхаль знать этого до поры до времени не следовало.

19 июня инспектор Пусэ приехал в Беллвью и, уединившись с Маргаритой Штайнхаль, многозначительно предложил ей посмотреть на фотографию и ответить, узнаёт ли она кого-либо. Далее предоставим слово самой вдове, в её воспоминаниях нашлось несколько слов для описания этой сцены: «На фотографии была изображена группа из трёх человек: двое мужчин и женщина. Мне показалось, что я узнала одного из мужчин, бородатого человека с резкими чертами лица и проницательным взглядом. «Существует поразительное сходство, — ответила я, — между этим человеком и рыжебородым типом, который в ночь с 30 на 31 мая стоял у двери в коридор, в комнате, и который так и не произнёс ни слова.»[5]

Насколько можно судить, Фредерик Барлингхэм так никогда и не узнал о том, что уголовный розыск Третьей республики использовал его имя, фамилию и фотографию для создания образа одного из предполагаемых убийц Эмили Джапи и Адольфа Штайнхаля.

Маргарита полностью заглотила наживку, заботливо подброшенную ей Хамаром. Она «опознала» в известном американце рыжебородого убийцу и некоторое время расспрашивала инспектора о том, кто это такой и как полиция сумела выйти на этого человека. Женщине не хватило благоразумия отделаться неопределённым или неуверенным ответом, дабы не бросать тень на невиновного человека, но подобная житейская мудрость явно находилась вне пределов её понимания. Появление подозреваемого до такой степени вдохновило Маргариту Штайнхаль, что она в тот же день почувствовала, как здоровье её пошло на поправку.

Таким образом, задумка начальника уголовного розыска сработала как нельзя лучше — бдительность хитро-мудрой дамочки была успешно усыплена, что увеличивало шансы на успех внезапного для неё остро конфликтного допроса. Лейде, инспектор следственного департамента (магистрата) прокуратуры, озаботился получением ордера на её арест. Мотивировочная часть подготовленного им запроса обосновывала причастность Маргариты Штайнхаль к убийству собственного мужа нижеследующими доводами.

1) Многочисленными свидетельскими показаниями подтверждается пренебрежительное и оскорбительное отношение Маргариты Штайнхаль к своему мужу Адольфу, которое она не считала нужным скрывать перед посторонними. Интимные отношения между ними не поддерживались многие годы, даже обычное бытовое общение было сведено к минимуму. При необходимости одному из супругов войти в комнаты другого для беседы подобный визит согласовывался запиской, подаваемой через камердинера. Нередко такие записки подавались за сутки и более до момента встречи.

2) Связывание Маргариты Штайнхаль, якобы осуществлённое грабителями в ночь на 31 мая, явилось актом сугубо условным и не причинило ей ни малейших повреждений. Между тем её мать, связанная теми же людьми в то же самое время, скончалась при попытке самостоятельно освободиться от верёвок.

3) Маргарита Штайнхаль заявила, будто ей удалось вытолкнуть изо рта кляп из ваты, однако судебно-химическое исследование показало, что пресловутый «кляп» никогда не находился во рту человека.

4) Вату, использованную в качестве кляпа, согласно утверждениям Маргариты Штайнхаль, преступники принесли с собой, поскольку в доме, явившемся местом убийства, ваты якобы никогда не было. Однако при обыске кабинета первого этажа дома № 6 в тупике Ронсин был обнаружен большой рулон полотна из ваты, своим видом и плотностью полностью соответствующей той, что была использована в качестве кляпа. Данная находка наводит на мысль об использовании преступниками именно этого рулона.

5) Для умерщвления Адольфа Штайнхаля преступниками был использован кусок шнура длиной три метра, который, по утверждению Маргариты Штайнхаль, был принесён ими с собой. Такой же точно шнур использовался для связывания Эмили Джапи и самой Маргариты Штайнхаль. Однако в ходе обыска дома, явившегося местом совершения преступления, большой моток точно такого же шнура был найден в нижнем отделении шкафа.

6) Эмили Джапи планировала остановиться в Париже в доме старшей из дочерей — Джульетты Херр — однако Маргарита Штайнхаль настояла на том, чтобы мать приехала с ночёвкой в дом № 6 в тупике Ронсин. Свою настойчивую просьбу она объясняла желанием поговорить с матерью, однако на следующий день с самого утра она убыла в Беллвью, в результате чего Эмили Джапи оказалась предоставлена сама себе вплоть до 19 часов 30 мая. Настойчивое приглашение матери в дом выглядело как целенаправленное заманивание с целью последующей расправы.

7) За некоторое время до двойного убийства в ночь на 31 мая камердинер Реми Куйяр потерял ключ от ворот из тупика Ронсин в сад за домом. Маргарита Штайнхаль в ходе допросов неоднократно сообщала о своей озабоченности данным происшествием и тревоге, связанной с возможным проникновением в сад посторонних лиц, однако она так и не объяснила, почему не приняла мер по замене замка, ограничившись лишь устным напоминанием мужу о целесообразности таковой замены.

На основании всего изложенного делался вполне логичный вывод о том, что Маргарита умышленно вводила правоохранительные органы в заблуждение, сообщая неверные сведения о происхождении улик. А её так называемое «связывание» являлось грубой инсценировкой, призванной исказить как картину случившегося в доме № 6 в тупике Ронсин, так и роль самой Маргариты в произошедшем.

Лейде обратился к вышестоящему начальству за санкцией для получения ордера на арест, но к своему немалому удивлению таковую не получил. В течение нескольких дней вопрос о возможности ареста Маргариты Штайнхаль обсуждался в высоких кабинетах и в конце концов попал на самый верхний этаж бюрократической иерархии — к прокурору республики Монье (Monnier). Последний категорически запретил проводить арест по ордеру и предложил сначала добиться от подозреваемой чистосердечного признания, а уже после этого заключать женщину под стражу. Таким образом, высокие чиновники самоустранились от решения принципиально важного вопроса, переложив собственное бремя на плечи работников низового уровня. Проявленное ими малодушие произвело гнетущее впечатление на всех причастных к расследованию и повлекло довольно неожиданные последствия, о чём в своём месте будет сказано.

Хотя ордер на арест Маргариты получить не удалось, от заранее выработанного плана по проведению агрессивного допроса никто отказываться не хотел. И 26 июня полиция приступила к реализации задуманного. Утром того дня на виллу в Беллвью прибыли инспектор Пух, которого сопровождал полицейский патруль, и медицинская группа, призванная исключить любые ссылки подозреваемой на дурное самочувствие. В упомянутую группу входил полицейский врач Ригал (Regal), медицинский автомобиль с носилками, пара санитаров и медсестра. Инспектор сообщил удивлённой Маргарите о необходимости проследовать для допроса, женщина, разумеется, тут же разыграла сцену с обмороком и полным помрачением сознания, но на прибывших это впечатления не произвело, и находчивую женщину живо уложили в автомашине.

Далее последовала поездка в город Булонь-на-Сене, удалённый от Беллвью на 25 км. Там проживала Маргарита Бруар, родная сестра убитого Адольфа Штайнхаля — именно в её доме и было решено провести допрос. К тому времени, когда Пух доставил по нужному адресу Маргариту Штайнхаль, её уже ожидали следователь Лейде и один из заместителей Прокурора республики Гранжан (Grandjean). Последний должен был стать ушами и глазами Монье. Гранжан не планировал вмешиваться в ход допроса, предоставив всю инициативу Лейде, но ему предстояло доложить Прокурору республики обо всём произошедшем на его глазах.

Маргарита явно рассчитывала сорвать допрос симуляцией неких «приступов», «обмороков» и «невралгических припадков», но присутствие полицейского врача с необходимыми медикаментами сорвало все эти затеи. Впоследствии Маргарита утверждала, будто представители Закона целый день её терзали и отказывали в помощи, но в действительности медицинская помощь ей была совершенно не нужна — дамочка была здорова, как лошадь. Сетуя на произвол правоохранительных органов, Маргарита утверждала, что протокол этого «мучительного допроса» составил всего 16 листов, мол, стоило ли издевательство столь ничтожного результата?! Историческая правда, однако, заключается в том, что 16 листов рукописного протокола — это совсем немалый объём. Протокол допроса — это не стенограмма, туда не записываются все произнесённые подряд слова, напротив, каждая фраза обсуждается и уточняется. Поэтому Маргарита Штайнхаль очень сильно покривила душой, расточая саркастические сентенции в отношении всего произошедшего в доме Маргариты Бруар.

Рукописный протокол допроса размером один неполный лист. Это довольно типичный для уголовных дел того времени размер документа. Жалобы Маргариты Штайнхаль на то, что протокол её допроса 26 июня 1908 года занял «всего» 16 листов, выглядят смехотворно, в действительности такой документ следует признать большим и содержательным.

Итак, что же произошло в ходе допроса?

Прежде всего, следует отметить стойкость подозреваемой, отвергшей настойчивые призывы следователя рассказать правду о событиях трагической ночи. Такого рода предложения делались неоднократно, причём они повторялись по мерее сообщения сведений, уличающих Маргариту во лжи. Её эмоциональное напряжение постепенно нарастало — в этом не может быть сомнений — но женщина так и не сделала никаких признаний и отвергла все подозрения в свой адрес. Отвергла совершенно голословно и неубедительно, но тем не менее проявила недюжинную твёрдость характера.

В ходе допроса Лейде сообщил подозреваемой о том, что на кляпе из её рта следов слюны не обнаружено, а это означает, что кляп этот никогда не затыкал человеческий рот. Штайнхаль заявила, что не может объяснить этот факт, и высказала предположение о небрежной работе полицейских, собиравших улики и утративших настоящий кляп.

Когда Маргарите задали вопрос о происхождении ваты, та повторила прежнее утверждение, согласно которому вату принесли с собой преступники. Когда ей сообщили об обнаружении большого рулона катанной ваты в столе, стоявшем в будуаре между спальнями Маргариты и её дочери Марты, допрашиваемая наморщила лоб и… И вспомнила, что вата действительно имелась в доме. Она даже пояснила, для чего именно она же сама её и принесла — ей надо было упаковать статуэтку, предназначенную в подарок!

Какая милота, какое замечательное улучшение памяти после напоминания во время допроса…

Резкое улучшение памяти Маргариты Штайнхаль произошло и в вопросе, связанном с происхождением верёвки, использованной для связывания её самой и её матери, а также удушения Адольфа Штайнхаля. После того, как подозреваемой напомнили о наличии в шкафу толстого мотка такого же точно шнура, она живо вспомнила о том, что и в самом деле такой шнур у них имелся — он использовался для развески многочисленных картин в мастерской мужа и их упаковке при транспортировке.

В числе вопросов, прозвучавших в ходе этого допроса, был и связанный с предстоящим ремонтом в «доме смерти». В последнюю декаду июня туда стали завозить краску, доски, разного рода отделочные материалы. Лейде пожелал узнать, что означают эти приготовления. Маргарита объяснила, что после смерти мужа лишилась стабильного источника дохода, а потому решила оборудовать на первом этаже дома № 6 квартиру для сдачи в аренду. По её мнению, это была неплохая идея с точки зрения ведения бизнеса, поскольку нашлось бы немало желающих пожить в столь «легендарном месте». Лейде констатировал, что такой ремонт похож на целенаправленное уничтожение места преступления, но был вынужден признать невозможность официального запрета на проведение ремонта после окончания работы полиции не месте совершения преступления.

Допрос 26 июня пощекотал нервы Маргариты Штайнхаль и доставил ей, по-видимому, немало неприятных минут, однако закончился пшиком. Подозреваемая не дала признательных показаний и, несмотря на недостоверность продемонстрированного ею улучшения памяти, оснований для заключения под стражу прокуратура не имела. Маргариту отвезли обратно в Беллвью, и она получила возможность перевести дух — самое страшное было теперь позади.

По крайней мере так могло ей показаться в те дни и недели.

В течение последующих четырёх недель расследование не демонстрировало никаких заметных или интригующих поворотов, но в указанный период имели место два события, о которых нельзя не упомянуть.

Во-первых, радикально изменились отношения следователя прокуратуры Лейде и главной подозреваемой. Следует иметь в виду, что Лейде на протяжении ряда лет был знаком с супругами Штайнхаль. Убийство Адольфа не могло не задеть его чувств, и на первом этапе расследования Лейде был серьёзно настроен вывести Маргариту на чистую воду. Однако, столкнувшись с явной трусостью руководства прокуратуры, испугавшегося санкционировать арест подозреваемой, Лейде переосмыслил собственную роль в этом деле. Опасаясь того, что расследование двойного убийства в тупике Ронсин окажется слишком «токсично» для прокуратуры Третьей республики и чревато крахом его собственной карьеры, Лейде резко перестроил своё поведение с Маргаритой. Из строгого и взыскательного следователя он в одночасье превратился… в обходительного и внимательного друга подозреваемой. В это трудно поверить, но так случилось! Маргарита явно обрадовалась перемене в его поведении и подыграла, как могла. Следователь стал любовником подозреваемой и при этом рассудил, по-видимому, так: Маргарита — женщина свободная, весьма привлекательная и с большими связями, она, несомненно, выкрутится из опасной ситуации, и если она будет другом, то поможет выкрутиться и ему. Подход циничный, но понятный. Ситуации, когда в ходе расследования должностное лицо выходит далеко за рамки служебных полномочий и вступает в интимные отношения с представителем противной стороны, встречаются гораздо чаще, нежели принято думать.

Таким образом, следователь переметнулся в лагерь противника, стал, выражаясь метафорически, чужим среди своих. Свои отношения любовники некоторое время умудрялись хранить в полном секрете от посторонних, но, как известно, нет ничего тайного, что не стало бы явным. По крайней мере в Париже… А потому интимные отношения следователя и подозреваемой, возникшие после 26 июня, заложили бомбу, потенциально сулившую взрыв невероятной силы.

Но кроме «во-первых» имелось и «во-вторых», также весьма важное для Маргариты Штайнхаль. Выше мимоходом упоминалось, что Марта — дочь Маргариты и убитого Адольфа — являлась невестой. В статусе счастливого жениха пребывал Пьер Бюиссон (Pierre Buisson), один из шестерых детей делового партнёра Адольфа Штайнхаля. Адольф являлся художником и витражных дел мастером, а братья Бюиссоны владели фабрикой по производству посуды. В конце 1907 года братья Бюиссоны вместе с Адольфом Штайнхалем создали компанию под названием «Boulogne Ceramics Co.» («Булонь керамикс»), которая должна была выпускать посуду из цветного стекла и керамики. Замыслы по совместному ведению бизнеса были очень большими, и их было решено закрепить браком детей — Марты Штайнхаль и Пьера Бюиссона, сына одного из братьев.

На начало июня 1908 года было запланировало увеличение уставного капитала компании, и братья Бюиссоны, несмотря на убийство Адольфа Штайнхаля, сдержали свои обещания и внесли необходимые суммы. Маргарита Штайнхаль, разумеется, свою долю вносить не стала. Слово «разумеется» употреблено неслучайно — отдавать деньги всегда выходило за рамки понимания Маргариты, и только наивный человек мог всерьёз поверить в то, что эта женщина будет выполнять обязательства, принятые на себя её мужем.

В общем, планы по запуску работы «Булонь керамикс» зависли в некоторой неопределённости, и Бюиссонам это понравиться никак не могло. Но до поры до времени с этим можно было мириться, всё-таки ситуация, в которой оказалась Маргарита, являлась экстраординарной, и её непоследовательность в денежных делах можно было каким-то образом оправдывать. Бюиссоны — как родители, так и их дети — поддерживали Маргариту и Марту, практически ежедневно встречаясь с ними в Париже или Беллвью, и в целом их добросердечное отношение выглядело искренним и милым. Однако нападки прессы, осведомлённой в общих чертах о ходе расследования и подозрениях в отношении Маргариты, очень быстро сделали своё дело — Бюиссоны занервничали. В конце июня они попросили Маргариту прояснить свою позицию относительно внесения денег в уставной капитал «Булонь керамикс»: выполнит она обязательства покойного мужа или нет?

Отрицательный ответ стал для Бюиссонов холодным душем. Теперь уже бракосочетание Пьера с Мартой казалось совсем не такой выгодной партией, как всего месяц тому назад. В середине июля сторона жениха объявила о расторжении помолвки, вчерашние друзья семьи моментально отдалились, и отношения между Штайнхалями и Бюиссонами практически прервались.

В этой обстановке Маргарита предприняла шаг самый, пожалуй, разумный — она надумала уехать куда подальше от знакомых и незнакомых, а главное — подальше от репортёров. Следователь Лейде возражать не стал — с ним Маргарита уже прекрасно ладила, и он во всём шёл ей навстречу! — а потому в конце июля мать и дочь отправились на ферму в районе небольшого городка Лувьер (Louvieres) в Нормандии, на удалении 250 км от Парижа. Там Маргарита и Марта оставались в полной изоляции от столичного общества целый месяц. Там их никто не беспокоил, и они тоже о себе не напоминали. За этот месяц количество публикаций в столичной прессе, посвящённых двойному убийству в «доме смерти», значительно уменьшилось, исчезновение главного раздражителя [в лице Маргариты Штайнхаль] способствовало некоторому снижению накала тех негативных эмоций, что бушевали в публикациях начала июня.

После месячного пребывания в Нормандии мать и дочь возвратились на виллу в Беллвью. Маргарита наведалась в Париж, посмотрела, как продвигается ремонт первого этажа «дома смерти», и надумала сделать ещё и косметический ремонт студии на втором этаже. В точном соответствии с пословицей, гласящей, что аппетит приходит во время еды. Ещё почти 8 недель Маргарита и Марта оставались в Беллвью и лишь 23 октября, когда основные ремонтные работы в доме № 6 были закончены, перебрались в Париж.

О чём думала в те дни Маргарита Штайнхаль? Безусловно, она могла быть довольна собой! Проницательные читатели наверняка уже пришли к выводу о причастности этой женщины к расправе над матерью и мужем, разумеется, опосредованной, сделанной чужими руками, но по её наводке и прямому заказу. Эта женщина получила, что хотела — дом, сбережения мужа, его картины — и при этом избежала гильотины. Да, скрытая подоплёка дела выглядела довольно тривиальной и в общих чертах понятной, но Правосудие расписалось в полном бессилии и ничего вменить «несчастной вдове» не могло.

Наверное, так могла рассуждать Маргарита Штайнхаль в последнюю декаду октября 1908 года. В целом всё у неё было очень даже неплохо, но, по-видимому, некоторое неудовольствие доставляла пресса, однозначно связывавшая её с убийцами. Возможно, источником некоторого неудовольствия могла являться Марта, коловшая мать разрушением помолвки или какими-то иными деликатными обстоятельствами, о которых мы сейчас можем только догадываться. Как бы там ни было, хотя к последней декаде октября всё у Маргариты складывалось в целом неплохо, некая червоточина беспокоила её и лишала покоя.

И именно поэтому безо всякой внешней причины безутешная вдова решилась на шаг довольно странный с точки зрения всякого разумного человека. Ибо разумный человек знает мудрость, гласящую «не буди лихо пока оно тихо», и Маргарита Штайнхаль тоже должна была знать что-то подобное, но… Она пренебрегла этим замечательным советом предков.

Итак, утренним поездом 23 октября Маргарита и Марта возвратились из Беллвью в дом № 6 в тупике Ронсин, а уже после обеда безутешная вдова направила свои стопы во Дворец правосудия на приём к прокурору республики. Разумеется, безо всякой записи и даже без предупреждения, полагаясь на то, что уж ей-то прокурор республики в приёме не откажет!

И она оказалась права, прокурор Монье, узнав о появлении в приёмной Маргариты Штайнхаль, распорядился пропустить её к нему в кабинет вне очереди. Посетительница весьма бодро начала с жалобы на бездействие следствия и полную беспомощность возглавляемого господином Монье ведомства при расследовании двойного убийства, имевшего место в ночь на 31 мая в её доме. Прокурор республики, должно быть, оказался до некоторой степени удивлён наглостью женщины, которая считалась главной подозреваемой в организации этого самого двойного убийства. Сначала он пытался сдерживаться и не отвечать колкостями, но когда Маргарита пожаловалась на следователя Лейде — да-да, собственного любовника! — и решительно потребовала всемерной активизации расследования, самый главный прокурор Третьей республики закипел.

Всё ещё сдерживая гнев, но уже достаточно зло он ответил страдающей вдове, что ей надлежит внимательнее следить за собственным поведением и не спешить зарабатывать на убийстве матери и мужа. Маргарита почувствовала в голосе прокурора осуждение и попросила его уточнить, что именно тот имеет в виду. Монье и уточнил, рассказав, что прочёл в американской газете о ремонте в доме № 6 и предполагаемой сдаче в аренду помещений, явившихся местом преступления. Маргарита, расценив слова Монье как укоризну, вспыхнула и не придумала ничего умнее, как брякнуть в ответ, что господину главному прокурору следует больше работать и меньше читать американских газет.

Это была, конечно же, беспримерная наглость, то, что евреи называют хуцпой [демонстративной оскорбительной бестактностью]. Указывать прокурору республики, находясь в его же кабинете, что ему надлежит делать — это крайне неумная стратегия поведения. Монье, услыхав выпад Маргариты, проявил чудеса самообладания и сдержанности. Он очень тихо сказал, что следователь хотел её арестовать 26 июня, но именно он — Монье — не позволил этому случиться. И замолчал… Сказанное можно было истолковать таким образом, что более он не станет защищать подозреваемую.

После внушительной паузы прокурор республики ледяным тоном предложил посетительнице уйти и более не беспокоить его советами насчёт того, чем заниматься и какие газеты читать. Сказанное можно было истолковать как объявление войны, хотя сама Маргарита в те минуты вряд ли понимала тот градус раздражения, который спровоцировала своим необдуманным поведением.

После неудачной, мягко говоря, аудиенции с прокурором республики дамочке надлежало бы как следует взвесить все возможные последствия выбранной ею тактики поведения с должностными лицами. Однако Маргарита Штайнхаль либо совершенно не задумывалась над тем, что намеревалась делать, либо совершенно неверно оценивала их возможности и значимость собственной персоны. Другими словами, Маргарита в очередной раз проявила непомерную самонадеянность и отсутствие понимания реального положения вещей.

Только такой неадекватностью можно объяснить последующие шаги Маргариты, которые сложно назвать иначе как неосторожными и неумными. На следующий день после визита к прокурору республики энергичная вдова направила свои стопы в… штаб-квартиру «Сюртэ». Немного неожиданно, верно? Ещё более неожиданным следует признать выбор спутников для этого визита — вместе с Маргаритой Штайнхаль в здание уголовной полиции отправились её дочь и двоюродный брат убитого Адольфа некий господин по фамилии Шабрие (Chabrier). Статус последнего представлялся до некоторой степени неопределённым — он выступал в качестве родственника Адольфа Штайнхаля, но в действительности с началом осени 1908 года стал довольно близок Маргарите и даже поселился в доме № 6 в тупике Ронсин. Формально он следил за ремонтом, но злые языки называли Шабрие сожителем Маргариты Штайнхаль, и впоследствии французские репортёры выплеснут эту благую весть на страницы газет. Сама же Маргарита с негодованием будет отвергать подобные грязные домыслы. Кто бы сомневался…

Октав Хамар, узнав о появлении в приёмной необычной компании, принял Маргариту немедленно, но без её спутников. Энергичная вдова высказала ему те же претензии, что прокурору Монье накануне. Начальник уголовной полиции остался бесстрастен. По-видимому, он понимал бессмысленность спора с женщиной, которую, если говорить по совести, следовало заключать под стражу по обвинению в убийстве, а не устраивать с нею обсуждения того, как надлежит расследовать преступления. В конце разговора он холодно заявил, что намерен раскрыть двойное убийство в тупике Ронсин, и с тем выпроводил Маргариту из кабинета.

Энергичная вдова явно осталась не удовлетворена результатами бесед с Монье и Хамаром. Судя по всему, она хотела, чтобы кто-то из них заявил прессе об отсутствии у следствия каких-либо подозрений в её адрес. И поскольку подобных заявлений не последовало, Маргарита Штайнхаль решилась на следующий смелый и неожиданный шаг — она открыто обвинила власти в провале расследования, вялости и безынициативности. Сложно сказать, задумывалось ли Маргаритой подобное развитие с самого начала или это обращение в прессу стало экспромтом, но этот шаг, безусловно, следовало признать перчаткой, открыто брошенной Монье и Хамару.

Через хорошо знакомого ей журналиста Марселя Гатина (Marcel Hutin) энергичная вдова 30 октября передала в редакцию газеты «Echo de Paris» («Эхо Парижа») письмо, написанное в совершенно демагогической манере, но при этом бойкое и с хорошо выраженным обвинительным уклоном. 31 октября письмо это было опубликовано, и его появление вполне ожидаемо спровоцировало бурю. Почему ожидаемо? Да потому, что в стране с кипящей политической жизнью, перманентными правительственными кризисами и огромным по численности оппозиционным электоратом любой выпад в адрес правящей администрации вызовет приветствие части прессы. Другая же её часть — проправительственная — разумеется, начнёт сыпать проклятьями и защищаться.

Если Маргарита Штайнхаль желала скандала, то она могла гордиться собой — поставленная цель оказалась достигнута быстро и эффективно. Та самая женщина, что несколько месяцев назад признавалась большинством пишущей братии если не прямо виновной в убийстве матери и мужа, то уж точно косвенно причастной к трагедии, теперь одномоментно превратилась в символ нации, бросившей вызов косной системе Третьей республики. Приведём небольшую цитату из воспоминаний этой женщины, дабы дать представление о последовавшем далее: «Когда во второй половине дня мы [Маргарита и её дочь Марта] зашли в тупик, то обнаружили, что его заполонили десятки журналистов, которые бросились к нам и завалили меня вопросами… но я твердо заявила, что пока мне нечего добавить к тому, что я сказала в своем письме в „Эхо Парижа“. (…) На следующее утро, в День всех святых, мы просмотрели газеты — мой брат, Марта и я… и были поражены. В каждой из них целые колонки были посвящены загадочному убийству, моему письму, опубликованному в „Эхо Парижа“. Одни одобряли, другие критиковали. Одни хвалили мою смелость, другие давали понять, что считают этот мой смелый, безрассудный поступок признаком моей вины!»[6]

С начала ноября Маргариту Штайнхаль преследовали десятки репортёров как национальных газет, так и иностранных. В своих мемуарах она утверждает, что её дом в тупике Ронсин ежедневно посещало от 50 до 80 человек, предлагавших всевозможную помощь в расследовании, сообщавших важную [и не очень] информацию и забрасывавших её разнообразными версиями и советами. Кроме того, она стала получать вал писем как от парижан, так и из провинции. Обработку корреспонденции принял на себя упоминавшийся выше Шабрие, двоюродный брат Адольфа Штайнхаля, крепко обосновавшийся под крылышком милой вдовы.

Маргарита могла думать, что полностью реабилитировалась в глазах общественности и никто более ни в чём её не заподозрит и не упрекнёт. Наивное заблуждение! Удивительно то, что нотариус Обин (Aubin), выполнявший функции юрисконсульта Маргариты Штайнхаль, не предостерёг её от опасностей, связанных с публичной дискредитацией Власти. Разного рода разоблачения, особенно в тех случаях, когда с ними выступает лицо с небезупречной репутацией, чреваты для разоблачителя самыми неожиданными последствиями. Не будет ошибкой сказать, что Маргарита Штайнхаль уподобилась глупому медведю, сунувшему морду в осиное гнездо.

И очень скоро ей пришлось получить сверхценный опыт того, как гласность и разоблачения могут быть использованы противной стороной уже против неё самой. 13 ноября парижская газета «Матэн» дала сенсационный материал о бывшем полицейском инспекторе по фамилии Россиньоль (Rossignol), сообщившем журналисту Сюрвейну (Sauerwein) о своём участии во вторжении в «дом смерти» в ночь на 31 мая и готовности выдать подельников. Бывший полицейский, разумеется, выдвигал кое-какие условия, в частности, он желал получить гарантию снисхождения суда и некоторую материальную компенсацию, но в целом в его требованиях не было ничего чрезмерного. Необходимо отметить, что в «Матэн» было несколько публикаций на эту тему, все они вышли в период с 13 по 17 ноября. Помимо этой газеты, упомянутую версию взялась активно обсуждать и развивать ещё одна крупная столичная газета под названием «Пти паризьен» («Petit Parisien»).

Сюрвейн провёл собственное расследование, результаты которого в общих чертах выглядели так. Двумя годами ранее в дом Адольфа Штайнхаля попытались проникнуть воры, перелезшие через стену со стороны тупика Ронсин, но их заметили рабочие расположенной неподалёку типографии. Рабочие подняли шум, и воры, сообразив, что скрытность утеряна, поспешили ретироваться. Об инциденте была проинформирована полиция округа Сен-Ламберт (Saint Lambert), и в доме художника была устроена круглосуточная засада. Результатов эта затея не принесла, но за те две недели, что полицейский наряд круглосуточно находился в доме, один из блюстителей закона закрутил небольшую интрижку с Маргаритой Штайнхаль. Звали этого счастливчика Россиньоль.

Из полиции он уволился 1 мая 1908 года в возрасте 38 лет. Испытывая материальные затруднения, он задумался над тем, как можно легко и быстро заполучить много денег, и припомнил о замечательном доме в тупике Ронсин. Он хорошо изучил планировку дома, образ жизни хозяев, но самое главное — Россиньоль знал, что в том доме есть деньги. Он не планировал никого убивать, а потому смерть двух человек в ходе ограбления повергла его в глубокую депрессию. Понимая, что разоблачение приведёт его на гильотину, Россиньоль принял единственно возможное для спасения жизни решение — сдать подельников полиции и сдаться самому, разумеется, получив гарантии сохранения жизни.

Владелец газеты «Матэн» Буно-Варилла (Bunau-Varilla) согласился выступить посредником между Россиньолем и властями и выплатить бывшему полицейскому некую сумму. Газетчик попытался привлечь к сотрудничеству Маргариту Штайнхаль, в частности, ей предстояло опознать Россиньоля и его подельников, однако Маргарита отказалась сотрудничать. О чём своим читателям и сообщила «Матэн».

Сюрвейн умудрился сделать отличный «наброс», уж извините автора за низкий слог! Его расследование выглядело логичным, хорошо понятным и читалось на одном дыхании. В дни, последовавшие после 13 ноября, Маргариту постоянно спрашивали о Россиньоле: узнала ли она его среди нападавших? действительно ли у неё была интрижка с импозантным полицейским, и почему она отказалась помочь Буно-Варилла в его переговорах с главным грабителем? Поначалу энергичная вдовушка пыталась объяснять, что Россиньоля не знает, опознать его не может, издателю «Матэн» не верит и, вообще, хочет, чтобы её оставили в покое, но… но такие объяснения не удовлетворяли спрашивавших.

Маргарите Штайнхаль очень понравилась идея с помощью прессы поставить в неудобное положение прокурора Монье и начальника сыскной полиции Хамара, но теперь она на собственном опыте поняла, что с помощью прессы и её саму совсем несложно поставить в гораздо более неудобное положение. И чем больше она оправдывалась, тем меньше ей верили.

Правда, последовавшие вскоре события заставили всех позабыть о расследовании Сюрвейна и бравом отставном полицейском инспекторе Россиньоле. Но прежде чем перейти к их изложению, следует остановиться на нескольких нюансах, без которых сюжетные зигзаги окажутся малопонятными.

Прежде всего, необходимо сказать несколько слов о проверке Россиньоля и связанной с ним версии журналиста Сюрвейна. Сотрудники уголовного розыска, разумеется, прочитали статьи в «Матэн» и помчались искать упомянутого там бывшего полицейского. Выяснилось, что этот человек действительно существовал, он действительно служил в полиции и действительно был в числе тех сотрудников, кто находился в засаде в доме № 6 после неудачной попытки обворовать его в 1906 году. Более того, 1 мая 1908 года Россиньоль в самом деле был выведен за штат и… собственно, на этом совпадения с рассказом Сюрвейна заканчивались. Россиньоль уехал из Парижа и стал жить в провинции, он устроился в компанию по торговле кофе и в целом был доволен своей жизнью. Проживал он в городке Авен-ле-Конт (Avesnes-le-Conte), на севере Франции приблизительно в 160 км от Парижа. Благолепие это продлилось до вечера 13 ноября, когда его вызвал к себе владелец компании и объявил, что Россиньоль уволен по той простой причине, что о нём плохо написала «Матэн», а потому для него места здесь более не будет.

А на следующий день бедолагу взяли под белые руки местные полицейские и доставили на допрос в кабинет Октава Хамара. Быстро выяснилось, что Россиньоль имеет непробиваемое alibi на ночь с 30 на 31 мая и журналиста Сюрвейна никогда не видел и не слышал. Журналист, кстати, тоже Россиньоля не опознал, заявив, что вёл переговоры с другим человеком. Ситуация выглядела таким образом, будто некий мошенник, назвавшийся Россиньолем, попытался выманить у издателя «Матэн» денежки, обещая выложить сенсационную подноготную двойного убийства. Таким образом, сенсация вроде бы превращалась в банальное мошенничество, но…

Но вскоре появилась информация иного рода. Коллеги по полицейской службе говорили о Россиньоле как о человеке ненадёжном, скомпрометированном связями с преступными группировками. Собственно, именно из-за ненадёжности и подозрений в коррупции Россиньоля из полиции и удалили. В числе ближайших друзей этого человека был назван инспектор Андрэ Кавелье (Andre Cavellier), в прошлом сотрудник «Мобильной бригады» парижской полиции — элитного подразделения, специализировавшегося на розыске и задержании самых опасных уголовников. Правда, в «Мобильной бригаде» Кавелье отслужил недолго — с 1 января по 31 августа 1906 года — после чего его отправили в отставку. Причина отставки оказалась, прямо скажем, нетривиальной — этот полицейский участвовал в серии ограблений, список которых был приложен к справке, полученной Хамаром. Кавелье, конечно же, следовало отдать под суд, но делу ход не дали, не желая выносить сор из избы.

По всему получалось, что Россиньоль — грязный полицейский, и от такого человека ожидать можно было всякого. Он действительно хорошо знал дом № 6 в тупике Ронсин и мог стать наводчиком банды.

Но и это было не всё! Сотрудники «Сюртэ» отыскали Кавелье и поговорили с ним о Россиньоле. Андрэ осознал серьёзность момента, не стал отмалчиваться и рассказал всё, что знает. Выяснилось, что Кавелье являлся свидетелем встречи Россиньоля с Маргаритой Штайнхаль! Встреча эта имела место в конце августа 1908 года на парижском вокзале «Saint-Lazare», после чего парочка прошла в ресторан «Scossa», где и пообедала. Кавелье не без иронии заметил, что его дружок Россиньоль, которого он не видел уже некоторое время, заметно поправился.

Согласитесь, поворот неожиданный. То, что казалось мистификацией или ошибкой журналиста Сюрвейна, на самом деле оказалось правдой — бывший полицейский Россиньоль всё-таки был коротко знаком с вдовой убитого художника!

Детективы, разумеется, уточнили у Андрэ Кавелье, откуда он знает Маргариту Штайнхаль. То, что он опознал своего дружка Россиньоля — это вопросов не вызывает, но откуда ему известна Маргарита Штайнхаль? Бывший инспектор «Мобильной бригады» снова лучезарно улыбнулся и пояснил, что, во-первых, дама, с которой повстречался Россиньоль, была облачена в полный траур, а во-вторых, он за ней следил уже несколько дней. И видя изумление полицейских, рассказал, что работает в частном детективном агентстве и по поручению некоего заказчика в августе 1908 года следил за Маргаритой Штайнхаль в Беллвью. Когда она отправилась в Париж, он поехал за ней и стал свидетелем её встречи на вокзале с Россиньолем.

Сразу внесём ясность — имени и фамилии заказчика, поручившего Андрэ Кавелье следить за Маргаритой Штайнхаль, в материалах уголовного дела нет. Но человек этот, безусловно, был частным детективом назван. Это был любовник Маргариты, отношения с которым завязались в феврале 1908 года, то есть приблизительно за три месяца до двойного убийства в «доме смерти». Это был очень влиятельный и богатый человек, и именно по этой причине его имя и фамилия в документы следствия не попали. Выходец из старинного дворянского рода, таинственный любовник Маргариты владел большим поместьем со старым замком в Лотарингии, его бизнес-интересы простирались как по многим регионам Франции, так и выходили далеко за её пределы. После трагических событий в «доме смерти» этот человек прервал всякую связь с Маргаритой Штайнхаль, но, по-видимому, имел намерение со временем восстановить отношения и именно по этой причине обратился к частному сыскному агентству с просьбой организовать скрытую слежку за объектом своего интереса.

О связи этого человека с Маргаритой Штайнхаль до последней декады ноября 1908 года не знал никто — ни начальник «Сюртэ» Хамар, ни директор Департамента расследований МВД Сибиль (Sebille), ни прокурор Лейде. И вот сейчас неожиданное появление этого персонажа радикально изменяло оценку всего случившегося. Почему? Да потому, что теперь у всего произошедшего в «доме смерти» появлялся более чем веский мотив. Адольф Штайнхаль, хотя мог считаться человеком зажиточным, зарабатывал на жизнь своим трудом и на фоне настоящей знати выглядел очень и очень скромно. Маргарита жила за его счёт, и хотя у неё были богатые любовники и эти любовники делали щедрые подарки, она не могла считать себя в материальном отношении по-настоящему обеспеченной. Тот факт, что после смерти мужа ей пришлось задуматься о сдаче в аренду части дома, поскольку без заработка супруга, в общем-то, жить оказалось не на что, подтверждает этот вывод. И вот в феврале 1908 года, за три месяца до трагедии в переулке Ронсин, у Маргариты появляется поклонник с отличной родословной, очень богатый и к тому же вдовец… Если с таким человеком связать жизнь, то все проблемы о хлебе насущном исчезнут, как утренний туман, Маргарита проведёт в роскоши остаток жизни и получит к этому прекрасный довесок в виде дворянской титулатуры.

Заманчиво, не правда ли? Но на пути к этому счастью лежит неподъёмный камень, который зовётся Адольф Штайнхаль. И мамаша, которая этого самого Адольфа всегда защищала и запрещала дочери даже подумать о разводе. Но если убрать с пути эти препятствия, то…

В общем, к последней декаде ноября руководители следствия к немалому для себя удивлению получили отличный мотив двойного убийства и поняли, что главным выгодоприобретателем от всего случившегося в ночь на 31 мая оказалась Маргарита Штайнхаль, дочь и жена убитых.

Однако необходимо подчеркнуть, что признавать существование богатого любовника и называть его было отнюдь не в интересах следствия. Этот человек входил в финансово-политическую элиту Франции, и расследование надлежало провести так, чтобы никоим образом не вовлечь его в грязную историю. Иное грозило самым настоящим правительственным кризисом. Именно по этой причине информация, полученная от Андрэ Кавелье, была сохранена в глубокой тайне, и о случившемся прорыве в расследовании узнали [помимо Октава Хамара] буквально три человека.

Публикации в «Матэн», посвящённые Россиньолю — напомним, они имели место 13–17 ноября — подействовали на Маргариту отрезвляюще. Она считала, что её «открытое письмо» с обвинениями в адрес правоохранительных органов было удачным ходом, однако после появления версии журналиста Сюрвейна она уже не была в этом уверена. В своих мемуарах она пишет об овладевшем ею в те дни волнении и о своём обращении к нотариусу Антону Обину (Antony Aubin) с вопросом, как ей поступать в сложившейся ситуации. Последний, по-видимому, понимал, что Маргарита Штайнхаль своими креативными выходками перегнула палку и вызвала гнев сильных мира сего, а потому её могут ждать неприятные сюрпризы. Обин рекомендовал Маргарите связаться с Гороном (Goron), возглавлявшим прежде Службу безопасности (контрразведку), а ныне руководившим собственным детективным агентством.

Горон относился к числу лиц, наиболее осведомлённых о тайном закулисье происходившего тогда во Франции. Он лично был знаком практически со всеми крупными чиновниками своей эпохи и, разумеется, знал, кто такая Маргарита Штайнхаль и отношения какого рода она поддерживала с президентом Феликсом Фором.

Горон, выслушав рассказ Маргариты о преступлении и связанном с ним расследовании, глубокомысленно заметил, что сейчас речь уже идёт не просто о поиске убийц и возврате похищенного, но в гораздо большей степени о сохранении лица Власти. Действия Маргариты не могли не уязвить высокопоставленных чиновников прокуратуры и Министерства внутренних дел, её обращение к прессе иначе как легкомысленным и не назовёшь. Горон согласился с тем, что Маргариту могут ожидать в скором будущем самые неожиданные открытия, в том числе и крайне для неё неприятные.

Он предложил ей охрану, которая должна будет находиться в её доме под видом рабочих, занятых ремонтом. Также он высказал намерение приехать в «дом смерти» для личного осмотра. Поскольку подходы к участку и со стороны улицы Вожирар, и со стороны тупика Ронсин круглые сутки находились под наблюдением большого количества репортёров и зевак, Горон заявил, что приедет вместе с сыном под видом американца-арендатора, ищущего квартиру для длительного проживания.

На том и условились. На следующий день — речь идёт о 19 ноября 1908 года — Горон действительно приехал вместе с сыном и осмотрел дом. Его интересовали уязвимые места постройки с точки зрения несанкционированного проникновения. Покончив с осмотром, Горон задержался для небольшого разговора с Маргаритой. Настроение его было мрачным, за последние часы он явно собрал справки и получил некую информацию о двойном убийстве в тупике Ронсин, и всё это его мало вдохновило. В своих воспоминаниях Маргарита написала, будто Горон дал ей несколько советов или наставлений, если угодно. Перво-наперво он настоятельно рекомендовал полностью прекратить общение с репортёрами и никогда не пытаться с этими людьми заигрывать. Другой его совет касался отъезда из Парижа — он предложил Маргарите подумать о скорейшем путешествии туда, где тепло и солнечно, например, на Ривьеру. И, наконец, он весьма мрачно рекомендовал задуматься о судьбе дочери и прекратить фантазировать на тему давления на Власть. Высказался он неопределённо, но явно напугал Маргариту…

Неизвестно в точности, обсуждалась ли возможность ареста в скором будущем энергичной вдовушки. Сама Маргарита ничего в своих воспоминаниях об этом не пишет и, вполне возможно, что тема эта затрагивалась. Горон уже с десяток лет находился за штатом и вряд ли ему кто-то стал бы сообщать самые последние и актуальные новости. Но, с другой стороны, нельзя полностью отвергать возможность существования друзей, готовых сделать намёк, способный подтолкнуть к правильному выводу. Наконец, опытный сыщик и сердцевед мог о многом догадаться даже по тем обрывкам информации, что попадали в прессу. Профессиональное чутьё дорогого стоит, и Горон 19 ноября уже мог ясно понимать, в каком направлении будут развиваться события. Вполне возможно, он даже пожалел, что связался со столь токсичной и опасной дамочкой.

Как бы там ни было, Горон уехал, а Маргарита Штайнхаль осталась наедине со своими мыслями. Впрочем, нет, не совсем одна, рядом с ней находилась Марта. И то, что последовало далее, связано с этими двумя кумушками — их вину разделить нельзя.

В результате разговора с Гороном днём 19 ноября Маргарита Штайнхаль поняла, что тучи над ней сгустились по-настоящему и в ближайшие дни возможен её арест. Если в июне прокурор республики Монье встал горой на её защиту и прямо запретил заключать Маргариту под стражу, то после данного ему совета не читать американских газет в рабочее время он почему-то своё мнение переменил. Интересно, почему? Вопрос, впрочем, риторический. И что же делать бедной несчастной женщине, можно даже сказать страдалице, когда перед ней замаячила неиллюзорная перспектива надолго поселиться в тесной комнатке с соломенным тюфяком и окошком с решёткой?

Любой вдумчивый читатель, составивший уже определённое мнение о нраве Маргариты Штайнхаль, без труда отыщет правильный ответ. Точнее, тот ответ, который пришёл в голову несчастной страдалице.

Чтобы отвести подозрения от себя, ей следовало обвинить другого! Кого именно? Того, кто без особых затруднений возбудит подозрения полиции в свой адрес. Лучше всего на роль козла отпущения подходил Реми Куйяр, поскольку его поведение вызывало вопросы прежде. Вспомним: именно его действия стали причиной того, что в доме в ночь на 31 мая не оказалось сторожевого пса… И это именно он забыл или якобы забыл передать пистолет Адольфу Штайнхалю, из-за чего тот оказался полностью безоружен перед лицом убийц.

Поэтому Реми Куйяр прекрасно подходил на роль пособника преступников.

В скором времени после убийства Адольфа Штайнхаля его камердинер был уволен. Реми пошёл учиться на водительские курсы, рассчитывая стать водителем автобуса, однако на свою беду связь с прежними работодателями не утратил. Летом и осенью 1908 года он несколько раз наведывался в Беллвью, где тепло общался как с Маргаритой и Мартой, как и кухаркой Мариеттой Вольф. После того, как в последней декаде октября все они перебрались обратно в дом № 6 в тупике Ронсин, бывший камердинер вновь появился на пороге. Маргарита приняла его на работу в довольно условном качестве камердинера, фактически Реми Куйяр должен был делать всю мужскую работу по хозяйству. При этом новый старый камердинер в доме не жил, но каждый день являлся для выполнения поручений. С согласия Маргариты Штайнхаль он оставил портфель со своими вещами на чердаке дома.

Этим-то мамочка и дочка Штайнхали и решили воспользоваться. Каждая из них написала по одному письму, и эти письма были подложены в вещи Реми, хранившиеся в доме. Письмо Марты Штайнхаль, адресованное её бывшему жениху Пьеру Бюиссону, было помещено в большое портмоне с различными бумагами Реми. Портмоне находилось в кармане пальто, опрометчиво оставленного камердинером в комнате Мариетты Вольф, кухарки семьи Штайнхаль. При этом на конверт была наклеена почтовая марка, а затем оторвана так, чтобы след клея остался хорошо заметен. Эта маленькая инсталляция была призвана убедить всякого постороннего зрителя в том, что целью похищения конверта с письмом явилось именно воровство непогашенной почтовой марки. Аналогичный фокус был проделан и с письмом Маргариты Штайнхаль, с той лишь разницей, что конверт со следами отклеенной марки был спрятан на дне портфеля.

То есть мама и дочка устроили маленькую провокацию, подбросив собственные письма, якобы похищенные Реми Куйяром, в вещи камердинера. После этого следовало заявить об их «обнаружении».

Как же можно было навести полицию на этого человека? Маргарита Штайнхаль не стала мучить себя долгими размышлениями и 20 октября просто написала Октаву Хамару письмо, в котором рассказала, что в вещах бывшего камердинера найдены два письма, написанные ею и её дочерью в разное время, которые Реми Куйяр должен был отнести на почту, но вместо этого похитил.

Письмо это отнёс в штаб-квартиру «Сюртэ» Шабрие, тот самый двоюродный брат убитого Адольфа Штайнхаля, что с некоторых пор поселился в доме № 6 на правах… да Бог его знает, на каких правах! Поселился и всё. Начальник уголовной полиции, ознакомившись с посланием Маргариты, наживку, однако, не заглотил и ничего уличающего бывшего камердинера в случившемся не увидел. По мнению автора, начальник уголовной полиции моментально догадался, что письма подброшены и Маргарита пытается им манипулировать. Поэтому Хамар ограничился лаконичным ответом, который Шабрие и принёс обратно в дом № 6 в переулке Ронсин. Ответ начальника уголовной полиции гласил: «Факты, обличающие Куйяра, несомненно, противоречат представлениям о честности, но не являются наказуемым проступком…» («The facts complained of against Couillard were no doubt contrary to honesty, but not to a punishable misdemeanour…").

И никого арестовывать не стал.

Пассивность Хамара, должно быть, неприятно поразила злокозненную даму, но от реализации задуманного не удержала. Маргарита решила зайти с другой стороны, а именно — устроить сеанс «разоблачения» Реми Куйяра при свидетелях.

Вечером всё того же 20 ноября она пригласила в свою гостиную «нового старого» камердинера и завела с ним разговор о наличии у него прав на вождение автомобиля. Это был предлог для того, чтобы попросить Куйяра показать водительское удостоверение. В это же самое время в гостиной находились посторонние лица — женщина-репортёр по фамилии Барби (Barby), графиня де Тулго (de Toulgoet), сын последней и уже неоднократно упоминавшийся Шабрие. Ничего не подозревавший Реми вытащил портмоне, стал в нём копаться и… Маргарита Штайнхаль «случайно» увидела в нём конверт с чёрной каймой — это было письмо Марты.

Началось то, что в русском языке обозначают словом «разборка». Маргарита потребовала принести с чердака портфель Куйяра, и когда это было сделано, сама же и достала из него собственное письмо. То есть она не побрезговала проводить обыск личных вещей слуги! Какая говорящая деталь, согласитесь… Но это ещё не всё, необходимо пояснить, что упоминавшиеся выше «свидетели» — Барби, графиня и её сын, а также Шабрие — знали о подброшенных письмах и заблаговременно обсуждали с Маргаритой Штайнхаль, как лучше разыграть предстоящую сценку. То есть свидетели фактически свидетелями не являлись — все эти люди ломали перед бедолагой камердинером комедию. Это были подельники, помогавшие Маргарите обмануть Реми Куйяра, дезориентировать его и подтолкнуть к каким-либо неосторожным поступкам или признаниям. Вся эта группа действовала примерно так, как поступают мошенники, обманывающие лоха. Извините автору низкий слог, но описанную сцену можно уподобить именно мошеннической «разводке», то есть циничному и грубому обману, все участники которого следуют заранее продуманному сценарию.

Куйяр, конечно же, был потрясён этими находками. Маргарита Штайнхаль в своих воспоминаниях утверждает, будто камердинер причитал, бормотал: «Я попался!» — и закрывал лицо руками… Хотя репортёр Барби в своих официальных показаниях под присягой ничего такого вспомнить не могла и лишь заметила, что Куйяр опустился в кресло и молчал. Он выглядел потрясённым, но держал себя в руках. Впрочем, его реакция в те минуты никого из присутствовавших в гостиной не интересовала. Маргарита Штайнхаль тут же распорядилась обо всём уведомить Хамара, к которому надлежало отправиться всё тому же Шабрие. Поскольку Хамар несколькими часами ранее отказался принимать какие-либо меры против Реми Куйяра, хитроумная вдовушка решила его к этому принудить. Для достижения нужного результата Шабрие следовало взять с собой портмоне Реми Куйяра с якобы похищенными письмами и по пути в штаб-квартиру «Сюртэ» заехать в редакцию «Матэн». Там ему надлежало отыскать репортёра де Лабрюйера (de Labruyere), рассказать тому о «разоблачении» Куйяра и уже в его обществе отправиться к Хамару.

Расчёт Маргариты Штайнхаль был прост и прозрачен — присутствие журналиста не позволит начальнику уголовной полиции уклониться от принятия того решения, которое было нужно Маргарите. Октав Хамар, человек по-житейски мудрый и к тому же с огромным полицейским опытом, прекрасно понимал мотивы, которыми руководствовалась Маргарита Штайнхаль. Он знал истинную цену этой дамочки и понимал, что она, несомненно, причастна к трагическим событиям в «доме смерти». А потому начальник «Сюртэ» не собирался плясать под дудку этой интриганки.

Выслушав рассказ Шабрие про «разоблачительную» сцену в гостиной и посмотрев на положенный перед ним на письменный стол портмоне Куйяра, начальник уголовного розыска остался совершенно спокоен. Он заявил Шабрие и стоявшему подле де Лабрюйеру, что не притронется к этой вещи и ничего не станет предпринимать до тех пор, пока следователь прокуратуры Лейде не даст ему соответствующих распоряжений.

Начальник уголовного сыска руководствовался старым, проверенным опытом правилом любого разумного оперативного работника: «Если не знаешь, как поступить — поступай по инструкции». Хамар, безусловно, был осведомлён об очень-очень-очень близких отношениях Маргариты Штайнхаль со следователем Лейде и потому, самоустранившись от провокации в отношении Реми Куйяра, предоставил подозреваемой весьма сомнительную честь вовлечь в эту авантюру любовника. Пусть Лейде ей поможет, а потом, когда подойдёт время шапочного разбора, ответит за содеянное.

Шабрие и де Лабрюйер об этом не думали и поступили именно так, как им сказал Хамар — они направились на квартиру Лейде. Шёл уже девятый час вечера, а потому чиновника следовало искать дома. Там, однако, посетители его не нашли и, оставив записку с кратким описанием событий того дня и цели своего появления, направили стопы в редакцию «Матэн». Там Шабрие и де Лабрюйер решили получше изучить содержимое портмоне, с которым уже битый час или даже больше носились по Парижу. Помимо поименованной парочки, в этом увлекательном развлечении — имеется в виду осмотр чужих личных вещей — приняли участие ещё несколько сотрудников редакции газеты.

Извлекая из портмоне его содержимое — визитные карточки, разного рода документы, железнодорожные билеты и тому подобное — любознательная редакционная публика обнаружила маленький бумажный свёрток, а в нём… крупную жемчужину! Жемчужина была просверлена, что свидетельствовало о её креплении в некоем украшении. Украшение явно было недешёвым — один из присутствовавших журналистов определил стоимость жемчужины «на глазок» в 23–25 франков [это приблизительно 73–75 граммов монетарного золота, что по состоянию на середину 2025 года равняется 620 тысячам рублей]. Причём если бы жемчужина не была просверлена, то её цена оказалась бы раза в полтора выше.

Когда Лейде узнал о событиях, связанных с обнаружением в вещах Куйяра писем Маргариты и Марты Штайнхаль, а также крупной жемчужины, вынутой из некоего украшения, то решение оказалось быстрым и хорошо предсказуемым. Он распорядился немедленно взять Реми Куйяра под стражу, то есть сделал то, чего добивалась Маргарита, но что категорически отказался делать начальник уголовного розыска Хамар.

21 ноября 1908 года французские газеты — а следом и пресса всего цивилизованного мира — оповестили о долгожданном прорыве в расследовании двойного убийства в «доме смерти» в переулке Ронсин. Камердинер убитого владельца дома заключён под стражу!

В тот же день Маргарита отправилась в уголовную полицию, дабы сообщить необходимую информацию о найденной жемчужине. Она рассказала, что драгоценность эта была частью кольца под названием «нью-арт», изготовленного ювелиром Гайяром (Gaillard) по эскизу некоего «дарителя», имя которого в документы следствия не попало. Разумеется, Маргарита назвала его имя и фамилию, но понимание политической целесообразности побудило следователя Лейде в протокол их не вносить. Кольцо «нью-арт» числилось в списке семи ювелирных украшений, пропавших в ходе нападения в ночь на 31 мая. Жемчужина для этого кольца была куплена в магазине Дюфайеля (Dufayel). Для подтверждения точности показаний Маргариты Штайнхаль её попросили проехать к ювелиру и в упомянутый магазин в обществе детектива Деше (Dechet). Последний должен был услышать из уст Гайяра и продавцов ювелирного магазина заявления, подтверждающие справедливость сказанного Маргаритой на допросе.

Поездка эта прошла без сучка без задоринки. Ювелир Гайяр вручил детективу копию эскиза, по которому изготавливал кольцо, и его описание — то есть размер жемчужины, массу и пробу золота, размер пальца и некоторые другие детали. Деше услышал всё то, что рассчитывал услышать, и доложил об этом по команде.

Обнаружение жемчужины в портмоне Реми Куйяра крепко привязывало последнего к драматическим событиям в «доме смерти». В сложившейся ситуации «новый старый» камердинер имел всего два выхода — плохой и очень плохой. Плохой выход заключался в признании Куйяром факта кражи кольца «нью-арт», совершённого в ранние часы 31 мая сразу после того, как стало известно о ночном ограблении. В самом общем виде он мог сказать, будто обнаружил кольцо, закатившееся в угол, и решил его украсть в надежде на то, что исчезновение дорогостоящего украшения будет связано с действиями грабителей. А очень плохой выход заключался в признании соучастия в преступлении в составе банды. Если первое признание грозило тюремным сроком продолжительностью в несколько лет, то второе — прогулкой на гильотину.

21 и 22 ноября в доме № 6 в тупике Ронсин уголовная полиция проводила обыск, целью которого являлось обнаружение тайных «закладок», которые мог бы оставить Реми Куйяр. Ведь если уж он украл кольцо «нью-арт», то, может быть, исчезновение и других украшений связано с ним?

Во время этого обыска Маргарита Штайнхаль решилась на поступок, который с полным основанием можно охарактеризовать как чудовищный. Она взяла один из своих бриллиантов и… подбросила его на чердак как раз в то время, когда там работали детективы. То есть фактически эта женщина сфабриковала улику, призванную доказать виновность Реми Куйяра! Каково?!

Результат, правда, оказался не совсем тот, на который рассчитывала Маргарита, что, кстати, отлично демонстрирует полное непонимание ею логики «законников». Детективы буквально через минуту или две обнаружили в пыли и мусоре блестящий камушек, подняли его и… усомнились в том, что это драгоценный камень. Они забрали находку с целью показать её ювелиру, но в целом остались довольно спокойны, и Маргарита Штайнхаль догадалась, что результаты обыска дома в глазах полиции выглядят не очень убедительно [с точки зрения доказывания виновности Куйяра].

Нельзя не отметить того, что в воспоминаниях Маргариты Штайнхаль есть моменты поразительные по той тупости, которую демонстрирует автор. Маргарита на голубом глазу признавалась в вещах совершенно постыдных в понимании любого совестливого человека и явно не отдавала себе отчёта, как именно её характеризует написанное. Про фабрикацию улики и обыск личных вещей Куйяра написано чуть выше, но это не единственные признания такого рода. Так, например, Маргарита простодушно призналась в том, что подслушала разговор Реми Куйяра и Александра Вольфа, сына поварихи Мариетты, во время их обеда. Когда молодые люди сели за стол, Маргарита находилась в расположенной рядом кладовке и… своего присутствия не выдала. Какая милая непосредственность, правда?

Ещё более показательным с точки зрения демонстрации моральной тупизны этой дамочки является эпизод, приключившийся вечером 20 ноября во время тех самых событий, в ходе которых в портмоне Куйяра было найдено письмо Марты Штайнхаль. Реми, в какой-то момент сообразивший, что его умышленно впутывают в некую гнусную историю, сел к столу и попросил разрешить ему написать письмо. Маргарита Штайнхаль милостиво разрешила, и по её распоряжению Мариетта Вольф принесла письменные принадлежности. Реми стал писать, и Маргарита, заглядывая через его плечо, сумела прочесть первые строчки, вышедшие из-под его пера. Чтение чужого письма явно не рождало у этой женщины ни малейшего дискомфорта, впрочем, как и последующее признание подобного поведения.

Речь, впрочем, немного не о том. Реми Куйяр написал письмо своей матери, очевидно, рассчитывая передать его для отправки сразу же после ареста. Когда он закончил писать, Маргарита предложила ему отдать это письмо ей, дабы она могла… нет, не отправить его по почте, как, быть может, подумал кто-то из читателей, а прочитать! Задумайтесь на секундочку над этим предложением — она захотела, чтобы оболганный ею человек отдал для ознакомления письмо, адресованное его собственной матери. Каково? Удивительно, как это Маргарита Штайнхаль не приказала ему исповедаться перед ней!

Вызывает оторопь та непосредственность, с которой Маргарита рассказывала обо всех этих событиях. Видно, что никакого чувства неловкости она не испытывала и даже не понимала, как её выходки выглядят в глазах других людей. В такого рода деталях мы видим истинное лицо этой дамочки — совершеннейшей стервы, женщины без образования и должного воспитания, с напрочь отсутствующим чувством собственного достоинства и абсолютно безнравственного поведения. Она считала допустимым всё, что сулило ей выгоду, и вопросами о нравственно-этических ограничениях поведения и допустимости своих поступков вообще не заморачивалась. Поразительное душевное очерствение и глупость в одном флаконе…

Итак, кольцо вокруг Реми Куйяра сжималось. По крайней мере так считали в те дни абсолютное большинство французских обывателей и сама Маргарита Штайнхаль. 23 и 24 ноября французские газеты повторяли информацию о кольце «нью-арт» и несомненном успехе правоохранительных органов.

Маргарита Штайнхаль

Но уже 25 ноября тревожный для Маргариты Штайнхаль звоночек прозвучал в виде её приглашения во Дворец правосудия — там находился кабинет следователя Лейде. Энергичная вдова, разумеется, пришла — нет, она примчалась, уверенная в том, что всё идёт по её плану и час торжества совсем близок!

Во Дворце правосудия Маргариту встретил нотариус Обен, который заверил её в том, что всё идёт хорошо, и как бы между делом осведомился: сколько одинаковых жемчужин имелось в её доме? Маргарита, если верить её воспоминаниям, этот странный вопрос проигнорировала, хотя это был серьёзный повод насторожиться — от нечего делать такие специфические вопросы не задают.

Когда Маргарита вошла в кабинет своего друга Лейде, то увидела там несколько человек — знакомых ей ювелиров Гайяра и Сулоя (Souloy), самого следователя Лейде и одного незнакомого человека. Последним являлся адвокат Реми Куйяра по фамилии Буэн.

То, что произошло в кабинете далее, нам неизвестно, поскольку никакого протокола не велось, но мы можем довольно точно это понять по ряду косвенных деталей. Ювелир Сулой, находившийся в кабинете, являлся личным мастером Маргариты Штайнхаль на протяжении почти что полутора десятилетий. Он хорошо знал её украшения в том числе и потому, что сам же изготавливал или переделывал подавляющую их часть. Прочитав в газетах описание кольца под названием «нью-арт», он вспомнил, что занимался переделкой такого точно кольца после 5 июня 1908 года, то есть заведомо позже той трагической даты, когда это кольцо было якобы украдено из «дома смерти». И это кольцо ему принесла Маргарита Штайнхаль, у которой оно было якобы украдено. С этим удивительным заявлением он пришёл к следователю Лейде и всё ему рассказал.

Будем точны — ювелир Сулой рассказал Лейде о том, что в середине июня переделывал не только кольцо «нью-арт», но и кое-какие иные кольца. После того как Лейде ознакомил ювелира со списком пропавших в ночь на 31 мая украшений, Сулой заявил, что тогда же [в середине июня] занимался видоизменением по крайней мере трёх колец из этого списка. Видоизменение выразилось в замене камней на аналогичные, но лучшего качества и большей стоимости. Сулой, по его словам, поинтересовался у Маргариты, в чём состояла необходимость подобной работы, и та ответила, что эти кольца будут подарены ею на свадьбу дочери и станут своеобразным приданым, поэтому она хочет, чтобы подарки эти были наилучшего качества.

На вопрос следователя о времени выполнения этого заказа Сулой ответил, что получил от Маргариты Штайнхаль кольца 12 июня и возвратил их обратно в последних числах месяца, возможно 29 или 30 июня.

Следователь, разумеется, почувствовал надвигающуюся беду. Маргарита Штайнхаль — его многолетняя знакомая и любовница — по меньшей мере трижды заявляла, что кольцо «нью-арт» и ещё три самых дорогих кольца украдены у неё во время нападения таинственных грабителей в ночь на 31 мая. Об этом прямо и недвусмысленно она говорила во время допросов 31 мая, 5 июня и 26 июня, и что же теперь получается — она по меньшей мере трижды солгала?! И не просто солгала, но деятельно принялась маскировать ложь на случай возможной проверки и с этой целью озаботилась тем, чтобы видоизменить якобы похищенные украшения!

Продажный следователь, разумеется, прекрасно осознал опасность сложившейся ситуации для себя лично. Именно поэтому он не предупредил Маргариту о неприятном сюрпризе, ожидающем её во Дворце правосудия. Лейде не мог написать ей записку, поскольку письменный документ подобного содержания Маргарита могла сохранить и в дальнейшем использовать против него же самого.

По этой причине многомудрый следователь не предупредил свою подругу и любовницу о том, что ждёт её в кабинете, но пришёл ей на выручку иначе. Он фактически подсказал Маргарите Штайнхаль такой ответ, который до некоторой степени объяснял, каким образом взятое преступниками кольцо могло оказаться в её распоряжении. Из воспоминаний Маргариты нам известно, что Лейде спросил: существовала ли копия кольца «нью-арт»? Наличие копии до некоторой степени снимало противоречие между тем фактом, что кольцо исчезло в ночь ограбления, и тем, что через две недели Маргарита передала его своему ювелиру — она не настоящее кольцо отдала, а его копию!

Следует понимать, что наличие копий драгоценностей являлось для того времени нормой. Люди тогда проводили в поездках порой многие дни и даже недели, кроме того, в моде были пикники, и для того, чтобы исключить утрату дорогого украшения во время разъездов, богатые мужчины и женщины пользовались их копиями. То есть вопрос следователя, точнее, подсказка, предоставляла Маргарите возможность сохранить лицо, но дамочка этим шансом не воспользовалась. Она испугалась того, что признание существования копии кольца «нью-арт» позволит Реми Куйяру отвести обвинения в соучастии в ограблении, и потому заявила, будто данное кольцо существовало в единственном числе.

Подвеска, подаренная президентом Франции Феликсом Фором своей любовнице Маргарите Штайнхаль. Последняя являлась владелицей весьма впечатляющей коллекции ювелирных украшений, которые получала в качестве подарков от политиков и предпринимателей за разного рода услуги — как интимные, так и не очень.

Это нам известно из её собственных воспоминаний. Необходимо повторить, что никакого протокола во время этого допроса или, точнее, беседы, не велось, и потому мы можем лишь догадываться, кто и что именно говорил. Отсутствие протокола объективно играло на руку как следователю Лейде, так и самой Маргарите Штайнхаль. Следователь явно рассчитывал на благоразумие дамочки, её способность наперёд просчитывать ход событий и упреждать неблагоприятные ситуации, но… он явно просчитался. Нельзя, конечно же, не сказать о том, как сама Маргарита Штайнхаль описала эту воистину судьбоносную беседу в своих воспоминаниях. Сразу скажем, что её рассказ крайне сумбурен, непоследователен и по большому счёту беспредметен — из него решительно ничего невозможно понять. Имеет смысл привести отрывок, который даст объективное представление о том, как Маргарита пыталась задурить головы своим читателям: «Я вдруг поняла, что не могу ясно мыслить, не в состоянии осознать происходящее… Месье Сулой сделал этот талисман много лет назад… Он хорошо меня знал. Конечно, он не мог поверить в то, что я способна на дурной поступок. Почему же Лейде столь внезапно обратился к месье Сулою, чтобы „сделать заявление“? Он принял меня за преступника? Что всё это значило?..»[7]

Перед нами типичный образчик демагогии Маргариты, которой наполнены её воспоминания сверх всякой меры. Но речь сейчас не о литературных достоинствах её творческих потуг — таковых не существует в принципе — а о поведении Маргариты во Дворце правосудия 25 ноября 1908 года. Маргарита тогда не поняла серьёзности момента, либо посчитала, что рассказ Сулоя о переделке украшений ничем ей не грозит. Дескать, никто её не арестует и обвинений с Реми Куйяра не снимет. Как бы там ни было, Маргарита проявила совершенно неуместное в той обстановке упорство и удивительную негибкость, о чём очень скоро ей пришлось пожалеть.

Вечером всё того же 25 ноября в доме № 6 появились репортёры Гютен (Hutin) из газеты «Echo de Paris» и де Лабрюйер (de Labruyere) из «Матэн». Также приехала и женщина-репортёр Барби, но она в беседе не участвовала, а всё время находилась в соседней комнате, удерживая Марту и Шабрие от попыток поговорить с Маргаритой. Гютен приехал немногим ранее 9 часов вечера, а де Лабрюйер — около 10 часов. Оба были крайне встревожены. Гютен разговаривал с несколькими юристами из Дворца правосудия, в том числе и следователем Лейде, а де Лабрюйер имел возможность побеседовать с министром юстиции Аристидом Брианом. Последний состоялся как политик левого толка, а потому был совершенно чужд сословного чванства; в том, что он накоротке общался с журналистами, не было ничего необычного.

Гютен и де Лабрюйер растолковали Маргарите Штайнхаль истинное состояние её дела. А именно: всем уже очевидно, что она пыталась оболгать Реми Куйяра, найденные в портмоне последнего письма и жемчужина из кольца «нью-арт» подброшены ею и никем иным. Впрочем, если быть совсем точным, то о письмах никто уже не упоминал, история с кольцом, якобы взятом грабителями, а потом отданном Маргаритой ювелиру, перевешивала любые письма! Пресловутое ограбление не являлось ограблением — всем уже ясно, что это была инсценировка. Следователь Лейде, столь опрометчиво подыгрывавший Маргарите на протяжении многих месяцев, уйдёт в отставку в ближайшее время, карьера его кончена, поскольку он глубоко скомпрометирован связью с кровавой вдовой. Для Маргариты же ситуация складывается наихудшим образом, и если она хочет выйти из этой истории, сохранив лицо и, по возможности, свободу, то сейчас ей даётся последний шанс. Она может сообщить свою версию событий, и её рассказ будет услышан жителями Франции, репортёры гарантировали, что написанная ими статья выйдет без цензуры или редакторской правки. При этом и Гютен, и де Лабрюйер несколько раз повторили на разные лады: «Хватит россказней про мужчин в чёрных балахонах и рыжеволосую женщину в накидке! Прекратите врать, скажите правду, и общественное мнение вас всегда оправдает».

Маргарита Штайнхаль постепенно прониклась понимаем того, о чём толковали репортёры. По-видимому, определённое успокаивающее воздействие оказало и то, что де Лабрюйер пообещал ей материальную поддержку со стороны владельца газеты. Помимо значительной денежной выплаты, которая могла быть произведена по желанию Маргариты, де Лабрюйер пообещал, что газета направит к её дому оплаченное такси, которым Маргарита может пользоваться по своему усмотрению целые сутки. Насколько мы можем сейчас судить, Маргарите было предложено бежать из страны или, как вариант, просто уехать из Парижа на некоторое время.

Всё это звучало довольно успокаивающе, и энергичная вдовушка, мысленно взвесив все мыслимые и немыслимые доводы «pro-" и «contra-», решилась рассказать репортёрам «чистую правду». Словосочетание «чистая правда» взято в кавычки не случайно — автор сразу предупреждает читателя о том, что перед нами очередная порция вранья женщины, которая принципиально не говорила правду. Маргарита Штайнхаль — это такая дамочка, которая всегда и в любой ситуации перекладывает собственную вину на другого, она не приемлет признания вины и раскаяния. Не будет ошибкой сказать, что Маргарита является эталонным образцом психопата, только, в отличие от привычных большинству мужчин-психопатов, она носила юбку и считалась «слабым полом».

Сделанное ею около полуночи признание оказалось довольно продолжительным и путанным, а потому имеет смысл конспективно привести здесь его основные тезисы. Прежде всего, Маргарита признала ту неприятную истину, что лично пыталась сфабриковать улики против Реми Куйяра, и для этого подложила в портмоне последнего большую жемчужину, а во время полицейского обыска на чердаке бросила там бриллиант, который впоследствии и был найден детективами. Далее она заявила, что ненавидела своего мужа и тяготилась отношениями с ним. У неё было много поклонников, и она имела возможность выбирать из большого числа партий наилучшую — для этого лишь следовало избавиться от Адольфа Штайнхаля. Во исполнение замысла Маргарита, по её словам, обратилась к Александру Вольфу, взрослому сыну Мариетты Вольф, кухарки. Также в преступлении участвовал ещё один мужчина — некий Сальватор, модель, позировавший Адольфу. Затем Маргарита поправилась и заявила, что в преступлении участвовал не сам Сальватор, а его двоюродный брат. Саму расправу Маргарита не видела. Следует отметить, что если об убийстве Адольфа Штайнхаля она сказала несколько слов, то о случившемся с её матерью не произнесла ни слова.

Приблизительно в 00:50 26 ноября репортёры покинул дом № 6, спеша передать записанный материал в свои газеты. Перед уходом де Лабрюйер ещё раз заверил Маргариту в том, что перед её домом в тупике Ронсин будет стоять оплаченное такси, которое увезёт её и её дочь в любое место, которое та назовёт.

Апофеозом признаний энергичной вдовушки стало заявление о намерении покончить с собой. Маргарита сказала, что не хочет жить и ей нужен стрихнин. Развивая эту мысль, она заявила, что журналисты должны привезти врача, у которого есть яд, дабы тот помог ей покончить с собой. Журналисты, разумеется, чепуху эту проигнорировали и требование врача пропустили мимо ушей. Остаётся добавить, что Маргарита Штайнхаль не предпринимала суицидальных попыток ни в эту ночь, ни в последующие. Это была воистину пуленепробиваемая женщина, и совершенно невозможно представить, чтобы она всерьёз вознамерилась наложить на себя руки — нет! — такая женщина скорее убьёт всех вокруг, но о собственном благе и безопасности будет беспокоиться до последней возможности.

Репортёры перед уходом рассказали Барби о признании Маргариты Штайнхаль. Барби, напомним, всё время оставалась в другой комнате и отсекала всякого, кто мог помешать её коллегам разговаривать с Маргаритой. По этой причине она не могла слышать сделанные последней признания. Рассказ Гютена и де Лабрюйера о сделанном признания услышали также Марта Штайнхаль, супруги Шабрие и Мариетта Вольф, мать того самого Александра, которого Маргарита объявила убийцей. Потрясённая услышанным Мариетта ушла на кухню, где предприняла попытку покончить жизнь самоубийством. Для этого она открыла газовые вентили и, не желая убивать собаку, вертевшуюся подле неё, выпроводила последнюю в сад. Собаку заметила Барби, оставшаяся в «доме смерти» до рассвета.

Встревоженная поведением животного, репортёр отправилась выяснить причину происходящего и помешала Мариетте Вольф довести задуманное до конца. Барби открыла окна в кухне и вывела Мариетту на улицу. Кухарка немного пришла в себя, но за спасение благодарить не стала. Она сообщила Барби, что у неё есть револьвер Реми Куйяра и она всё равно доведёт задуманное до конца.

Мариетта Вольф, кухарка, проживавшая вместе с семьёй Штайнхаль в доме № 6 в тупике Ронсин или на вилле в Беллвью, когда в летнюю пору Штайнхали отправлялись туда из Парижа. Её сына Александра, торговца лошадьми, Маргарита в ночь на 26 ноября 1908 года объявила убийцей, нанятым ею для расправы над мужем. Услыхав об этом, Мариетта в ту же ночь предприняла попытку покончить с собой, к счастью, неудачную.

Барби побоялась силой отбирать пистолет у женщины и побежала в дом, где отыскала Шабрие и попросила того вмешаться в происходящее. Мужчина немедленно разыскал Мариетту Вольф и забрал у неё пистолет. Тем самым угрозу суицида удалось устранить. Ирония всего описанного, если слово «ирония» вообще допустимо в данном далеко не весёлом контексте, заключается в том, что Барби, оставшаяся в доме на ночь для предотвращения самоубийства Маргариты Штайнхаль, а в итоге спасла совсем другого человека.

Заканчивая повествование о событиях вечера 25 ноября и ночи на 26-е, остаётся добавить, что изложенное выше известно нам из официальных показаний упомянутых журналистов — Гютена, де Лабрюйера и Барби — данных через три недели новому следователю. Рассказ же самой Маргариты о тех событиях непоследователен и сумбурен, из него решительно ничего понять невозможно, и этому рассказу умышленно придан вид эдакого литературного хаоса. Вообще же, трудно отделаться от ощущения, что «Мои мемуары» Маргариты Штайнхаль написаны с единственной целью — максимально запутать читателя и исказить истинную картину тех событий.

Итак, что же последовало после того, как Шабрие забрал у Мариетты Вольф револьвер и обитатели дома № 6 в тупике Ронсин получили, наконец-то, возможность немного поспать?

Немногим позже 4-х часов пополуночи 26 ноября Маргарита Штайнхаль прошла через калитку в тупик Ронсин и села в такси, поджидавшее её там. Журналисты сдержали слово, и «Матэн» оплатила суточную аренду автомобиля, который и поджидал женщину подле калитки. По пустому городу машина быстро домчала Маргариту к штаб-квартире «Сюртэ», занимавшей часть огромного Дворца правосудия. Уже в 04:20 Штайнхаль сообщила дежурному офицеру, что хотела бы видеть Октава Хамара по неотложному делу. Начальник «Сюртэ» имел в том же здании небольшую служебную квартиру, в которой в то время уже спал. Будучи разбужен секретарём, он уже в половине пятого часа принял в своём кабинете необычную посетительницу. Как видим, Маргарита не воспользовалась возможностью бежать из страны, уверенная в том, что никто во Франции арестовать её не посмеет.

Дворец правосудия в Париже.

Маргарита Штайнхаль повторила ему всё то, что несколькими часами ранее рассказала Гютену и де Лабрюйеру. Правда, теперь её повествование обогатилось некоторыми выразительными деталями. В частности, Маргарита Штайнхаль заявила о соучастии в преступлении Реми Куйяра, бывшего в прекрасных отношениях с Александром Вольфом. Камердинер обеспечил возможность беспрепятственного входа убийцы в дом, для чего оставил открытой входную дверь [после совершения преступления он её запер], удалил собаку и сделал так, чтобы Адольф Штайнхаль не получил в своё распоряжение пистолет.

Начальник уголовного розыска немедленно пригласил к себе следователя Лейде и одновременно с этим распорядился разыскать Александра Вольфа. Уже в 7 часов утра последний был доставлен в кабинет Хамара. К этому времени Маргарита Штайнхаль ещё раз повторила свой рассказ следователю Лейде — никакого ограбления не было и в помине, грабители в чёрных одеждах ею выдуманы, драгоценности не пропадали, Александр Вольф был нанят ею для убийства ненавистного мужа, а смерть Эмили Джапи явилась побочным результатом инсценировки. Причём результатом крайне нежелательным, поскольку мать Маргариты должна была во всём подтвердить её слова и данное ею описание преступника.

Итак, в 7 часов утра Александр Вольф появился в кабинете начальника уголовного розыска. Ему был зачитан текст заявления Маргариты Штайнхаль. Вольф с крайним негодованием отверг утверждения этой женщины, заявив о полной своей невиновности и наличии у него надёжного alibi на 30 и 31 мая. По его словам, 30 мая он совершил выгодную сделку по продаже лошади и сначала распил спиртное с покупателем, а затем продолжил пить в обществе компаньона по бизнесу. Они провели вечер вместе в кафе и расстались только около 23:30. После этого он отправился домой, но по пути встретил друзей и продолжил отдых в тёплой компании. Разошлись они между половиной второго и двумя часами ночи — к этому времени события в «доме смерти» либо подходили к концу, либо вообще должны были закончиться! Рано утром 31 мая Александр Вольф уехал из Парижа, поскольку ему предстояло провести сделку вне города. Обратно он возвратился 1 июня и лишь тогда узнал о произошедшей в тупике Ронсин трагедии.

Александр Вольф, сын кухарки семьи Штайнхаль, неожиданно для самого себя был обвинён в двойном убийстве, произошедшем в «доме смерти».

Его показания были записаны, и группа детективов уголовной полиции немедленно приступила к их проверке. Самого Александра отправили на время в камеру, а его место в кабинете начальника уголовной полиции заняла Мариетта Вольф. Женщину сначала строго допросили, убеждая дать чистосердечное признание об обстоятельствах приключившейся в «доме смерти» трагедии, а после того, как увещевания не принесли желаемого результата, объявили о проведении очной ставки с Маргаритой Штайнхаль.

Очная ставка состоялась практически без задержки, поскольку Маргарита всё это время находилась совсем неподалёку, буквально через пару кабинетов. Встретившись с Мариеттой в кабинете Хамара, Маргарита без тени смущения заявила, глядя в глаза пожилой женщине: «Это вашего сына Александра я видела входящим в мою комнату в ночь преступления. Он заткнул мне рот кляпом и связал меня… Это Вольф вошёл в мою комнату… Или же это был кто-то, кто имел фигуру и лицо, в точности походившие не его». («It is your son Alexandre, whom I saw enter my room on the night of the crime. He gagged and bound me… It was Wolff who came into my room… Or else it was some one whose figure and face are just like his.»)

Мариетта настаивала на том, что утверждения Маргариты не имеют ничего общего с действительностью и Александр во время трагических событий находился далеко от тупика Ронсин, как, впрочем, и она сама [напомним, Мариетта Вольф в конце мая оставалась в Беллвью с Мартой Штайнхаль].

После окончания очной ставки Маргариты с кухаркой последовала очная ставка с Александром. Глядя в глаза молодому человеку, Маргарита повторила всё то, что утверждала получасом ранее при встрече с его матерью. Александр отрицал правдивость сказанного Маргаритой и держался — следует это признать! — с удивительным самообладанием и достоинством. Учитывая его молодость [28 лет] и присущий многим французам горячий темперамент, сдержанность мужчины заслуживает быть отмеченной. Маргарита Штайнхаль, явно раздосадованная его упорством, принялась увещевать Александра, убеждая того в необходимости признать вину и тем снять камень с сердца. Александр, выслушав пафосный призыв лживой женщины, втравившей его в эту беду, не без ехидства ответил, что не имеет желания отправиться на гильотину ради того, чтобы доставить удовольствие мадам Штайнхаль. Чуть позже он назвал её сумасшедшей истеричной женщиной и отказался разговаривать, игнорируя все реплики Штайнхаль, обращённые к нему.

После окончания очной ставки их развели по разным кабинетам. В течение нескольких последующих часов поступили рапорты детективов, проверявших утверждения Александра Вольфа о его времяпрепровождении 30 и 31 мая. Слова молодого мужчины получили полное подтверждение — тот действительно имел alibi и при всём желании не мог заниматься тем, в чём его обвиняла Маргарита Штайнхаль.

Александр Вольф был отпущен.

И на повестку дня встал вопрос об аресте Маргариты. Дамочка слишком много наговорила и оболгала двух человек в попытке отвести от себя подозрения. С её неумеренной активностью нужно было что-то делать!

Министр юстиции Аристид Бриан, в течение дня получавший доклады о ходе следственных действий, лично отдал распоряжение о заключении Маргариты Штайнхаль под арест и помещении её в женскую тюрьму «Сен-Лазар» («Saint-Lazare»). Следственные действия с участием Маргариты продолжались до 19 часов, после этого она прождала два часа в небольшой комнате возле кабинета Октава Хамара. Около 21 часа женщину ввели в его кабинет, и начальник «Сюртэ» задал ей несколько вопросов, в частности, поинтересовался, есть ли у неё какие-либо пожелания. Маргарита ответила, что целый день не ела и не пила, могут ли её напоить чаем и накормить?

Газетный коллаж, изображающий министра юстиции Аристида Бриана и отправленную им в тюрьму Маргариту Штайнхаль.

Хамар, судя по всему, совершенно позабыл о необходимости соблюдать важнейшие права заключённых и поспешил исправить недоразумение. По его распоряжению в кабинет немедленно были доставлены чай, ветчина, масло, хлеб. Октав усадил арестованную за отдельный столик за ширмой, дабы та могла спокойно поесть, не отвлекаясь на взгляды присутствовавших рядом детективов.

И вот тут произошло то, что нельзя назвать иначе, как крайне неловким моментом. Маргарита Штайнхаль не без жеманства, по-видимому, присущего всем её поступкам, обратилась к хозяину кабинета с игривым вопросом, дескать, неужели тот позволит, чтобы она пила чай в одиночестве, и не пожелает присоединиться к ней? Этот поразительный по своей глупости и неуместности вопрос ярко характеризует совершеннейшую неадекватность Маргариты. Эта женщина явно не отдавала себе отчёт в том, какими глазами на неё смотрели в те часы как сам Октав Хамар, так и подчинённые ему детективы. Они видели и слышали, как Штайнхаль оклеветала ни в чём не повинного Александра Вольфа, причём неоднократно повторила свои обвинения во время очных ставок как с ним самим, так и с его матерью. Как можно относиться к человеку, готовому отправить на гильотину невиновного?! Даже самая распоследняя продажная женщина заслуживала большего уважения, чем эта жеманная и подлая лгунья, стремящаяся повесить собственный грех на невиновных людей. Любому честному человеку сесть за один стол с такой женщиной и преломить с нею хлеб — это значит потерять лицо и всякое уважение к самому себе.

Маргарита Штайнхаль этого не понимала. И когда Октав Хамар холодно отказался разделить с нею трапезу, сославшись на крайнюю занятость, этого она точно так же не поняла. Она описала эту сцену в своих воспоминаниях, изданных в 1912 году, а значит, даже спустя годы она так и не осознала смысла случившегося и истинной причины отказа Хамара.

Итак, после ужина в кабинете начальника «Сюртэ» Маргариту повезли в женскую тюрьму «Сен-Лазар» («Saint-Lazare»). Это была старейшая тюрьма в Париже, открывшаяся ещё в конце XVIII столетия, вплоть до середины 1930-х годов, когда началась её разборка, тюрьма представляла собой крупнейшую огороженную территорию французской столицы.

Женская тюрьма «Сен-Лазар» с конца XVIII века не претерпевала серьёзных реконструкций и ремонтов. По организации жизни заключённых и условиям их содержания она во всём соответствовала убогим нормам того времени. Это было очень мрачное место даже по меркам французской пенитенциарной системы, считавшейся, наряду с итальянской, одной из самых грубых и архаичных в Западной Европе.

Вместо жандармского конвоя охраной узников занимались монашки, по этой причине Маргарита Штайнхаль поначалу пребывала в уверенности, что её доставили в женский монастырь. Арестованную поместили в одну из лучших камер, имевшую номер 13 и рассчитанную всего на трёх заключённых. Основная масса спецконтингента содержалась в больших камерах, которые формально предназначались для содержания 12 человек, но в действительности все были переполнены и вмещали порой до 30 женщин, отчего спать им приходилось по очереди. Камеры на троих и пятерых заключённых считались привилегированными, и за пребывание в них следовало платить. Маргарита Штайнхаль платила за место в камере № 13 из расчёта 7,5 франков за 6 месяцев.

Камеры имели печное отопление, причём печь находилась прямо в помещении, и огонь в ней поддерживали сами заключённые. Подобное отопление по российским меркам даже XVIII — XIX столетий следовало признать диким — в этом отношении отечественные тюрьмы были устроены намного более рационально и безопасно для здоровья конвоя и узников. Еда в «Сен-Лазаре» готовилась на тюремной кухне, и качество её было ниже всякой критики. Обычно еда состояла из кофе, хлеба, кусочка сыра или масла — всё было отвратительнейшего качества. Штайнхаль пишет в мемуарах о том, что в первом же куске хлеба, полученном с кухни, обнаружила двух запечённых тараканов, и, по-видимому, этой детали можно верить — французская пенитенциарная система того времени была известна своим цинизмом и демонстративным пренебрежением правами и потребностями арестованных и осуждённых. Если в других развитых странах государственные власти всерьёз задумывались над смягчением и гуманизацией режима содержания узников и их перевоспитанием, то в Третьей республике никто над подобной чепухой голову не ломал. Иногда Маргарите удавалось раздобыть печёный картофель («в мундире»), но это блюдо являлось опциональным и доступным не всем и не всегда.

Остаётся добавить, что абсолютное большинство содержавшихся в «Сен-Лазаре» женщин привлекалось к разнообразным работам, связанным с обустройством собственного быта. Они изготавливали матрасы, шили постельное бельё и форму военнослужащих, вязали сети, занимались уборкой помещений. Однако заключённые привилегированных камер к работам не привлекались.

Тюремные работы в «Сен-Лазаре» в начале XX столетия. Вверху: набивка матрасов. Внизу: пошив постельного белья силами заключённых.

В тот самый день, когда Маргарита Штайнхаль оболгала Александра Вольфа и сама же в конечном итоге оказалась под арестом, французские газеты начали публиковать материалы о смерти президента Фора. Разумеется, произошло это вовсе неслучайно — интерес к обстоятельствам его ухода из жизни оказался обусловлен тем, что одна из его бывших любовниц слишком уж неординарно привлекла к себе внимание. Журналисты были совсем неглупы и, узнав о снятии подозрений с Александра Вольфа, моментально сообразили, что Маргарита Штайнхаль умышленно оговорила сына кухарки. Последовавший через несколько часов её арест лишь укрепил уверенность пишущей братии в том, что Маргарита клеветала и на Вольфа, и на Куйяра, и делала она это лишь для того, чтобы скрыть собственную вину. 27 ноября и в последующие дни сначала во французской прессе, а затем и в иностранных газетах стали появляться публикации, в которых вина за трагедию в «доме смерти» возлагалась на Маргариту Штайнхаль без всяких словесных реверансов или намёков.

По мнению репортёров, события в ночь на 31 мая протекали по одному из двух сценариев: а) Маргарита Штайнхаль посредством яда, снотворного или наркотика привела своего мужа и мать в беспомощное состояние, после чего лично расправилась с обоими; и б) Маргарита Штайнхаль ничем не одурманивала жертв, а просто впустила в дом нанятого убийцу, который расправился с Адольфом Штайнхалем и Эмили Джапи без непосредственной помощи со стороны Маргариты. Если Маргарита, согласно «сценарию а)», и впрямь использовала яд, наркотик или снотворное, то не было ли подобное вещество использовано ею для приведения в беспомощное состояние и президента Фора? Как видим, логическая цепочка от преступления 1908 года легко перебрасывалась почти на 10 лет назад и позволяла провести весьма интригующие параллели.

Смерть президента в феврале 1899 года до такой степени возбудила французов в ноябре 1908 года, что Дюпюи (Dupuy), последний премьер-министр во время правления Фора, оказался даже вынужден прокомментировать газетные публикации. Опытный и осторожный чиновник в весьма успокаивающих выражениях напомнил о том, что обстоятельства смерти уважаемого президента были хорошо задокументированы и явились предметом особого расследования правительства. Ничего преступного в случившемся с Феликсом Фором нет — это следствие событий естественной природы. При этом Дюпюи аккуратно добавил, что не пытается отрицать тот факт, что мадам Штайнхаль встречалась с Феликсом Фором незадолго до смерти последнего.

Начиная с 27 ноября во французской прессе по всем вопросам, связанным с Маргаритой Штайнхаль, разверзлась не то чтобы полемика, а сущая разноголосица. Так, например, граф д'Арлон, в доме которого Маргарита проживала в июне [до отъезда в Беллвью], 27 ноября встретился с журналистами и заявил им, что вдова почтенного художника является «честной и благородной женщиной» («she was an honest and honorable woman»). Его пафосные уверения не произвели особенного впечатления на слушателей, и кто-то из репортёров поинтересовался, что тот думает о попытках Маргариты Штайнхаль оклеветать Реми Куйяра и Александра Вольфа. Граф понизил градус патетики и заявил журналистам, что, по его убеждению, у мадам с некоторых пор стало проявляться ослабление умственных способностей. Тогда графа попросили прокомментировать слухи о том, что смерть президента Феликса Фора произошла в присутствии Маргариты Штайнхаль и была отчасти спровоцирована её присутствием. Граф д'Арлон моментально раздулся от осознания собственной значимости и без тени колебаний назвал разговорчики такого рода низкой клеветой. Не ограничившись этим ярким эпитетом, он добавил, что существует немало доказательств того, что в часы смерти президента Маргарита находилась в собственном доме и была больна.

Граф мог чувствовать себя человеком, честно исполнившим долг друга, но как показали дальнейшие события, его болтовня, в общем-то, мало уместная в той обстановке, Маргарите не только не помогла, а, скорее, повредила. Дело заключалось в том, что через три дня — 30 ноября 1908 года — в парижской газете «La Liberte» за подписью журналиста Анри Дешама (Henry Deschamp) вышел забористый материал о никому не известных обстоятельствах смерти Феликса Фора. Дешам заявил, что отыскал некоего жителя тупика Ронсин, который утверждает, будто в феврале 1899 года явился свидетелем переноски бесчувственного тела Феликса Фора из дома № 6 в экипаж, стоявший у ворот со стороны тупике. Версия Дешама в самом общем виде выглядела так: президент приехал в дом своей любовницы для интимного уединения, та его опоила неким зельем, в результате чего ему стало плохо, и сопровождающим президента лицам пришлось срочно эвакуировать Его Превосходительство в президентский дворец.

Прекрасная версия, не правда ли? И ведь она отлично соответствовала заявлению графа д'Арлона, утверждавшего, будто в тот день мадам Штайнхаль нездоровилось и она не покидала дом в тупике Ронсин.

Впрочем, сейчас мы немного забежали вперёд. До 30 ноября произошёл ряд примечательных событий, о которых никак нельзя не упомянуть.

27 ноября следствие сняло все подозрения с Реми Куйяра, о чём и было немедленно сообщено общественности через прессу. В тот же день камердинер вышел из тюрьмы. В своих воспоминаниях Маргарита Штайнхаль написала о том, что при личной встрече покаялась Реми Куйяру за допущенную в отношении него несправедливость и выплатила некую денежную компенсацию за перенесённые им неудобства. Автор считает необходимым сразу уточнить, что размер выплаты остался неизвестен, как и сам факт её покаяния. Принимая во внимание, что Маргарита Штайнхаль принадлежит к категории тех лиц, кто соврёт — недорого возьмёт, все её слова о собственной щедрости и великодушии следует делить даже не надвое, а, пожалуй, на десять.

В тот же день 27 ноября среди газетчиков распространилась информация, (разумеется, из неназываемого источника), согласно которой следователь Лейде попросил об отставке ввиду крайнего утомления, обусловленного напряжённым расследованием. И власти вроде бы имели намерение это прошение удовлетворить. Слухи эти устарели очень быстро и вовсе не потому, что были ошибочны. Просто Лейде действительно днём 27 ноября подал прошение об отставке, которое и было рассмотрено и удовлетворено в считанные часы. Уже вечером того же дня ответственные чиновники Министерства юстиции вполне определённо заявляли, что Лейде отправлен в отставку, и главная интрига заключалась в том, кто поведёт расследование после него.

В газетах в те дни недвусмысленно писали о том, что прежний следователь полностью скомпрометирован своими близкими отношениями с главной подозреваемой. На этой благодатной и пикантной теме можно было немало поупражняться в остроумии и порассуждать о том, что близкая связь Лейде с Маргаритой Штайнхаль обусловила провал расследования, однако объективности ради следует напомнить, что Лейде ещё в июне имел намерение арестовать Маргариту и сделать это ему помешал прямой запрет прокурора республики Монье. Вполне возможно, что именно лукавая позиция главного прокурора убедила бедолагу Лейде в неуязвимости Маргариты — он решил, что лучше быть её другом, чем врагом. Когда же подошло время шапочного разбора, о прокуроре республики никто и не вспомнил, а все огрехи следствия связали с коррупционером и бестолочью Лейде.

В общем-то, перед нами довольно типичная ситуация, когда за грехи и ошибки начальства отдуваются ни на что не влияющие «стрелочники».

На смену Лейде, исчезающего с этого момента из настоящего повествования, пришёл другой следственный судья магистратуры по фамилии Андрэ (Andre). Его назначение встревожило адвоката Обина, поскольку Андрэ был известен своей строгостью и бескомпромиссностью — такой человек не стал бы лебезить перед Маргаритой и не согласился бы ей подыгрывать. Тем более, что Андрэ получил от самого министра юстиции карт-бланш на проведение расследования со всей суровостью. Было чего испугаться…

Следственный судья Андрэ имел репутацию человека неуступчивого и не поддающегося давлению. Противники говорили о нём как о карьеристе, те же, кто относился к Андрэ с симпатией, отмечали высокую результативность его работы и способность довести до суда самое запутанное дело.

Узнав фамилию нового следователя, нотариус Обин (он же адвокат и юрисконсульт Маргариты) уже 29 ноября примчался в «Сен-Лазар» на встречу с Маргаритой Штайнхаль. При этой встрече присутствовал его помощник по фамилии Штайнхард (Steinhardt). Нотариус произнёс целую лекцию, призванную привести Маргариту в чувство и дать ей понимание истинного положения дел. Он сообщил ей, что та будет находиться под стражей много недель и никто её без особого решения судьи до момента окончания следствия не выпустит. Обин указал на то, что тактика следователя будет заключаться в постоянном поиске противоречий в утверждениях Маргариты, сделанных в разное время. Чтобы не дать себя поймать и запутать, ей надлежит радикально пересмотреть присущую ей манеру ведения разговора. Для этого ей надлежит неукоснительно следовать определённым правилам:

1) всегда, когда это возможно, ограничиваться односложными ответами «да» или «нет» и избегать пояснений;

2) никогда не противоречить самой себе, любое противоречие в её случае может иметь самые печальные последствия;

3) никого никогда ни в чём не обвинять, поскольку обвинённый станет автоматически врагом, и степень его опасности заранее предвидеть невозможно;

4) никогда ни о ком не говорить плохо по той же самой причине;

5) никогда ни под каким видом не упоминать ни президента Феликса Фора, ни любых других друзей из числа «сильных мира сего», поскольку упоминание этих фамилий следователь с большой вероятностью может расценить как попытку давления на себя.

Нельзя не признать того, что Обин в целом дал Маргарите Штайнхаль очень толковый совет. Понимая, что дамочка явно переоценивает собственные таланты и не отдаёт отчёт в том, насколько умный и по-житейски зрелый противник ей противостоит, нотариус постарался предостеречь подзащитную от самообольщения и иллюзий на собственный счёт. Подобные инструктажи он повторял и в последующие дни, добиваясь того, чтобы сказанное отложилось в голове Маргариты.

Другим важным событием 27 ноября стало выступление в парламенте братьев Джорджа (George Cochin) и Дени Кошен (Denys Cochin), призвавших правительство внимательно следить за ходом «дела Маргариты Штайнхаль» и рассмотреть возможную связь этой женщины со смертью президента Фора. Дени Кошен, 58-летний авторитетный политик консервативного направления, являлся депутатом Национального собрания уже 15 лет, кроме того, он был довольно известным писателем и прославился как покровитель искусств и коллекционер картин. Выступление братьев Кошен явно грозило придать расследованию двойного убийства в тупике Ронсин политический крен, а этого не хотели очень многие.

В начале очерка отмечалось, что Феликс Фор являлся слабым президентом в том смысле, что не опирался на широкую электоральную поддержку, за ним не стояла мощная политическая партия. Он был вынужден постоянно лавировать и непрерывно заключать временные союзы. По этой причине многие политики улучшили своё положение либо за счёт своей поддержки Фора, либо, напротив, благодаря его поддержке. По прошествии нескольких лет вспоминать об этом многим было уже неудобно в силу самых разных причин. Не станем сейчас углубляться в политические дрязги Третьей республики — сие грозит завести повествование в дебри — но отметим лишь то, что французскому истэблишменту очень важно было не обсуждать вопросы об оправданности решений президента Фора. По этой причине выступление братьев Кошен и их призыв «поглубже копнуть» «дело Штайнхаль» грозило взорвать спокойствие верхних эшелонов власти и спровоцировать серьёзный кризис.

Дени Кошен. В конце ноября 1908 года этот весьма популярный и влиятельный политик консервативного толка выступил в Национальном собрании с предложением изучить возможную причастность Маргариты Штайнхаль к смерти президента Феликса Фора в феврале 1899 года. Эта инициатива грозила разрушить политическое спокойствие и спровоцировать правительственный кризис.

В последующие дни прошли выступления самых разных политиков как в поддержку предложения братьев, так и с резкими возражениями. Многие склонялись в пользу того, чтобы осуществить эксгумацию тела Феликса Фора с целью проверки предположения о его отравлении Маргаритой Штайнхаль. Но Фор являлся наркоманом, постоянно принимавшим кокаин — о чём в своём месте уже упоминалось — а потому не могло быть сомнений в том, что следы наркотика будут найдены в теле [что, правда, не доказывало его отравление любовницей ввиду добровольности приёма наркотика]. В конечном итоге полемика была остановлена самым решительным способом из всех возможных — представитель правительства заявил, что эксгумация лишена всякого смысла ввиду того, что тело президента сразу после наступления смерти было помещено в очень крепкий бальзамирующий раствор, который уничтожил все следы яда, даже если таковой и имелся в теле.

Сразу уточним — это заявление являлось лживым. Бальзамирование без извлечения внутренних органов — а они из тела президента Фора не извлекались, поскольку вскрытие не проводилось — не могло уничтожить следы наркотиков и большинства известных тогда ядов. Однако разъяснение вполне устроило политический истэблишмент, и взрывоопасное предложение братьев Кошен оказалось благополучно забыто.

Однако предложение об эксгумации останков оказалось услышано теми, кому, строго говоря, не предназначалось вовсе. Новый следователь по делу о двойном убийстве в «доме смерти» Андрэ обратился к прокурору республики Монье с предложением осуществить эксгумацию тела Адольфа Штайнхаля и проверить его внутренности на наличие наркотиков, ядов или снотворного. Подозрения о возможном использовании некоего вещества, повлиявшего на способность Адольфа Штайнхаля оказать сопротивление убийце, формально основывалось на утверждении Реми Куйяра, заявившего новому следователю Андрэ на допросе 28 ноября о том, что Маргарита Штайнхаль вечером 30 мая наливала ром и подавала его мужу и матери, но сама спиртное не употребляла. Более того, уже после трагедии она распорядилась выбросить из аптечки некоторые флаконы, утверждая, что это лекарства Адольфа и ввиду его смерти хранить их более незачем. Куйяр настаивал на том, что лично выбросил несколько флаконов из тёмного стекла.

Это была новая информация, и Андрэ поинтересовался, почему Куйяр не рассказывал об этом ранее. Ответ бывшего камердинера оказался любопытен, хотя и вполне ожидаем — он заявил, что рассказывал следователю Лейде и об угощении ромом в последний вечер, и об уничтожении лекарств из домашней аптечки после двойного убийства, но следователь интереса к услышанному не проявил и, по-видимому, не отдал секретарю распоряжение о внесении в протокол этих слов. Андрэ после допроса Реми Куйяра посчитал необходимым обратиться к руководству с предложением эксгумировать тело Адольфа Штайнхаля и провести судебно-химическое исследование его внутренних органов с целью обнаружения следов наркотика, яда или снотворного.

Прокурор республики Монье, защищавший ранее Маргариту от Лейде, ныне радикально переменил своё отношение к ней и поддержал инициативу. И то сказать — в политических верхах вектор поменялся, и надо следовать новому направлению!

Поскольку обыватели могли не понять смысла затеи с эксгумацией, Андрэ через журналистов допустил небольшую утечку информации, разъяснив, к какой именно версии убийства склоняется следствие. Маргарита опоила мужа неким средством, сделавшим мужчину совершенно беспомощным, что позволило ей без особых затруднений задушить его верёвкой. Эмили Джапи, страдавшая из-за ревматизма сильными болями, была совершенно беспомощна и не могла даже передвигаться самостоятельно, а потому расправа над нею особых затруднений физически сильной Маргарите Штайнхаль не сулила. В силу этих соображений эксгумация могла дать важную ориентирующую информацию. Если во внутренностях Адольфа Штайнхаля будут найдены следы наркотика, снотворного или яда, то, стало быть, Маргарита действовала в одиночку. Если же упомянутых следов не окажется, стало быть, она обратилась к помощи некоего сообщника, который принял на себя труд по умерщвлению художника.

30 ноября эксгумация тела Адольфа Штайнхаля была проведена.

Одно из многих газетных сообщений от 30 ноября 1908 года с рассказом об эксгумации трупа Адольфа Штайнхаля с целью проведения судебно-химического исследования его внутренностей. Эта экспертиза была необходима для выяснения того, не был ли Штайнхаль приведён в беспомощное состояние незадолго до смерти путём использования снотворного, яда или наркотика.

Обычно процедуры такого рода осуществляются на кладбище, где в специально оборудованной палатке открывается гроб, из тела умершего извлекаются представляющие интерес для судебных медиков органы или их фрагменты, после чего тело возвращается на своё место, и кладбищенские рабочие восстанавливают общий вид захоронения. Однако в «деле Адольфа Штайнхаля и Эмили Джапи» всё было не как обычно.

Судебно-химическое исследование внутренних органов Адольфа Штайнхаля согласился провести доктор химии Жюль Ожье (Jules Ogier), один из лучших токсикологов Франции, удостоившийся в возрасте 43 лет за свои труды на поприще науки высшей государственной награды — ордена «Почётного легиона». Всеми уважаемый 55-летний доктор химии присутствовал на кладбище во время эксгумации и был готов осуществить забор необходимых биоматериалов прямо на месте, как это обычно и делалось, но… после открытия гроба отказался произвести необходимые манипуляции.

Состояние тела Адольфа Штайнхаля было очень плохим. Не совсем понятно, почему так случилось, но Ожье оказался поражён тем, как сильно разложилась плоть. Он заявил, что не может заниматься отбором необходимого материала в той обстановке, в которой находился, а потому, если следствие заинтересовано в его работе, тело надлежит доставить в университетский морг. Это требование застало следователя Андрэ врасплох. Потребовалось некоторое время для того, чтобы решить внезапно возникшие процедурные и организационные проблемы.

В конце концов после весьма продолжительных проволочек тело было увезено с кладбища и предоставлено в распоряжение доктора Ожье. Следователь Андрэ в силу хорошо понятных причин возлагал на его работу огромные надежды, но скажем сразу, дабы не возвращаться к этому вопросу позднее — надежды эти не оправдались! Как показало судебно-химическое исследование, Адольф Штайнхаль в момент смерти не находился под воздействием веществ, способных повлиять на его физические или когнитивные способности… Его никто не травил и не одурманивал — и это был очень важный вывод, непосредственно влиявший на проводимую следствием работу по реконструкции двойного убийства в «доме смерти».

Нельзя пройти мимо весьма неудачного комментария работы Жюля Ожье, который позволил себе полицейский химик Бальтазар [тот самый, что установил отсутствие слюны на вате, являвшейся якобы кляпом во рту Маргариты Штайнхаль]. Бальтазар, комментируя в беседе с репортёрами работу Ожье, глубокомысленно изрёк довольно странную, и притом бездоказательную мысль, суть которой можно передать следующим образом: хотя судебно-химическое исследование продемонстрировало отсутствие яда или наркотика, на самом деле сие не означает, что яд или наркотик отсутствовали. Ещё раз перечитайте предыдущее предложение и вдумайтесь в прочитанное… Если следовать логике полицейского врача, то отсутствие не означает отсутствия! Если руководствоваться подобной логикой, то совершенно непонятно, для чего вообще проводить судебно-химические исследования, ведь любой их результат можно перетолковать на прямо противоположный, дескать, искомое вещество в трупе имеется, просто его мало, и эксперт не справился с поставленной задачей. Каково?! Непонятно, кто разрешил господину Бальтазару вторгаться со своим мнением по экспертизе, к которой он не был допущен и текст которой не читал. Демагогия доктора Бальтазара явно не имела ничего общего с научным поиском и добросовестным исследованием.

В те же самые дни — речь идёт о первых числах декабря 1908 года — в прессу просочились сведения о любовниках Маргариты Штайнхаль, если точнее, о последних любовниках в хронологическом порядке. То, что бывший следователь Лейде весьма опрометчиво позволил себе близкую дружбу с подследственной, репортёры уже знали и открыто об этом писали. Теперь же появились рассказы о других интимных друзьях. Об одном из них, сохранившем своё инкогнито, в этом очерке упоминалось — на этого человека, напомним, работал частный сыщик Андрэ Кавелье. Репортёры узнали о существовании этого человека, но имя его на страницы газет не попало, видимо, свободная пресса оказалась недостаточно свободна для подобной смелости.

Но зато пишущая братия узнала ещё об одном любовнике, отношения с которым завязались у Маргариты за несколько месяцев до трагедии. Звали этого человека Морис Бордерель (Maurice Borderal) — это был состоятельный предприниматель, вдовец, которого сторона обвинения рассчитывала привлечь на предстоящий процесс в качестве одного из важнейших свидетелей. Этот человек дал показания следователю Андрэ 30 ноября, и пресса об этом, разумеется, узнала. Хотя Бордерелю явно претила свалившаяся на него слава, он отнёсся к случившемуся с ним стоически и не стал бегать от репортёров. Он признал факт близкого знакомства с Маргаритой Штайнхаль и то, что при известных обстоятельствах считал возможным брак с нею. Хотя сразу же подчеркнул, что никаких предметных переговоров на этот счёт с Маргаритой не вёл.

Сказал Бордерель и ещё кое-что по-настоящему интересное и неожиданное. По его словам, ещё до полудня 31 мая 1908 года, то есть в первые же часы после обнаружения факта двойного убийства в тупике Ронсин, Маргарита Штайнхаль позвонила ему по телефону. Она рассказала о событиях минувшей ночи, и рассказ этот глубоко взволновал и опечалил Бордереля. По крайней мере, по его словам. Тем удивительнее его ответ на услышанное — он заявил Маргарите, что случившееся делает невозможным их дальнейшие отношения, и потому он просит её более не искать с ним контакта. То есть уважаемый вдовец моментально сообразил, как станут развиваться события, и постарался дистанцироваться от энергичной любовницы.

Какие высокие отношения, правда?

На вопрос о возможной причастности Маргариты Штайнхаль к двойному убийству уважаемый член общества без промедления ответил, что не верит в её виновность. По его мнению, Маргарита — всего лишь жертва обстоятельств. Но любой здравомыслящий читатель в этом месте, разумеется, рассмеётся от чистого сердца, поскольку ничего иного Морис Бордерель сказать и не мог. Любой другой ответ заставлял подозревать его в соучастии в преступлении в форме недонесения. То, что Бордерель моментально прервал свои сношения с Маргаритой Штайнхаль после того, как узнал о двойном убийстве, красноречивее любых слов свидетельствует о его подлинном мнении о любовнице. Он моментально счёл связь с этой женщиной «токсичной» и без каких-либо колебаний прервал её.

30 ноября 1908 года газета «Libre Parole» разместила на своих страницах новую версию трагедии в тупике Ронсин. Эта версия связывала убийство Адольфа Штайнхаля и Эмили Джапи с убийством президента Фора, которое в свою очередь явилось следствием занятой президентом позиции по «делу Дрейфуса». Феликс Фор в последние месяцы своего правления стал склоняться к тому мнению, что преследование Дрейфуса явилось ошибкой, обусловленной хорошо продуманной и последовательно реализованной провокацией. За этой провокацией стояли высокие чины французской контрразведки, пытавшиеся оказать влияние на внешнюю политику Третьей республики. Феликс Фор пресёк эти поползновения, но заплатил за это своей жизнью. Маргарита Штайнхаль, по мнению авторов «Libre Parole», явилась тем инструментом, которым воспользовались высокопоставленные сотрудники спецслужб и некоторые из политиков для нейтрализации строптивого президента и прекращения затеянного им расследования.

По версии газеты «Libre Parole», Маргарита прекрасно справилась с данным ей поручением и убила президента Фора. Прикрывавшие её руководители спецслужб сделали невозможным расследование обстоятельств смерти президента республики. Адольф Штайнхаль в какой-то момент узнал об истинной роли своей жены в заговоре против Феликса Фора и написал некий документ — развёрнутую записку или воспоминания — в котором назвал поимённо всех причастных к устранению руководителя государства. Этим людям стало известно о существовании опасного документа, и они предприняли попытку договориться с художником. Ему была предложена некая денежная сумма, которая должна была исключить любые публикации Адольфа на тему смерти президента Фора. Штайнхаля не удовлетворила предложенная сумма, и он назвал свою — 200 тысяч франков.

Размер этой суммы был признан совершенно абсурдным, поскольку нет в мире секретных документов такой стоимости. Лица, пожелавшие заткнуть рот Адольфу Штайнхалю, решили организовать похищение заинтересовавших их записок. Они обратились за содействием к проверенному временем агенту — Маргарите Штайнхаль — и поручили ей помочь в организации хищения бумаг её мужа. Та согласилась, но выдвинула встречное требование: во время проникновения в дом Адольф Штайнхаль должен быть убит, а она сама связана — сие должно было отвести от неё все подозрения. Маргарита желала избавиться от постылого мужа, и её влиятельные друзья должны были ей в этом помочь.

Интересна концовка этой версии. Если верить авторам статьи, преступник в ночь на 31 мая проник в «дом смерти», убил Адольфа Штайнхаля и Эмили Джапи, связал Маргариту — то есть выполнил свою часть задания — но записок художника не обнаружил! По информации, имевшейся или якобы имевшейся в распоряжении редакции «Libre Parole», Адольф чувствовал грозившую ему опасность и побеспокоился насчёт сохранности рукописи. Он передал её некоему доверенному лицу, которое успешно вывезло разоблачительный документ в Швейцарию.

Репортёры прозрачно намекали на то, что им известно, как заполучить эту рукопись, а потому её публикация на страницах «Libre Parole» представлялась делом весьма и весьма вероятным.

Забористая дичь — именно так можно охарактеризовать изложенную выше версию событий. И дело тут даже не в очевидной саморекламе газеты, анонсирующей некие «разоблачительные» публикации, а в самой абсурдности положенной в основу версии логической цепочки. Прежде всего, Адольф Штайнхаль не являлся свидетелем смерти Феликса Фора, и всё, что он мог по этому поводу написать, являлось повторением чужих слов, то есть, по сути, сплетней. Свидетельства такого рода не принимает ни один честный суд в мире. Записанные на бумаге сплетни, даже если они написаны красивым почерком, не могут стоить больших денег по определению. Ни один разумный политик или контрразведчик не стал бы отягощать себя размышлениями о том, как завладеть «документом» такого рода. Слово «документ» взято в кавычки не случайно — такого рода записки правильнее отнести к жанру беллетристики, нежели делового администрирования.

Однако, помимо изложенных выше соображений, имелись и доводы иного порядка, свидетельствовавшие о совершеннейшей недостоверности версии репортёров «Libre Parole». «Дело Дрейфуса», вызвавшее в конце XIX столетия нешуточные брожения во Франции и расколовшее общество на два непримиримых лагеря — «дрейфусаров» и «анти-дрейфусаров» — к началу 1908 года утратило всякую актуальность. Напомним, что краеугольным камнем криминального сюжета, связанного с Дрейфусом, являлось обвинение его в работе на германскую военную разведку. За прошедшие с той поры более чем десяток лет антигерманские настроения во французском обществе чрезвычайно усилились, полностью оформилась Антанта, а противостояние германскому императору Вильгельму Второму стало своего рода ide-fix французской внешней политики. В этой обстановке некая «истинная правда» о «деле Дрейфуса» уже никого не интересовала и ни на что не влияла. Те, кто отправил Дрейфуса за решётку, в 1908 году уже ничем не рисковали, ведь они действовали во благо Третьей республики и спасали любимую Отчизну от тайных козней германской разведки. Даже если они ошиблись и где-то что-то сфальсифицировали — сие не делает их врагами страны и общества, поскольку ход истории показал их правоту.

По этой причине переговоры таинственных политиков с Адольфом Штайнхалем, их попытки выкупить его рукопись и последующее убийство представляются совершеннейшей бессмыслицей. Даже если бы художник и опубликовал некую рукопись с некими «разоблачениями» — сие никому ничем не грозило. Он бы даже жену не смог упечь в тюрьму, что уж говорить о неких «политических тяжеловесах».

Остаётся добавить, что газета «Libre Parole» так никогда и не опубликовала документов, якобы вывезенных доверенным лицом Адольфа Штайнхаля в Швейцарию и там заботливо сохранённых. Потому что ничего из упомянутого не существовало — ни доверенного лица, ни документов.

Следующим событием, о котором нельзя не упомянуть, стало начало допросов Маргариты Штайнхаль следователем Андрэ. Первый такой допрос был проведён 5 декабря 1908 года, последний — 13 марта 1909 года. Общее количество допросов в указанный период составило 11, что довольно много. Учитывая их большую продолжительность — а начинались они в полдень и длились 7–8 часов без перерывов — следует признать, что каждый из допросов являлся довольно тяжёлым и крайне неприятным испытанием. Следователь во время допросов курил, что для любого некурящего человека является источником раздражения и плохого самочувствия. Впоследствии Маргарита всегда называла допросы Андрэ пыткой, и использование этого слова можно считать допустимым в том смысле, что эти мероприятия заставляли испытывать сильные негативные переживания, являлись источником раздражения и доставляли эмоциональные страдания. Вместе с тем следует понимать, что порядок ведения допросов Маргариты Штайнхаль ничем не отличался от принятого в те времена во Франции и негуманность этой процедуры не была придумана специально для её мучения. Именно так французские следователи работали с женщинами-преступницами, и Маргарита на собственной шкуре испытала тяжесть руки отечественного правосудия.

Остаётся добавить, что при всех 11 допросах присутствовали адвокат Обин, секретарь и два жандарма, находившиеся у двери.

Маргарита Штайнхаль по служебной лестнице следует в кабинет следователя Андрэ на допрос. Фотоснимок сделан 5 декабря 1908 года во Дворце правосудия.

В ходе допросов следователь Андрэ изобличал ложь обвиняемой, последовательно указывая на нелогичность, недостоверность и зачастую абсурдность её утверждений. Маргарита Штайнхаль возражала аргументации следователя и делала это, разумеется, сообразно уму и собственному пониманию здравого смысла. Для того чтобы дать представление о противоборстве сторон и их аргументации, приведём несколько примеров того, как выглядело столкновение доводов следователя и обвиняемой.

Андрэ вполне здраво указывал на то, что ограбления в «доме смерти» не происходило, имела место инсценировка, призванная направить правоохранительные органы по ложному следу. Ярким доказательством того, что преступники вообще не занимались поиском денег и ценностей, служит тот факт, что много предметов, имевших немалую ценность в глазах вора, остались нетронутыми, хотя и находились на виду или в легкодоступных местах. В частности, в повседневной одежде Адольфа Штайнхаля, сложенной на стуле, на виду любого вошедшего в его спальню, остались золотые часы и кошелёк, в котором находились 80 франков. А в будуаре, якобы обысканном преступниками, осталась лежать банкнота в 50 франков. В комнате Эмили Джапи на подносе, стоявшем на прикроватной тумбочке, находились три кольца, бриллиантовая брошь, две золотые подвески с бриллиантами и две булавки с маленькими бриллиантами — преступники их проигнорировали. Проигнорировали они также и ценные вещи, принадлежавшие Марте и оставшиеся в её спальне нетронутыми.

Маргарита Штайнхаль парировала это совершенно разумное наблюдение весьма необычно. Она заявила, что из дома пропало много такого, о чём не сообщалось ранее. По её словам, пропали два конверта с деньгами, находившиеся в будуаре. В одном конверте лежали 560 франков, а в другом — 930. Деньги из последнего конверта предназначались для внесения в уставной капитал компании «Булонь керамикс». Поскольку конверт исчез, она — Маргарита Штайнхаль — не смогла выполнить данное мужем обещание по увеличению уставного капитала, что привело к ухудшению в последующем её отношений с деловыми партнёрами мужа братьями Бюиссон.

Согласитесь, неожиданное возражение… Следователь Андрэ тоже счёл услышанное крайне странным, о чём прямо и сказал. Маргариту Штайнхаль на протяжении многих месяцев расспрашивали о пропавшем в ночь на 31 мая имуществе, и она лишь в декабре вспомнила про конверты с деньгами!

Другой аргумент обвинения касался того весьма неприглядного факта, что Маргарита заявила об исчезновении кольца «нью-арт», которое в действительности находилось на вилле в Беллвью и 12 июня было передано ею ювелиру Сулою для переделки. Маргарита прокомментировала это очевидное мошенничество простодушно и даже придурковато. Она сказала, что думала, будто это кольцо 30 мая находилось на её пальце и было снято ею перед сном, поэтому когда она не нашла его на утро после трагедии, то решила, что кольцо забрали убийцы. Потом она, конечно же, разобралась в случившемся и поняла, что ошиблась, но… но решила не менять показаний, дабы не возбуждать лишних подозрений. Сам же следователь Лейде ей это и советовал!

Замечательное простодушие, не так ли? Особенно трогательно выглядит ненавязчивый «перевод стрелок» на следователя, дескать, я-то женщина честная, и это известно всем, я бы непременно рассказала об ошибке, но следователь посоветовал не менять показаний.

Ещё более интересна реакция Маргариты Штайнхаль на упоминание её ложных заявлений об исчезновении трёх колец с драгоценными камнями, которые она 12 июня передала ювелиру Сулою для переделки. Маргарита, очевидно, понимала, что сослаться на забывчивость, как в случае с кольцом «нью-арт», никак нельзя — такое объяснение будет выглядеть ну совсем уж завирально! Поэтому она предложила такую версию случившегося: по её словам, каждое из трёх колец имело по две копии, которые в начале мая были увезены в Беллвью и находились там в момент трагедии. Три оригинальных и действительно дорогих кольца похитили убийцы, а копии остались на руках несчастной вдовицы. Именно три кольца из числа шести копий и были отданы Маргаритой в переделку ювелиру Сулою.

Эти кольца предназначались в подарок дочери, но нельзя было подарить дешёвые копии, верно? Необходимо было камешки получше вставить… Вот ювелир Сулой и поработал.

В этом месте, кстати, очень уместен будет вопрос читателю на сообразительность: подумайте и скажите, сколько колец из числа трёх, переделанных ювелиром Сулоем, Маргарита действительно подарила дочери Марте? Правильный ответ — одно. То есть даже в таком маленьком чисто семейном вопросе Маргарита Штайнхаль, говоря одно, делала другое.

Также в число похищенных драгоценностей Маргарита добавила 10 уникальных жемчужин, о которых не упоминала ранее. Жемчужины эти, если верить обвиняемой, происходили из уникального ожерелья, подаренного президентом Фором. Разумеется, фамилия президента республики в ходе допроса не упоминалась, но в мемуарах Штайнхаль происхождение ожерелья расписано вполне определённо. Уникальность подаренного украшения определялась как размером жемчужин, так и длиной ожерелья, которое можно было обернуть вокруг шеи 5 раз! В общем, как говорят о подобных цацках наши украинские небратья, «дорохо-бохато»…

Украшение это по некоей [так и не названной причине] оказалось скомпрометировано, и через несколько лет Маргарита Штайнхаль якобы возвратила его человеку, то ли являвшемуся настоящим владельцем, то ли представлявшим настоящего владельца — понять этот момент из воспоминаний энергичной вдовицы совершенно невозможно. Необходимо сразу подчеркнуть, что весь сюжет, связанный с жемчужным ожерельем, прописан в мемуарах Штайнхаль предельно невнятно, нелогично и без каких-либо деталей, и проделано это не без умысла. По моему — Алексея Ракитина — мнению, в данном случае мы имеем дело с чистейшей воды выдумкой, которую Штайнхаль преподнесла таким образом, чтобы исключить любую проверку собственных слов.

Итак, Маргарита якобы вернула некоему немцу украшение, подаренное ей президентом Фором — что уже звучит совершенно недостоверно — но перед этим она разрезала нить и… забрала себе 10 самых крупных жемчужин. Логики в этом рассказе не ищите, её нет здесь по определению, что, кстати, является отличным индикатором вранья Маргариты — она лжёт всегда нелогично и бестолково. Тем не менее 10 лучших жемчужин якобы остались у неё, и в последний раз она видела их 5 мая, то есть приблизительно за четыре недели до двойного убийства. А после уже не видела…

Самые проницательные читатели без труда смогли догадаться, что фотографий уникального ожерелья у Маргариты не имелось. Зато почему-то осталась коробка из-под украшения, фотографию которой она для чего-то воспроизвела в книге своих воспоминаний. Очевидно, пустая коробка призвана убедить читателей в правдивости россказней об уникальном украшении, которое якобы было, да якобы сплыло.

Коробка якобы из-под уникального жемчужного ожерелья, подаренного Маргарите президентом Фором. Украшение это было собрано якобы из жемчужин удивительного размера, длина ожерелья была якобы такова, что им можно было обернуть шею пять раз. Впоследствии ожерелье это было распущено, и жемчужины возвращены некоему шантажисту, но 10 самых крупных и ценных жемчужин Маргарита якобы оставила себе. Их-то преступники и похитили в ночь на 31 мая 1908 года.

Частица «якобы» неоднократно употреблена автором не ради красного словца, а сугубо с прикладной целью — передать читателю тот крайний скепсис, который вызывает басня об удивительном жемчужном украшении. Его никто не видел, кроме самой Маргариты и ушедших из жизни Феликса Фора и Адольфа Штайнхаля, и даже фотографий его тоже никто не видел… А поверить в то, что такая хищная и алчная женщина, как Маргарита Штайнхаль, своими собственными руками отдала уникальное украшение какому-то там неназываемому немцу, выше моих сил, извините. Автор может представить ситуацию, когда Маргарита, защищая свои богатства, убивает выстрелом из пистолета посягнувшего на её имущество — такое вполне умещается в голове автора — но чтобы такая женщина безропотно отдала бесценный подарок президента… Нет, авторское воображение пасует перед столь фантастической сценой!

Рассказ о 10 уникальных жемчужинах, якобы похищенных у Маргариты в ночь трагедии, по-видимому, вызвал немалый скепсис следователя Андрэ. По этой причине 31 декабря 1908 года последний вызывал на допрос ювелира по фамилии Брюн (Brun). Этот человек являлся хорошим другом Адольфа Штайнхаля и на протяжении ряда лет выполнял в его интересах весьма деликатную миссию — он оценивал украшения супругов Штайнхаль и сдавал их в надёжные ломбарды от своего имени. А затем, соответственно, выкупал… Сами Штайнхали этого делать не могли, поскольку обращение в ломбард являлось красноречивым свидетельством материальных затруднений, а признаваться в таковых затруднениях при их образе жизни было никак нельзя — это грозило утратой репутации успешных буржуа.

Однако финансовая ситуация для супругов не всегда складывалась благополучно, и Адольф систематически закладывал через Брюна как свои собственные ценные вещи, так и украшения жены. Во время допроса следователь поинтересовался у Брюна, известно ли тому что-либо о наличии у Маргариты Штайнхаль жемчужного ожерелья и видел ли он его когда-либо. Брюн и ответил — ожерелья не видел, но видел жемчуг россыпью, 10 довольно крупных жемчужин. Стоимость каждой он определил приблизительно в половину унции золота [в современном ценовом эквиваленте, понятном жителю России, это приблизительно 150–160 тысяч рублей за каждую жемчужину по состоянию на середину 2025 года]. То есть жемчуг хороший, да, но не исключительный.

Когда Андрэ во время очередного допроса Маргариты Штайнхаль повторил слова Брюна о стоимости якобы уникальных жемчужин, обвиняемая лишь фыркнула и заявила, что её жемчуг не мог стоить таких жалких денег. Однако пафос её вряд ли был уместен — Брюн знал толк в том, о чём говорил во время допроса, и ему, в отличие от Маргариты Штайнхаль, не было нужды вводить следствие в заблуждение.

Во время допросов обвиняемая предприняла попытку убедить следователя Андрэ в том, что её отношения с мужем были совершенно нормальными и даже обычными, почти как у всех. Сделать этого, однако, ей не удалось — следователь представил целых ворох записок, которыми обменивались супруги. Напомним, что при возникновении необходимости обсудить что-либо желающий должен был письменно уведомить об этом «вторую половинку». Значительная часть этой необычной переписки была сохранена Реми Куйяром и предоставлена в распоряжение следствия. Очевидно, наличие на руках Андрэ записок, полных бранчливых эпитетов и плохо замаскированных издёвок, стало для Маргариты Штайнхаль неприятным сюрпризом. В конце концов ей пришлось признать, что она не любила Адольфа, не жила с ним половой жизнью практически со времени рождения Марты и не делала из этого тайны.

В своих показаниях во время допросов следователем Андрэ обвиняемая вернулась к той версии событий, которую излагала первоначально, то есть теперь она опять стала утверждать, будто вторжение в дом осуществили трое мужчин и одна женщина, на них были чёрные одеяния, в руках они держали «потайные» фонарики, дававшие узкий луч света, и прочее в том же духе. Следователь, разумеется, поинтересовался: почему же в ночь на 27 ноября Маргарита рассказала репортёрам совсем иную историю? Женщина дала обезоруживающее по своей простоте объяснение: «Это результат работы журналистов. Они довели меня до безумия». («That was the result of the work of the journalists. They led me to distraction, madness.»)

Аристид Бриан, в конце 1908 года министр юстиции, а уже через несколько месяцев — глава правительства. Человек этот начинал свою политическую карьеру как ультра-радикальный социалист и анархист, призывавший к свержению буржуазной демократии путём всеобщей стачки и революции. Бриан, кстати, явился одним из основателей газеты «Юманите» — рупора французских коммунистов в XX столетии. Насколько мы можем судить по известным сейчас материалам, Бриан испытывал личную неприязнь к Маргарите Штайнхаль, и именно благодаря этому следственный судья Андрэ получил карт-бланш для расследования двойного убийства в тупике Ронсин.

Трудно отделаться от ощущения, что следователь в иные минуты буквально издевался над выдумками Маргариты Штайнхаль, обращая её внимание на очевиднейшую чепуху, изрекаемую ею. Сейчас бы мы назвали Андрэ отличным троллем — он весьма точно и выразительно акцентировал внимание на бессмысленности и завиральности многих утверждений обвиняемой. Так, например, он очень удачно указал ей на полную неправдоподобность данного ею описания внешности бородатых преступников. Напомним, что, по уверениям обвиняемой, эти люди были одеты в чёрные одежды, похожие на те, что носят православные или иудейские священники, но не католики, поскольку сутаны католиков имеют белые воротнички. Следователь Андрэ немало поиздевался над этим рассказом — и притом обоснованно! Он совершенно справедливо указал обвиняемой на то, что она никак не могла удостовериться в наличии или отсутствии белых воротничков, находясь в тёмной комнате и будучи ослеплённой направленным в глаза светом ручных фонарей. В конце концов, грабители направляли свет ей в глаза, а не освещали самих себя!

Примечательно то, что Маргарита Штайнхаль в книге своих воспоминаний совершенно иначе описывала эти допросы. Нельзя не отметить присущий этим воспоминаниям пафос и стремление к самовосхвалению. Видно, что автор этой писанины до такой степени упивается сама собой, что не может придерживаться минимальной объективности и скромности даже в тех ситуациях, где это крайне необходимо и обусловлено самим нервом повествования. Маргарита постоянно подчёркивает то, как она нравилась окружающим, как все ею восхищались, как ей пытались подражать и всячески поддержать даже совершенно незнакомые люди. Когда она поёт — её пение всех завораживает и потрясает, когда она спотыкается в тюремном дворе — узники бросаются её поддерживать за руки, а когда она отвечает на вопросы следователя Андрэ — то это всегда убийственная отповедь, обезоруживающая тупого крючкотвора. Секретарь следователя в такие минуты ей одобрительно улыбается, жандармы во время допроса поддерживают её эскапады усмешками, а глупый следователь Андрэ в бессильной ярости выбегает в соседнюю с кабинетом комнату, чтобы собраться с мыслями. Подобным тупейшим самодовольством переполнена книга, оно сочится с каждой страницы и превращает текст — и без того малодостоверный, разбросанный и очень скучный — в настоящее испытание для нервов читателей. Неужели кто-то из вдумчивых читателей может поверить в то, что секретарь обвинителя и в самом деле будет строить глазки и улыбаться во время допроса обвиняемого в двойном убийстве? Неужели кто-то допускает мысль, будто конвоиры могли позволить себе эмоционально реагировать на то, что видят и слышат во время допроса? Во-первых, такое поведение, мягко говоря, непрофессионально, а во-вторых, эти люди стояли за спиной допрашиваемой — она не могла видеть их реакции, разумеется, если только не поворачивалась к ним лицом, что сделать, сидя на жёстком стуле, довольно проблематично.

В то самое время, пока следователь Андрэ занимался допросами обвиняемой — то есть до середины марта 1909 года — происходили и некоторые иные события, достойные сейчас упоминания.

Так, например, 6 января 1909 года полиция получила анонимное письмо, написанное от имени несуществующего человека «Артура Ревера» (Arthur Rewer), уже обращавшегося ранее с подобным посланием. Своё первое письмо он отправил ещё 2 июня 1908 года, в нём он сообщил, будто видел пятерых бородатых мужчин в чёрных одеждах, вышедших из тупика Ронсин в утренние часы 31 мая. Теперь же таинственный «Артур Ревер» делал уточнение, согласно которому по прошествии полугода более не настаивает на том, что таинственные люди в чёрном вышли именно из тупика Ронсин — они могли появиться из дома, расположенного неподалёку от тупика.

Представлялось довольно очевидным, что это писанина какого-то впечатлительного сумасшедшего, решившего поделиться с полицией соком собственного мозга по прочтении местной прессы, а потому никакого влияния на ход расследования ни июньское, ни январское послания не оказали.

А вот через полтора месяца — 16 февраля 1909 года — произошло событие намного более примечательное. В тот день военный журналист Луи-Винсент-Анхельм Грегори (Louis-Vincent-Anthelme Gregori) выдвинул обвинение в отношении Маргариты Штайнхаль, заявив, что готов доказать убийство ею президента Феликса Фора, и не этом основании требует проведения особого расследования. Следует отметить, что Луи Грегори является очень интересным историческим персонажем, мимо которого невозможно пройти без того, чтобы не сказать несколько слов. Родившийся в октябре 1842 года, Грегори состоялся как журналист ещё во времена последней французской империи, и Наполеон III высоко ценил его писания по военной тематике. Помимо журналистской работы, Луи пытался состояться и как настоящий литератор, для чего написал несколько драматургических произведений, которые даже ставились в театрах, правда, без особенного успеха. Луи Грегори участвовал в нескольких журналистских проектах, пытался издавать журналы, но настоящую славу приобрёл отнюдь не на литературном поприще.

4 июня 1908 года во время торжественного переноса праха Эмиля Золя в парижский Пантеон Луи Грегори совершил покушение на убийство Альфреда Дрейфуса, того самого бывшего офицера французского Генерального штаба, которого четырнадцатью годами ранее контрразведка обвинила в шпионаже в пользу Германии. К лету 1908 года Дрейфус уже был полностью оправдан, получил звание майора и присутствовал на упомянутой церемонии в качестве почётного гостя. Грегори дважды выстрелил в Дрейфуса из 8-миллиметрового револьвера и ранил его в плечо и предплечье. Журналист был тут же схвачен и впоследствии отдан под суд. Судили его отнюдь не за покушение на убийство, как, быть может, кто-то подумал, а за нарушение общественного порядка, нападение и побои, стрельба же из револьвера была объявлена всего лишь символическим актом.

Понятно, что при таком отношении стороны обвинения ничего серьёзного военному журналисту не грозило. 11 сентября 1908 года он был вчистую оправдан судом и вышел на свободу не только прославившимся на всю Францию, но и весьма разбогатевшим. Сторонники Грегори во время его заключения под стражей устроили сбор средств, которые и передали ему после освобождения.

Вверху: Луи-Винсент-Анхельм Грегори летом 1908 года. Эта фотография распространялась по всей Франции как почтовая открытка. Внизу: Грегори в окружении сотрудников контрразведки после теракта 4 июня 1908 года. Журналиста узнать очень легко — он единственный человек на этом снимке без головного убора. Также на этой фотографии можно видеть начальника контрразведки Целестина Хениона (Celestin Hennion) — он второй справа в чёрном цилиндре.

И вот теперь прославленный 66-летний террорист с претензией на культурное влияние и политический вес совершенно неожиданно возник с весьма скандальным требованием возбудить расследование убийства 10-летней давности. Скрытый мотив этого поступка состоял в том, что в феврале 1909 года истекал срок исковой давности по делам, связанным с убийством, поэтому Луи Грегори, выражаясь метафорически, запрыгивал в последний вагон уходящего поезда. С этой точки зрения резон в его энергичном требовании имелся. Казус, однако, заключался в том, что в своём страстном требовании справедливости и воздаяния Луи фактически открыл «дружественный огонь». Ведь если считать, что Феликса Фора руками Маргариты Штайнхаль убили противники Дрейфуса, то к числу таковых принадлежал и Луи Грегори. Последний являлся как врагом Дрейфуса, в которого даже стрелял, так и президента Фора!

Не могло быть сомнений в том, что действия Грегори диктовались узко корыстным расчётом, а вопрос воздаяния убийцам, даже если таковые и в самом деле существовали, журналиста не интересовал вообще.

Это прекрасно понимал магистратский судья Альбанель (Albanel), в чьи руки попало исковое заявление Грегори. На рассмотрение щекотливого вопроса у него ушло менее суток. Уже утром 17 февраля судья заявил, что отклонил иск Грегори. Последний тут же заверил общественность, что оспорит решение судьи. Он и впрямь подал кассацию в суд высшей инстанции, которая также была отклонена.

Подобный исход следует признать предсказуемым. Политическому истэблишменту Третьей республики независимо от партийной принадлежности танцы с бубном вокруг смерти президента Фора явно надоели, и никто не хотел извлекать на свет старую историю, чреватую самыми неожиданными для всех её современников поворотами.

Разумеется, следователь Андрэ не мог пройти мимо хищения реквизита из «Еврейского театра» в конце мая 1908 года. Об этой истории в своём месте уже рассказывалось. Она была важна в силу того, что защита Маргариты Штайнхаль на предстоящем судебном процессе могла использовать пропажу чёрных балахонов из корзин с актёрской одеждой для обоснования того, что именно в этих украденных облачениях таинственные грабители и заявились в «дом смерти» в ночь на 31 мая. С интервалом в несколько дней — 25 февраля и 2 марта 1909 года — следователь допросил работников «Еврейского театра» Ригеля (Riegel) и Сумара (Sumart). Ранее эти лица не допрашивались. Допрошенные дали практически идентичные показания, согласно которым из коридора «Еврейского театра», в котором стояли корзины с реквизитом, пропали два чёрных платья и ни одной шляпы.

На основании услышанного следователь посчитал, что указанное хищение не имеет ни малейшего отношения к трагедии в переулке Ронсин и пропавшие в театре вещи не использовались при совершении двойного убийства. То, что два преступления были разделены небольшим интервалом времени — менее суток — есть не что иное, как тривиальное совпадение. А совпадения, как хорошо известно, случаются…

8 марта 1909 года Маргарита Штайнхаль вручила следователю особый юридический документ, именовавшийся «требованием временной свободы» или «требованием свободы до суда». Это был французский аналог англо-американского «habeas corpus», особой правовой нормы, призванной ограждать граждан от произвола полицейской власти. Французское процессуальное законодательство предоставляло обвиняемому право требовать освобождения до суда в том случае, если сторона обвинения не сможет доказать необходимость пребывания обвиняемого под стражей. Доказывать такую необходимость следователю надлежало перед особым процессуальным судьёй, незнакомым с ходом дела, как правило, это был обычный дежурный судья территориального судебного присутствия.

Андрэ без особых затруднений доказал необходимость содержания обвиняемой под стражей, и требование Маргариты было отклонено. Решение следовало признать ожидаемым, ни один судья во Франции не отпустил бы эту женщину на свободу, учитывая тот ажиотажный интерес, что вызывало двойное убийство в тупике Ронсин, и тяжесть выдвинутых против Маргариты обвинений.

11 марта следователь Андрэ допросил Реми Куйяра. Последний сообщил, что утром 31 мая 1908 года Маргарита Штайнхаль лишь имитировала прострацию, а в действительности сохраняла полное самообладание. Куйяр явился свидетелем того, как оставшись на несколько минут без общества полицейских, Маргарита, якобы шокированная и не управлявшая собой, бодро вскочила с кровати и бросилась к телефону. Она сделала непродолжительный телефонный звонок, после чего вернулась обратно в кровать и продолжила симулировать нервное расстройство.

Показания Куйяра были точны. Следователь знал, что Маргарита Штайнхаль действительно разговаривала по телефону утром 31 мая через несколько часов после того, как стало известно о преступлении. Её собеседником являлся Морис Бордерель, о чём последний и рассказал ещё в последний день ноября предыдущего года. Показания камердинера были важны в качестве прекрасной иллюстрации лживости обвиняемой и её попыток предстать жертвой, каковой в действительности она не являлась. И попытки такого рода предпринимались ею с первых часов расследования! Куйяр должен был стать одним из самых ценных свидетелей обвинения, и Маргарита Штайнхаль, оклеветав этого человека и отправив его на неделю в тюрьму, допустила бо-о-о-ольшую ошибку.

Последний — 11-ый по счёту — допрос Маргариты Штайнхаль следователем Андрэ был проведён 13 марта 1909 года. В ходе него следователь допустил несколько ироничных комментариев, призванных продемонстрировать обвиняемой очевидную надуманность той версии событий, которую Маргарита пыталась отстаивать. Процитируем слова Андрэ — они намного интереснее тех глупостей, что раз за разом повторяла Штайнхаль: «Ваша история о четырёх персонажах в чёрных мантиях сохраняет всю романтическую неправдоподобность и невероятность, что лишь подчёркивается фантастическим замыслом преступников маскировать одежду, но не лица, рискуя запутаться в складках одежды при проведении самых тонких криминальных манипуляций» («Your story of the four personages in the black gowns retains all its romantic unlikeliness and incredibility emphasised by the fantastic idea of criminals, who, in their inexplicable plan to mask their clothes and not their faces, decided to entangle themselves, when carrying out the most delicate criminal operations, in the pampering folds of gowns»)

И ещё одна маленькая цитата, прекрасно иллюстрирующая логику обвинителя: «Различные причины заставляют исключить версию об убийцах, пришедших ограбить, и позволяют обоснованно полагать, что преступление было „бытовым“. Поскольку вы пережили преступление при весьма необычных обстоятельствах и в отношении всех деталей, связанных с преступлением, вы лживо и противоречиво сообщали о „невероятных стечениях обстоятельств“, и ввиду того, что у вас существовала личная заинтересованность в преступлении, постепенно стало очевидным, что вы принимали непосредственное участие в преступлении.» («The various reasons which lead one to eliminate the version of assassins who came to rob constitute as many reasons to believe that the crime was a ’domestic’ one. And since you have survived the crime in very peculiar circumstances; since, concerning all the details connected with the crime, you have accumulated ’unlikelihoods’, contradictions and lies; since you had a personal interest in the crime, the revelation has gradually been made evident that you took a direct part in the crime.»)

Что и говорить, Андрэ прекрасно передал главные особенности двойного убийства в «доме смерти», хорошо понятные всякому непредвзятому лицу, однако красноречие обвинителя не устраняло главную проблему следствия — отсутствие прямых улик, доказывающих вину Маргариты Штайнхаль, и её собственного признания вины.

В середине мая 1909 года на ярмарке в Версале был пойман с поличным 27-летний вор Эммануэль Аллер (Emmanuel Allaire). Это был опытный преступник, ранее уже дважды попадавший за решётку, специализацией которого являлись кражи со взломом. В одном из анонимных писем, полученных следователем Лейде летом минувшего года, этого человека называли виновным в двойном убийстве в тупике Ронсин. Тогда детективы Хамара отыскать Аллера не смогли, и вот по прошествии почти что десяти месяцев он совершенно неожиданно угодил в руки полиции. Ему были заданы вопросы об убийстве Эмили Джапи и Адольфа Штайнхаля, и вор заметно испугался. Он настаивал на том, что не причастен к трагедии в тупике Ронсин, однако сообщил, что его дружок по фамилии Тардивель (Angello Tardivel) хорошо осведомлён об этой истории и с удовольствием её обсуждает со всяким, кто готов его слушать. Аллер добавил, что Анжело Тарвидель следит за всеми новостями на эту тему и для этого регулярно покупает газеты. Но это было ещё не всё! По словам Аллера, у Тардивеля была молодая рыжеволосая подружка, которую звали Батифолье (Batifolier).

Хотя Хамар не верил в россказни Маргариты Штайнхаль о грабителях в рясах и рыжеволосой женщине в чёрной накидке, тем не менее рассказ Аллера показался начальнику уголовной полиции заслуживающим внимания. Батифолье и Тардивель были разысканы, тщательнейшим образом допрошены, и их ответы надлежащим образом проверены.

Интрига раскрылась довольно быстро, буквально за 3–4 дня. Прежде всего, оказалось, что Аллер является тяжёлым эпилептиком, страдает расстройством памяти, многое забывает, а то, что запоминает, сохраняется в его голове в сильно искажённом виде. С Тардивелем дела обстояли ещё хуже — тот был настоящим сумасшедшим без всяких оговорок и нёс чудовищную околесицу, формально оставаясь в сознании и даже как будто спокойным. Друзья, если их можно так назвать, познакомились в сумасшедшем доме в городе Ренн в конце 1907 года. Попали они туда одновременно, а вот вышли в разное время и пути их на этом, вроде бы, разошлись.

Однако они случайно встретились 5 июля 1908 года, и вот тогда-то Анжело Тордивель и рассказал Эммануэлю Аллеру о двойному убийстве в тупике Ронсин.

Батифолье, знакомая с Тардивелем почти три года, сообщила на допросе, что тот действительно имел привычку признаваться в том, будто это двойное убийство является делом его рук, однако каждая новая версия рассказа отличалась от предыдущей. Иначе говоря, этот сумасшедший придумывал кровавые истории для того, чтобы добиться уважения окружающих и доказать всем, насколько опасным преступником от является. То, что Аллер поверил всему, что услышал из уст товарища, вовсе не значило, что Тардивель действительно делал что-то из того, о чём рассказывал.

Полицейская проверка подтвердила справедливость слов Батифолье. Многие детали в россказнях Анжело Тардивеля не соответствовали истине. Так, например, он важно сообщал, будто усыпил женщин в доме куском ваты, пропитанной хлороформом, однако убийца хлороформом не пользовался. Говоря об орудии, использованном для удушения Адольфа Штайнхаля, Тардивель сообщал, будто это была кожаная подпруга от лошадиной упряжи, что также истине не соответствовало. Имелись и иные несоответствия, убеждавшие в том, что воспоминания Тардивеля выдуманы чуть менее, чем полностью. Наконец, самая важная часть полицейской проверки заключалась в том, что детективы доподлинно установили — в конце мая 1908 года Анжело был болен и не вставал с постели, он при всём своём желании не смог бы совершить то преступление, о котором столь живописно и даже убедительно поведал Эммануэлю Аллеру.

Следующий этап расследования, безусловно, заслуживающий того, чтобы сейчас его упомянуть, оказался связан с Эммануэлем Тестю, графом де Балинкуром (Emmanuel Testu, Count de Balincourt), человеком, по-видимому, интересным, но в сугубо негативном смысле. Родившийся в августе 1873 года Балинкур бракосочетался в декабре 1901 года с девушкой из старинной дворянской семьи де Броссар (de Brossard), но к семейной жизни быстро охладел и развёлся в январе 1907 года. Насколько мы сейчас можем судить, Эммануэль де Балинкур являлся охотником за приданым и рассчитывал выгодным браком поправить своё материальное положение. Но не срослось…

На определённом этапе своей жизни граф сошёлся с Маргаритой Штайнхаль и стал завсегдатаем её «салона». Следует иметь в виду, что Маргарита являлась женщиной неблагородного происхождения, из числа тех, кого французы называют «парвеню» (parvenu) — безродный выскочка, человек, сделавший состояние на пороке или благодаря циничному расчёту, но так и не заслужившим хорошей репутации. Маргарита мечтала блистать, жить открытым домом, держать свой салон, устраивать балы и приёмы, но все её потуги выглядели жалкой копией настоящего дворянского гнезда. В силу своего незнатного происхождения эта женщина не имела шанса стать светской дамой, она довольствовалась тем, что в начале XX столетия современники обтекаемо именовали «полусветом». Но именно в силу этой причины Маргарита чрезвычайно ценила светские связи и знакомства с людьми не просто богатыми, но знатными.

В общем, де Балинкур в силу наличия графского титула превратился в звезду «салона» Штайнхаль и долгое время оставался всегда желанным гостем в доме № 6. Не совсем ясно, стал ли граф любовником Маргариты — строго говоря, для настоящего повествования сие совершенно неважно. Важно то, что уважаемый граф водил очень опасные знакомства и тем привлёк к себе внимание правоохранительных органов.

Граф Эммануэль де Балинкур. Этого человека Маргарита Штайнхаль попыталась назначить ещё одним — третьим по счёту — виновником трагедии в доме № 6 в тупике Ронсин. До этого Маргарита дважды уже пыталась пройти этим путём, обвиняя Реми Куйяпа и Александра Вольфа, но в середине 1909 года пришла очередь графа.

Расставшись с супругой и выждав более полугода, граф надумал обворовать дом бабки бывшей жены. В этом месте следует пояснить, что во время своей семейной жизни Эммануэль несколько раз подолгу жил в её доме № 23 по Рю-де Оранжери (Rue de l’Orangerie) в Версале. Этот 3-этажный особняк находился на удалении буквально 200 метров от всемирно известного дворцового комплекса и сам по себе стоил целое состояние. Впрочем, графа интересовал не дом как таковой, а сейф бабули в кабинете на втором этаже, в котором хранились как наличные деньги, так и всевозможные семейные реликвии и драгоценности.

Предприимчивый граф не мог лично проникнуть в дом и вскрыть сейф, но он вполне разумно решил поручить эту деликатную работу специально обученным людям. Помимо очень важной роли наводчика, Эммануэль принял на себя обязанности по реализации ценностей, поскольку понятно было, что к обычному скупщику краденого их отнести нельзя. Ну, в самом деле, как это будет выглядеть, если в ломбард явится какое-то шмыгало с внешностью сутенёра и предложит полдюжины орденов XVII — XVIII веков, а на вопрос о происхождении этого богатства ответит, что нашёл эти бронзулетки на полу в трамвае? Согласитесь, неубедительно… Поэтому вопрос реализации ценностей представлял собой отдельную проблему, ничуть не менее важную, нежели сама добыча этих ценностей. Эммануэль считал, что сможет решить эту задачу благодаря своему имени и связям, в том числе международным. В принципе, бизнес-идея графа выглядела очень заманчивой, а сам план де Балинкурта нельзя не признать хорошо продуманным.

Осенью 1907 года граф стал собирать собственную банду и начал с того, что привлёк к делу некоего Баптистина (Baptistin), довольно странного 30-летнего мужчину, на пару с которым снимал квартиру после развода. Баптистин не имел судимостей, но был известен уголовной полиции как человек с определённой репутацией в уголовном мире. О нём говорили как об убийце и в целом очень опасном парне, хотя следует повторить ещё раз, перед Законом он был формально чист.

Баптистин впечатлился комбинационным мышлением соседа по квартире и стал аккуратно подбирать людей для выполнения заманчивой миссии. Для начала он привлёк некоего Монсте де Фонпейрина (Monstet de Fonpeyrine), человека благородных кровей, родившегося на Кубе в обедневшей семье французских дворян. Мы вряд ли сильно ошибёмся, назвав его человеком совершенно опустившимся и лишившимся всего, кроме своего дворянского имени. Формально этот молодой мужчина — а ему как раз исполнилось 30 лет — зарабатывал фокусами в цирке. Пакетом к этой изумительной профессии шли навыки карточного шулера и вора-карманника. Также он работал на высоте, без страховки влезал на балконы самых высоких зданий и, вообще, умел всякое. Монсте де Фонпейрин должен был, по замыслу Баптистина, обеспечить проникновение в дом преступной группы.

Поскольку серьёзной проблемой являлся сейф, нужен был мастер соответствующей специализации с инструментом. В начале XX столетия металлургия очень сильно отставала от современной и изготовление инструмента для сверления и резки металла являлось фундаментальной проблемой для воров того времени. Опытные воры-«медвежатники», специализировавшиеся на вскрытии сейфов, сами изготавливали необходимый им жаропрочный инструмент высокой твёрдости — закаливали и цементировали свёрла, фрезы, ножницы по металлу. Мощных аккумуляторов тогда не существовало, поэтому «медвежатник» нёс с собой не только 2-пудовую сумку с инструментом, но и катушку кабеля для подключения к сети длиной эдак метров 50… Впрочем, такой длины в большом доме могло не хватить, а потому чем длиннее был кабель, тем было лучше для воровского дела.

Баптистин привлёк в создаваемую банду опытного уголовника Мариуса Ланго (Marius Langon) — строго говоря, это был самый опытный преступник в составе группы. Ланго был пять раз судим, наибольший срок его пребывания в тюрьме составил пять лет. Криминальному сообществу он был известен под «погонялом» «Цыган», его уголовной специализацией являлось вскрытие сейфов, в России таких преступников называли «медвежатниками». Это был опытный негодяй без каких-либо оговорок.

Далее Баптистин взял в группу профессионального грабителей Пьера Дельпита (Delpit) и Гюстава Фонтейна (Gustave Fontaine). Они должны были стать «мускулами» группы. «Медвежатник» Ланго не должен был с кем-то бороться, кого-то побеждать и прокладывать через баррикады путь к сейфу — он должен был спокойно подойти, вскрыть замки и уйти, а всё, что было до и после этого, не должно было его касаться.

Так работало преступное разделение труда.

Итак, к концу ноября 1907 года преступная группа сложилась и общий замысел предстоящего хищения в общих чертах был составлен и обсуждён. Но тут произошло непредвиденное — 23 ноября Монсте де Фонпейрин был задержан в парижской гостинице при попытке хищения. Сейчас мы не можем сказать, велась ли за ним слежка ранее или же задержание явилось следствием неудачного для преступника стечения обстоятельств, но это даже и не очень важно для настоящего повествования. Самый ловкий преступник с отменной цирковой подготовкой выпал из преступной группы не по собственной воле. Вот тут бы графу де Балинкуру и остановиться, заподозрить подвох и отложить задуманное на годик-другой.

Но нет! Графу нужны были деньги, и потому арест товарища никак на планах преступной группы не отразился.

Сразу внесём ясность — после ареста де Фонпейрина за злоумышленниками было установлено скрытое наблюдение, которое велось сотрудниками Департамента расследований Министерства внутренних дел. Это нам известно из справки, предоставленной следователю Андрэ директором Департамента расследований Сибилем (Sebille). Скорее всего, информацию о готовящемся преступлении полицейским сообщил Монсте де Фонпейрин — у него имелся прямой резон предать товарищей, дабы скостить пару-тройку годков неминуемого тюремного срока.

Полицейские хорошо представляли, с кем имеют дело, и действовали очень аккуратно, во всяком случае никто из бывалых преступников слежку не обнаружил и ничего не заподозрил. Так продолжалось вплоть до вечера 7 декабря 1907 года, когда Гюстав Фонтейн на автомобиле приехал в Версаль и открыл отмычками входную дверь в доме мадам де Броссар. Полицейские бросились к нему, чтобы осуществить задержание, но Фонтейн сдаваться в руки Правосудия не пожелал и пустился наутёк. Он вошёл в дом, затворил на засов входную дверь и побежал наверх — в отличие от преследовавших его детективов, он знал планировку здания и имел представление о том, каким образом его можно покинуть. Полицейские с небольшой задержкой проникли в дом, возникла суета и паника, бедная хозяйка дома, должно быть, немало поразилась отчаянной беготне импозантных молодых мужчин по лестницам и этажам, у некоторых из них в руках были даже револьверы!

Фонтейн, пользуясь некоторой форой, сумел оторваться от преследования и покинул Версаль, не возвратившись к автомашине, оставленной на некотором удалении от дома мадам де Броссар.

В общем, люди Сибиля сорвали хищение, однако произвести задержание с поличным не смогли. Что ж, бывает и хуже, но реже…

Самое смешное заключается в том, что злоумышленники так и не связали провал декабрьской попытки ограбления с полицейской слежкой. Члены группы продолжали периодически встречаться и обсуждать различные варианты обогащения — теперь они рассматривали в качестве возможного объекта посягательства не только дом де Броссар, но и иные адреса. Слежка за членами группы осуществлялась не только силами наружного наблюдения, но и по месту проживания злоумышленников, а также в местах их сборов. В справке Сибиля упомянуты два ресторанчика, где группа собиралась в полном составе. Оперативное мастерство французских детективов заслуживает быть отмеченным — они умудрялись без провалов вести слежку в эпоху почти полного отсутствия технических средств, способных облегчить решение стоявшей перед ними задачи.

В начале мая 1908 года сотрудники «наружки» зафиксировали посещение графом де Балинкуром дома супругов Штайнхаль. Сообщение об этом попало в справку Сибиля.

Когда стало известно о двойном убийстве в тупике Ронсин, сотрудники «Сюрте» стали собирать сведения о лицах, посещавших этот дом [что представляется совершенно логичным]. И вот тогда-то они узнали от своих коллег из Департамента расследований МВД о том, что де Балинкур на протяжении длительного времени — более полугода — являлся объектом их оперативной разработки. Благодаря тому, что за графом и его малопочтенными друзьями осуществлялась слежка, детективы убедились в их полной непричастности в трагедии в тупике Ронсин.

Однако летом 1909 года адвокат Обин, знакомясь с материалами расследования, узнал о том, что один из посетителей дома Штайнхалей имел связи с преступным миром, и это открытие, разумеется, вдохновило как самого Обина, так и его подзащитную на генерацию очередной версии. Теперь Маргарита Штайнхаль заявила о том, что не сомневается в организации нападения на её дом Эммануэлем де Балинкуром.

Дважды эта женщина не сомневалась в виновности иных лиц — Реми Куйяра и Александра Вольфа — о чём заявляла даже во время очных ставок. И вот теперь она не сомневалась в третий раз! В этой связи остаётся посожалеть о том, что информация о слежке Департамента расследований за графом и его приятелями-уголовниками попалась на глаза Обину и Маргарите Штайнхаль. Современная следственная практика организована таким образом, что все оперативные материалы по определению оказываются вне следственного дела и их не видит никто из работников других ведомств — ни судья, ни обвинитель, ни тем более адвокат обвиняемого и сам обвиняемый [который, вообще-то, по уголовно-процессуальному закону должен ознакомиться с материалами следствия в полном объёме]. В принципе, аналогичные меры сокрытия оперативных приёмов сбора информации и источников этой самой информации должны были действовать и во Франции в начале XX столетия, однако… система дала сбой. Возможно, это произошло из-за огромной величины следственного производства, составлявшего 16 тысяч листов [это порядка 40 стандартных томов].

В общем, история графа де Балинкура и его шайки до такой степени понравилась Маргарите Штайнхаль, что та, начиная с лета 1909 года при любой возможности рассказывала о том, будто правоохранительные органы знают истинного убийцу её мужа и матери — это, разумеется, граф! — но ломают комедию и обвиняют её, несчастную вдову, сводя некие старые счёты. Подобная версия событий не имеет ничего общего с действительным положением дел — никто с Маргаритой Штайнхаль счёты сводить не намеревался, и граф де Балинкур остался за бортом расследования лишь по причине своей абсолютной непричастности к трагедии в «доме смерти». И известно это стало как раз благодаря осуществлявшейся слежке.

Что последовало далее?

18 июня 1909 года коллегия из пяти судей парижской Судебной палаты, рассмотрев представленный следователем Андрэ отчёт о действиях Маргариты Штайнхаль в период следствия, постановила, что её ложное сообщение о хищении четырёх перстней и их последующая отдача ювелиру Сувою для переделки образуют состав самостоятельного преступления («мошенничество»). Это преступление должно стать предметом судебного разбирательства после рассмотрения по существу обвинения в двойном убийстве.

На самом деле подобная квалификация может быть поставлена под сомнение, поскольку обвинение в мошенничестве (обмане доверия) предполагает наличие потерпевшего, а назвать такового в случае с ложным заявлении о хищении колец не так-то просто. Здесь, скорее, подошло бы обвинение в противодействии Правосудию, поскольку Маргарита Штайнхаль пыталась не украсть украшения, а ввести в заблуждение органы следствия, но спорить о юридических тонкостях сейчас, наверное, нет особого смысла. В те дни Маргарите следовало ломать голову над куда более серьёзными вопросами — ей неиллюзорно грозило путешествие на гильотину, и на фоне этой угрозы возможное в будущем обвинение в мошенничестве едва ли представлялось сколько-нибудь серьёзным.

Примерно тогда же — речь идёт о середине лета — до Маргариты наконец-то в полной мере дошло то, насколько же опасна ситуация, в которой она оказалась по причине собственного неразумного поведения в конце ноября минувшего года. 8 июля защитник Обин приехал в «Сен-Лазар» для того, чтобы сообщить ей о том, что суд отклонил заявленное им прошение об освобождении Маргариты до суда под залог. Эта новость вызвала совершенно безудержную вспышку ярости энергичной вдовы — Штайнхаль принялась буквально визжать, обвиняя адвоката в собственных же ошибках. Она заявила, что напрасно слушала его советы, никакой помощи от него не видела и, вообще, Обин «продался правительству». Примечательно то, что Маргарита сама же создала проблему, ложно обвинив в совершении преступления сначала Куйяра, а затем Вольфа, но теперь винила во всём бедолагу адвоката, решившегося защищать её. Воистину, наш Игнат не бывает виноват…

Эта брань могла привести к разрыву с Обином, последний имел полное моральное право после подобных обвинений и оскорблений прекратить сотрудничество с подзащитной, но к чести адвоката следует отметить его немалую сдержанность. По-видимому, здравый смысл и опыт подсказывали ему, что защита Штайнхаль в ходе сенсационного процесса сможет его прославить, тем более что вероятность благоприятного исхода суда была отнюдь не нулевой. Обвинение не располагало прямыми доказательствами вины его подзащитной, а без таковых добиться осуждения Маргариты будет очень непросто даже очень сильному обвинителю. Поэтому отказ от защиты сейчас, когда следствие практически окончено и дело вот-вот направится в суд, представлялся шагом крайне неумным и непрофессиональным.

Адвокат скрепя сердце как можно спокойнее объяснил подзащитной состояние её дела и призвал быть благоразумной. Его спокойствие и здравомыслие подействовали на Маргариту, та понемногу взяла себя в руки и в конце беседы даже извинилась перед Обином за собственную истерику — для женщины подобного склада это прямо-таки запредельный уровень смирения и почтительности!

Адвокат Обин по своему основному роду деятельности являлся нотариусом, однако он имел право осуществлять защиту по уголовным делам.

Однако её поведение обманывать не должно — Маргарита Штайнхаль в те дни и недели явно пребывала не в своей тарелке. Ей было отчего беспокоиться, поскольку впервые в её жизни над нею нависла серьёзная опасность. В своих мемуарах она пишет, что в июле серьёзно заболела и более трёх недель находилась между жизнью и смертью. Нет, эта болезнь не была инфекционной или заразной, перед нами очередная истерическая по своей природе немочь из числа тех, на которые Штайнхаль периодически жаловалась и всякий раз грозилась умереть. Правда, здорова она была как лошадь и в конечном итоге пережила почти всех, поименованных в этом очерке людей, даже собственную дочь. Железного здоровья была дамочка — у неё этого не отнять!

В июле обвинительное заключение и материалы следствия были переданы из прокуратуры в Судебную палату для подготовки и проведения судебного процесса. На процесс был назначен судья де Валле (de Valles), известный юрист, виконт, происходивший из старинного рода д'Озье. Семья эта была известна тем, что на протяжении нескольких поколений её члены становились признанными специалистами по генеалогии и подготовили ряд крупных исследований родословных многих дворянских домов. Дед судьи — Шарль д'Озье — являлся последним крупным специалистом такого рода. Помимо генеалогии, мужчины из этой семьи демонстрировали склонность и к иным интересам, в частности, в роду д'Озье имелись археологи, а один из далёких предков судьи в начале XVII столетия основал первую во Франции газету. Сам виконт де Валле вполне состоялся на ниве государственной службы и к описываемому моменту времени уже удостоился высшей награды Французской республики — ордена «Почётного легиона».

Судья виконт де Валле.

В общем, это был крупный юрист, уважаемый член общества из числа тех лиц, кого с полным правом можно было отнести к старой французской знати.

Появление судьи для встречи с подсудимой следовало признать шагом довольно необычным — традиции подобных встреч во Франции тех лет не существовало. По-видимому, виконту было любопытно посмотреть на известную всей Франции любовницу президента Фора. Следует сделать особый акцент на том, что прежде Маргарита Штайнхаль не встречалась с де Валле — эта деталь весьма выпукло подчёркивает тот факт, что дамочка не имела доступа в высший французский свет и лица благородного происхождения не только не водили с нею дружбу, но и в контакт с нею старались не вступать.

Разговор судьи и будущей подсудимой проходил в кабинете директора тюрьмы и в присутствии последнего. Беседа эта носила самый общий характер — судья заявил, что дело представляется ему сложным, но заверил, что Маргарита может не сомневаться в его абсолютной объективности и намерении добиться торжества Закона. Также судья высоко отозвался о деловых качествах адвоката Обина и выразил уверенность в том, что последний сумеет наилучшим образом защитить интересы Штайнхаль. После этих весьма расплывчатых замечаний виконт сообщил, что предметом рассмотрения в суде наверняка станут обстоятельства детства и юности Маргариты Штайнхаль, а также парижского периода её жизни — это совершенно нормальная юридическая практика, и подсудимая не должна этому противиться, мол-де, в её же интересах полностью прояснить все аспекты собственной жизни.

Судя по мемуарам Штайнхаль, та даже не поняла цель приезда судьи, поскольку тот говорил немного и выражался самыми общими фразами. По моему — Алексея Ракитина — мнению, де Валле приехал в тюрьму для того, чтобы присмотреться к необычной подсудимой и понять, чего же именно от неё можно ожидать. Можно не сомневаться в осведомлённости судьи о специфике поведения этой, мягко говоря, не очень умной женщины, склонной к экспрессии, демагогии и лжи, и своим предварительным знакомством виконт де Валле намеревался подготовить себя к будущим контактам с Маргаритой.

В своём месте мы увидим, насколько судье это удалось.

Обвинителем на процесс был назначен Поль Адольф Труа-Риолле (Paul Adolphe Trouard-Riolle), 52-летний амбициозный юрист из провинции, пытавшийся сделать карьеру в Париже. Поль являлся сыном Огюста Труа-Риолле (Auguste Trouard-Riolle), адвоката из Руана, ставшего затем гражданским судьёй в том же городе, а после этого подавшегося в большую политику и на протяжении последних 10 лет своей жизни [он умер в 1889 году] заседавшего в республиканском парламенте. Сам Поль Адольф, получивший юридическое образование, некоторое время являлся мэром небольшого городка Ото-сюр-мер (Hautot-sur-Mer) на севере Франции, затем он отказался от политической карьеры и перебрался в Париж, где поступил на государственную службу.

Достойна упоминания следующая деталь: Поль Труа-Риолле, не имевший ни дворянской родословной, ни сколько-нибудь хороших связей в Париже, по приезду в столицу обратился за протекцией к Маргарите Штайнхаль. И та не отказала! Она вообще очень любила «устраивать» чужие дела, помогать в решении чужих проблем самого разного свойства и получать за это благодарность по принципу «рука руку моет». Поль Труа-Риолле вместе с женой не раз был принят в доме Штайнхаль и вообще мог бы считаться другом Маргариты по формальным признакам, но его участие в судебном процессе на всю оставшуюся жизнь расстроило эти отношения. Примечательно то, что обвинитель мог отказаться от ведения дела в суде, указав на довольно очевидный конфликт интересов, но не сделал этого. Судя по всему, Труа-Риолле увидел в предстоящем процессе замечательную возможность для карьерного рывка. Ну, в самом деле, история скандальная, многие работники минюста отказываются от ведения дела в суде, а он возьмётся — и добьётся осуждения обвиняемой! И все увидят, насколько компетентен и силён в своём деле Поль Адольф Труа-Риолле…

Поль Труа-Риолле, главный обвинитель на процессе Маргариты Штайнхаль. Фотография слева передаёт истинный облик этого человека в 1909 году, в возрасте 52 лет. Справа — шарж, выполненный собственноручно Маргаритой Штайнхаль во время суда. Рисунок не только выдаёт крайнюю предвзятость автора, взявшего в руки карандаш, но и имеет весьма малое сходство с оригиналом. Как можно видеть по фотографии, обвинитель являлся мужчиной вполне благообразной внешности и даже степенным, Маргарита же изобразила его толстяком, лишённым переносицы и с аномально сдвинутым назад подбородком. Вне всякого сомнения, она была очень зла на этого человека и выместила свою бессильную злобу таким вот опосредованным способом.

Во время подготовки к судебному процессу выяснилось, что материалы уголовного дела могут быть в полном объёме переданы Маргарите Штайнхаль для ознакомления и подготовки к суду, однако не в оригинале, а в копии. Министерство юстиции разрешало обвиняемой скопировать без купюр все 16 тысяч листов следственного производства и оставить копию у себя, но… за копирование надлежало заплатить. Сумма была названа весьма значительная — 1800 франков. Адвокат Обин настоятельно советовал воспользоваться возможностью снять копии со всех без исключения документов — это очень помогло бы защите — но Маргарита, узнав о том, что ей необходимо платить, пришла в неописуемое бешенство.

Она вновь стала орать, что правительство организовало против неё заговор, её хотят разорить, мздоимцы требуют взяток и, вообще, никогда такого не бывало, чтобы с обвиняемого брали деньги за ознакомление с материалами расследования, по которому тот привлечён. Это, конечно же, было лукавство чистой воды — деньги сейчас брали не за ознакомление с материалами следствия, а за их копирование, что, согласитесь, совсем не одно и то же. Ознакомление действительно было бесплатным, для этого Маргариту Штайнхаль запустили бы в специальную камеру и выложили бы перед ней на стол все 48 томов следственного производства — читайте! И даже бумагу, возможно, предоставили бы бесплатно, и чернила… Вот только ознакомление это закончилось бы через 20 минут, когда Маргарита, прочитав пять листов, стала бы зевать и заявила, что у неё была бессонная ночь и она вообще ничего не понимает из того, что читает.

Возможность полностью скопировать всё следственное производство являлось большой привилегией, которая предоставлялась далеко не всем обвиняемым, и адвокат Обин это прекрасно понимал. И он точно так же понимал, что без копирования невозможно будет изучить следственный материал путём обычного прочтения, что называется «на глазок». Маргарита не хотела платить за собственное освобождение 1800 франков, однако эта выплата представлялась Обину совершенно необходимой.

Адвокат бросился к дочери Маргариты — Марте Штайнхаль — и принялся убеждать её в необходимости воспользоваться замечательной возможностью получить в своё распоряжение все материалы полиции и прокуратуры. Дочь прониклась серьёзностью момента и отправилась на переговоры с мамашей — это вызвало в душе Маргариты очередной всплеск эмоций и бурление страстей. У этой женщины имелись свободные 1800 франков, но она не желала их тратить на собственное освобождение! Есть такая категория женщин, которые, заполучив деньги в свои руки, выпустить их более не способны — Маргарита Штайнхаль была из их числа! В русском языке таких людей называют сквалыгами… Дочь, похоже, понимала, с каким человеком имеет дело и, убедившись, что её аргументация на мамашу не действует, заявила, что продаст собственные украшения, но оплатит копирование дела. Лишь услыхав такой довод, Маргарита, наконец-то, задумалась и после некоторых колебаний разрешила Обину заказать копирование.

Остаётся добавить, что адвокат добился встречи с заместителем министра юстиции и, взывая к его рыцарским чувствам, сумел уговорить того снизить цену за копирование материалов расследования. В итоге стоимость работы переписчиков была понижена на 1/3, и Маргарита Штайнхаль в конечном итоге заплатила 1200 франков.

Напоследок, пожалуй, имеет смысл сказать несколько слов о том, на каких доводах стороны обвинения и защиты строили собственные стратегии. Основная часть этих аргументов в той или иной степени уже звучала в этом очерке, но сейчас следует перечислить их упорядоченно.

Итак, сторона обвинения считала, что Маргарита Штайнхаль не любила своего мужа и тяготилась отношениями с ним. Она имела намерение освободиться от семейных уз, дабы в дальнейшем вступить в брак с Морисом Бордерелем, интимные отношения с которым завязались у неё за два месяца до двойного убийства. Мать обвиняемой — Эмили Джапи — во всём поддерживала Адольфа Штайнхаля и убеждала дочь в необходимости сохранения брачного союза с ним. Понимая, что мать осудит устранение мужа и даже может принять меры по её разоблачению, Маргарита посчитала целесообразным устранить также и её. Замысел был реализован посредством привлечения помощника, назвать которого Маргарита Штайнхаль не пожелала. На месте преступления была инсценирована обстановка, наводившая на подозрение об ограблении, однако в действительности дом не был ограблен и целью посягательства являлось убийство Адольфа Штайнхаля и Эмили Джапи.

Прокуратура считала, что данную версию подтверждают нижеперечисленные доводы.

1) Отношения между Адольфом и Маргаритой Штайнхаль на протяжении многих лет являлись равнодушно-холодными, что подтверждалось большим количеством свидетелей. Для обсуждения совместных планов супругам приходилось обмениваться записками через камердинера — записки эти попали в распоряжение следствия. Узнав об убийстве Адольфа, подсудимая не сдержала эмоций и воскликнула: «Наконец-то я свободна»! Слова эти слышала Мариетта Вольф, о чём была готова свидетельствовать в суде.

2) Замок на дверях, ведущих в дом через веранду, имел царапины, указывавшие как будто бы на использование отмычек. Однако дверь через кухню оставалась открытой — именно через неё ранним утром 31 мая в дом беспрепятственно проник Морис Лекок, проживавший в соседнем доме. Имитация проникновения через веранду была призвана убедить правоохранительные органы в том, что вторжение будто бы осуществили лица, плохо ориентировавшиеся в обстановке и никак не связанные с обитателями дома.

3) Маргарита Штайнхаль, якобы допрошенная преступниками, не имела никаких следов физического воздействия, неизбежных для ситуации, связанной с запугиванием. Сообразив, насколько опасно для её версии отсутствие побоев и следов грубого обращения, подсудимая впоследствии пять раз меняла первоначальные показания, сообщая о всё более серьёзных телесных повреждениях. Однако все эти заявления были лживы, поскольку три медицинских освидетельствования, проведённые 31 мая независимо друг от друга разными врачами, убедительно доказали отсутствие заметных физических повреждений.

4) Подсудимая не была изнасилована, что представляется почти невозможным для случая вторжения в дом группы из четырёх мужчин-грабителей.

5) Маргарита Штайнхаль оказалась привязана к кровати очень гуманным и даже щадящим образом, а петля на её шее даже не была затянута и «соскочила сама», что подсудимая была вынуждена признать в ходе допроса. Между тем её мать Эмили Джапи была привязана по-настоящему крепко, и её попытка освободиться привела к частичному затягиванию петли на шее и последующему медленному удушению, сопровождавшемуся инфарктом.

6) Россказни подсудимой о затыкании её рта кляпом истине не соответствовали — как показало судебно-медицинское исследование куска ваты, якобы служившего кляпом, человеческая слюна на него никогда не попадала.

7) Шнур, которым были связаны Эмили Джапи и Маргарита Штайнхаль, а также использованный для удушения Адольфа Штайнхаля, по заверениям подсудимой был принесён преступниками. Однако в ходе полицейского обыска выяснилось, что этот шнур использовался для развески картин хозяина дома в его мастерской на втором этаже, и большой моток этого шнура был обнаружен в труднодоступном месте на дне шкафа. То же самое относится и к вате, использованной в качестве кляпов для Эмили Джапи и Маргариты Штайнхаль. Последняя утверждала, что вату в доме не держали, однако в ходе полицейского обыска был найден большой рулон ваты, используемой для перекладки хрупких предметов (посуды, статуэток и прочего).

8) Маргарита Штайнхаль заявила о том, будто грабители забрали значительные ценности в виде ювелирных украшений, принадлежавших ей и её матери. Утверждения такого рода она неоднократно повторяла в ходе официальных допросов. Однако в конце ноября, то есть спустя полгода после совершения преступления, выяснилось, что четыре кольца, якобы взятые грабителями, всё время оставались в распоряжении подсудимой. Через две недели после двойного убийства — если точнее, то 12 июня — она передала их ювелиру Сулою для переделки [что тот и сделал]. Маргарита Штайнхаль и далее хранила бы эту тайну, если бы ювелир сам не обратился в полицию с рассказом о выполненной работе.

9) Грабители, забравшие ценности Эмили Джапи и Маргариты Штайнхаль, почему-то не взяли ничего ценного из принадлежавшего Марте, дочери подсудимой, хотя провели в её спальне много времени. Также они не взяли большое количество денег и ценных предметов, находившихся либо на виду, либо в легкодоступных местах. Соображения, изложенные в пунктах 8) и 9), заставляют подозревать, что никакого ограбления не было вообще — имела место лишь его имитация.

10) Подсудимая, сообразив, что инсценировка ограбления не вызвала доверия следствия, спустя более полугода после совершения преступления [в декабре 1908 года] дополнила свои показания утверждением о похищении неких двух конвертов с наличными деньгами. При этом происхождение денег и причину многомесячного умолчания об их исчезновении она объяснить не смогла, что наводит на мысль о надуманности сделанного ею утверждения.

Нельзя не признать того, что доводы обвинения звучали очень убедительно и в целом довольно правдоподобно объясняли трагедию в тупике Ронсин. Однако главная для обвинения проблема заключалась в том, что допустив существование некоего соучастника-мужчины, принявшего на себя самую ответственную часть преступления — умерщвление Эмили Джапи и Адольфа Штайнхаля- прокуратура этого человека назвать не смогла. И даже не показала, в каком направлении надо вести поиск этого таинственного соучастника: был ли это родственник Маргариты Штайнхаль? являлся ли этот соучастник профессиональным наёмным убийцей? где Маргарита могла отыскать такого помощника? где его следует искать полиции? Имелась масса оправданных вопросов, связанных с таинственным соучастником, но все оставались безответны — и это был очень серьёзный изъян проведённого следствия.

На чём собиралась строить свою стратегию защита Маргариты Штайнхаль? Изучив огромный массив следственных документов, адвокат Обин вычленил следующие основные аргументы, позволявшие, по его мнению, настаивать на невиновности его подзащитной.

1) Нет никаких объективных оснований говорить о ненависти Маргариты к мужу. Их отношения можно назвать необычными, а некоторые формулировки текстов записок — своеобразными, но не более того. Это всего лишь специфика отношений. На протяжении многих лет эти люди оставались вместе, устраивали в доме приёмы, на которых их видели десятки и сотни людей, и никто никогда не замечал антагонизма или ненависти, о которых толкует сторона обвинения.

2) Довод о намерении Маргариты Штайнхаль выйти замуж за Мориса Бордереля не выдерживает никакой критики, поскольку последний неоднократно заявлял о том, что в доме его не появится женщина, пока младшая из дочерей не достигнет совершеннолетия. Речь идёт о 8-летнем периоде, в течение которого этот человек не рассматривал вопрос о возможной женитьбе. Маргарита прекрасно знала о добровольном самоограничении Бордереля и никогда не пыталась повлиять на его решение. Более того, не существует ни одного письма или записки, в которых обсуждалась бы вероятность брачного союза между Маргаритой Штайнхаль и Морисом Бордерелем.

3) Присутствие в доме в ночь на 31 мая неизвестных лиц доказывается рядом улик, которым сторона обвинения не смогла найти объяснения. Так, Альфонс Бертильон, создатель системы идентификации неизвестных лиц [так называемый «бертильонаж»], систематизируя отпечатки пальцев, найденные на месте совершения преступления, установил, что на небольших часах, найденных в шкафу, присутствуют потожировые следы неустановленного лица. Часы эти, вне всякого сомнения, побывали в руках преступника, поскольку найдены они были совсем не там, где находились до трагической ночи. Кроме того, многочисленные отпечатки пальцев, не совпадавшие ни с одним из побывавших в «доме смерти» людей, были обнаружены на бутылке из-под рома, открытой за несколько часов до преступления. Бутылка эта вечером 30 мая была заполнена на 3/4, однако утром следующего дня оказалась почти пуста. Весьма вероятно, что преступники пили из этой бутылки.

4) На ковре в будуаре полиция обнаружила несколько чернильных пятен, которые явно происходили от лужицы пролитых чернил (действовавшие в темноте убийцы опрокинули чернильницу, стоявшую на письменном столе). Упомянутые пятна были оставлены подолом длинной одежды, попавшим в чернильную лужу и перенёсшим чернила на ковёр. На одежде подсудимой и жертв преступления никаких чернильных пятен не имелось. Перенос чернил от лужицы на полу у стола на ковёр свидетельствует о присутствии в доме в ночь на 31 мая по меньшей мере одного неустановленного человека, облачённого либо в женское платье, либо в длинный балахон по типу рясы или сутаны.

5) Таинственный аноним, подписавшийся вымышленным именем и фамилией «Артур Ревера», в своём письме от 2 июня 1908 года сообщил, что видел четырёх мужчин и одну женщину в чёрных одеждах, вышедших из тупика Ронсин приблизительно в 00:30. Более того, он даже следовал за ними некоторое время, подозревая, что видит перед собой преступников.

6) Маргарита Штайнхаль действительно ошибочно сообщила об исчезновении четырёх колец, отданных в переделку ювелиру Сулою, но данная ошибка легко объяснима её дезориентацией и опасением изменить первоначальные ошибочные показания. Не имея в тот момент адвоката, женщина опасалась навлечь на себя подозрения признанием допущенной ошибки — эта логика с житейской точки зрения хорошо понятна, хотя с юридической представляется, конечно же, ошибочной. Тем не менее, говоря о судьбе этих украшений, сторона обвинения допускает умышленную манипуляцию, переводя внимание на отданные в переделку кольца и обходя полным молчанием тот факт, что порядка полутора десятков ювелирных украшений Маргариты Штайнхаль и её матери исчезли и судьба их по прошествии более года остаётся неизвестной.

7) В собранных правоохранительными органами показаниях свидетелей есть указания на то, что ряд работников типографии, расположенной в тупике Ронсин, в последних числах мая 1908 года видели в тёмное время суток подозрительных людей в чёрном, как будто бы бесцельно бродивших по тупику. Такие показания дал, в частности, наборщик по фамилии Годфруа (Godefroy), а также механик типографии Руссо (Rousseau). Последний уточнил, что видел подозрительных людей несколько раз в разные ночи, эти люди останавливались возле калитки во двор дома Штайнхаль, их поведение показалось свидетелю «нерешительным», то есть эти люди либо не знали, чего хотят, либо плохо ориентировались и не понимали, куда им следует пройти. По словам Руссо, мужчин было трое, все — в чёрных широкополых шляпах, похожи на людей свободных профессий, с ними одна женщина. Женщина один раз позвонила в калитку, и с ней поговорил некто из обитателей дома, подошедший с другой стороны ограды.

Примерно так выглядели позиции сторон обвинения и защиты к началу ноября 1909 года. Обе стороны активно боролись за симпатии читающей публики и заигрывали с репортёрами. Когда стало известно, что начало процесса намечено на полдень среды 3 ноября 1909 года, состоялось последнее совещание Маргариты Штайнхаль с дочерью и адвокатом. Обин допускал, что власти могут более не допустить его встречи с подзащитной, и провёл финальный инструктаж, если так можно выразиться. Он категорически запретил Маргарите Штайнхаль изрекать в зале суда некие «новые воспоминания» и делать какие-либо «уточнения». Ей ни в коем случае нельзя менять сказанного ранее и вбрасывать новую информацию. Адвокат понимал, что очередное враньё его подзащитной никого не обманет и только навредит ей, а потому ей следует помалкивать без особой санкции защитника на дачу показаний. Также Обин предостерёг Маргариту от любых упоминаний «сильных мира сего» — не только президента Фора, но и прочих высокопоставленных чиновников и политиков. В этом месте следует пояснить, что Маргарита Штайнхаль в числе лиц, с которыми поддерживала «короткое знакомство», называла в своих мемуарах трёх президентов Французской республики, нескольких министров, прокуроров республики и крупных дипломатов. Вы представляете, как ей хотелось козырнуть громкими фамилиями и показать миру собственную значимость?! Но Обин категорически запретил подзащитной трепать громкие фамилии, заявив, что даже однократное их упоминание предопределит обвинительный приговор. Наконец, ещё одно требование адвоката показалось Маргарите особенно оскорбительным. Обин потребовал, чтобы та ни о ком не говорила плохо и исключила из своей речи любые негативные оценки — ей нельзя было критиковать полицию, прокуратуру, свидетелей… Вы представляете, что означает для склочной женщины запрет говорить плохо? Это же пытка! Но Маргарите пришлось пообещать адвокату Обину неукоснительно следовать его требованиям.

Тогда же была достигнута договорённость и иного рода. Для того, чтобы исключить любые провокации в отношении Марты Штайнхаль и избавить её от крайне неприятных встреч с журналистами, было решено, что она не будет более приезжать в «Сен-Лазар» и не появится в зале суда. Это решение, кстати, нельзя не признать весьма разумным — юной девице и впрямь незачем было утолять любопытство зевак. Ничем реально помочь матери она не могла, а вот дать своим поведением пищу для разного рода недружественных комментариев — вполне. Поэтому Марте следовало спрятаться до поры до времени и в тихом спокойном месте дожидаться развития событий.

Судебный процесс начался 3 ноября 1909 года при огромном стечении публики, желавшей попасть в зал заседаний. Ажиотажный интерес проявили средства массовой информации — в Париж прибыли представители информационных агентств, газет и журналов со всех концов света, отсутствовали, пожалуй, лишь журналисты из Австралии.

Открытие суда над Маргаритой Штайнхаль. Посетители у ограды здания суда ждут разрешения на допуск внутрь.

Маргарита Штайнхаль была введена в зал заседаний сразу после полудня — к этому времени представители сторон уже заняли свои места, а на столах перед местами присяжных лежали улики. Это были обрезки верёвок, рулон ваты, одежда убитых, почти пустая бутылка рома и прочие предметы, изъятые полицией с места совершения преступления. Это выглядело довольно странным, поскольку улики в ходе судебного процесса обычно предъявляются постепенно, по мере того, как появляется в том необходимость.

Отбор жюри присяжных прошёл в спокойной обстановке, можно даже сказать, рутинно. Защита и обвинение были настроены на конструктивную работу и явно стремились максимально быстро покончить со всеми техническими вопросами. Обстановка была деловой и спокойной, но так продолжалось недолго.

После того, как секретарь суда прочитал обвинительное заключение, виконт де Валле приступил к личному допросу подсудимой. Тут-то и начались фокусы, которые Маргарита считала, по-видимому, чрезвычайно важными для демонстрации жестокому миру своей тонкой и ранимой натуры. Если вопросы судьи ей не нравились, она начинала хныкать, пускать слезу и устраивать истерику. Причём истерику натуральную, такую, что приходилось останавливать заседание.

Вопросы судьи касались всевозможных аспектов детства и юности подсудимой, а также её ближайших родственников. Первое хныканье Штайнхаль устроила, едва только судья коснулся вопроса о причине смерти её отца и уточнил: правда ли, что смерть батеньки последовала по причине алкоголизма? Через некоторое время был затронут вопрос о женихе Маргариты, свадьба с которым расстроилась ещё до знакомства с Адольфом Штайнхалем. Эта тема также не понравилась подсудимой, и она пустили слезу снова. Но это была только разминка! Скандал разразился, когда де Валле затронул вопрос знакомства Маргариты с будущим мужем и того факта, что с самого начала их отношений Адольф Штайнхаль особых симпатий у жены не вызывал. Маргарита с пеной у рта принялась доказывать, будто очень и очень дорожила бесценным мужем, отношения с которым в ходе следствия были умышленно искажены стороной обвинения. Услыхав такое, подал голос Труа-Риолле, на что Маргарита живо отреагировала, заявив, что не позволит заткнуть себе рот. Мгновенно вспыхнула острая перебранка на повышенных тонах, в происходившее вмешался судья, но это лишь усилило накал страстей. Далее последовал невразумительный, но очень энергичный обмен репликами, который в стенограмме судебного процесса остался запечатлён замечательной формулировкой, очёнь лаконичной, но ёмкой: «Обвинитель, судья и подсудимая говорят одновременно». Они не просто говорили — они буквально орали друг на друга на глазах изумлённого зала, набитого представителями прессы и зрителями.

Улики по делу Маргариты Штайнхаль: моток верёвки, использованной для связывания, одежда жертв, рулон ваты, бутылка с остатками рома, альпеншток, найденный возле тела Адольфа Штайнхаля. Обычно в уголовных процессах улики приобщаются по мере того, как о них заявляет одна из сторон, однако во время суда над Маргаритой Штайнхаль улики обвинения были выложены на столах ещё до того, как участники процесса вошли в зал.

Представитель американского информационного агентства «Assosiated Press», аккредитованный на процессе, вечером того же дня отстучал телеграмму своему работодателю, в которой охарактеризовал увиденное и услышанное во время первого заседания такими словами: «Маргарита Штайнхаль ввязалась в такую словесную войну с председателем суда де Валле, какую никогда не видели в американском суде».

Как догадается любой проницательный читатель, в своих воспоминаниях Маргарита Штайнхаль ни единым словом не упомянула об устроенной ею отвратительной сцене. Скандал, учинённый подсудимой 3 ноября, стал в каком-то смысле анонсом всего процесса. Новые скандалы последовали очень скоро — буквально на следующий день.

4 ноября допрос подсудимой судьёй де Валле продолжился, и подсудимая в свою очередь продолжила свои фокусы с якобы неконтролируемым плачем. В ходе первой части заседания был сделан перерыв на 30 минут для того, чтобы полицейский врач нашёл способ остановить её истерику. После того, как полчаса истекли и Маргарита заняла своё место, обвинитель передал судье некое письмо, полученное только что. Оно было подписано «Жан Лефевр» (Jean LeFevbre) и гласило, что его автор, будучи загримированным в рыжеволосую женщину, принимал непосредственное участие в ограблении дома художника Штайнхаля. Этот человек присутствует сейчас в зале и имеет при себе тот самый рыжий парик, что был на нём в ночь двойного убийства.

Судья, прочитав это письмо вслух, дабы секретарь записал его текст, обратился к автору письма и предложил тому подняться и подойти. В зале повисла глубокая тишина, и после небольшой паузы со своего места в середине одного из дальних рядов встал худой молодой человек болезненной внешности. Он был сутул, имел нездоровый цвет лица и оказался облачён в помятый тёмно-серый костюм. Молодой человек заявил, что в эту минуту придаёт себя в руки Правосудию и верит в его торжество.

Публика ахнула, Маргарита Штайнхаль вполне ожидаемо зарыдала… Судья де Валле предложил молодому человеку занять место свидетеля и ответить на его — судьи — вопросы. Молодой человек прошёл на свидетельское место подле кресла судьи, удобно устроился там и вступил в разговор с де Валле.

Члены жюри присяжных на процессе по обвинению Маргариты Штайнхаль в убийстве матери и мужа.

Из ответов странного человека, столь неожиданно нарушившего регламент судебного заседания, выяснилось, что зовут его Жан Лефевр (Jean LeFevbre), ему 20 лет, он ведёт бродяжнический образ жизни и перебивается случайными заработками, а также имеет не всегда законный доход. Вторжение в ночь на 31 мая в дом художника Штайнхаля он совершил по предварительному сговору с приятелем, имя которого он не хотел бы называть в суде. Видя недоумение виконта де Валле, молодой человек пояснил, что соучастника нападения уже нет в живых, и потому тот ничего не может сказать в собственную защиту, так что пусть его имя останется неизвестным. Правда, через минуту Лефевр сделал небольшое уточнение, сообщив судье, что соучастник преступления являлся этническим поляком.

Продолжая свой рассказ, молодой человек сообщил, что встретился с товарищем 30 мая около 23 часов возле Пантеона, после чего они пешком направились в тупик Ронсин. Дверь открыл приятель, воспользовавшись отмычками. Их суммарная добыча в особняке Штайнхаля составила порядка 8 тысяч франков — очень даже солидная сумма! — однако все деньги и ценности забрал подельник Лефевра, пообещав обратить ценности в наличные средства, да так и не сдержав слова. Во время вторжения преступники были облачены в чёрные мантии и носили парики, в руках у них были электрические фонарики. Впоследствии одежда, бывшая на преступниках во время нападения, была сожжена в лесу Монморанси. Лефевр, по его словам, изображал женщину, поскольку имел женский парик с волосами средней длины рыжего цвета. Сказав это, Жан Лефевр запустил руку куда-то в недра своего костюма и извлёк на свет Божий… не пистолет и даже не гранату, а обычный парик. Он быстро поправил его, держа перед собой на вытянутой руке, после чего нахлобучил на голову.

Что-то в этой примерке парика смутило судью, должно быть, некие смутные подозрения озарили потёмки его разума, поскольку де Валле сразу же остановил импровизированный допрос. Он заявил, что поговорит с господином Лефевром позже, и предложил тому пройти в сопровождении жандармов в комнату для свидетелей.

Остаётся добавить, что во время допроса Лефевра судьёй Маргарита Штайнхаль опять устроила сцену сильного эмоционального потрясения, и её удалили из зала, дабы своими стенаниями она не мешала работе суда.

На следующий день — 5 ноября 1909 года — заседание суда началось с весьма выразительной вступительной речи виконта. Он сообщил, что предпринятая проверка заявления Жака Лефевра показала, что в действительности этого человека зовут Рене Коллар (Rene Collard), и ранее он уже писал письма с признаниями как Октаву Хамару, начальнику «Сюртэ», так и следователю Андрэ. Этот человек тяжело болен, его душевная болезнь лечению не поддаётся и на протяжении нескольких последних лет прогрессирует. Он одержим идеей помочь Маргарите Штайнхаль и с этой целью оговорил себя. Доподлинно установлено, что в конце мая минувшего года он находился вне Парижа и не мог принимать участия во вторжении в дом Адольфа Штайнхаля.

По этой причине де Валле постановил исключить из стенограммы судебного процесса всё, сказанное Лефевром накануне.

Статья в номере американской газеты от 5 ноября 1909 года под заголовком «Безумные признания Лефевра не заслуживают доверия» сообщила читателям о том, что сенсация минувшего дня объяснялась фантазиями сумасшедшего, вознамерившегося спасти Маргариту Штайнхаль.

Немного неожиданно, правда? Или, напротив, очень даже ожидаемо — это как посмотреть…

После этого судья продолжил допрос подсудимой. Он касался обстоятельств её жизни в Париже, её круга общения и знакомств. Судье удалось добиться от подсудимой признание того факта, что та на протяжении многих лет была близка со многими мужчинами, и хотя о степени близости можно было спорить [и сам этот термин в суде не уточнялся], тем не менее подобное признание чрезвычайно вредило Маргарите. Были затронуты и её отношения с президентом Фором, подсудимая ответила, что не считает возможным говорить о подобных вещах, поскольку связаны они с умершим человеком. Судья настаивать не стал, совершенно очевидно, что вопрос этот был сугубо формальным и задать его следовало лишь для того, чтобы в последующем избежать упрёков в ангажированности суда.

В течение дня между участниками процесса неоднократно имел место обмен резкими и весьма недружественными репликами. Маргарита едва ли не с десяток раз начинала пускать слезу, закатывать глаза и трясти платочком, и эта манера хныкать при всяком остром вопросе до такой степени разъярила де Валле, что тот не удержался от едкой реплики. Когда в очередной раз Штайнхаль начала прикладывать надушенный платочек к глазам и запрокидывать голову, имитируя намерение лишиться чувств, судья повернулся к присяжным и саркастически заметил: «Господа, понаблюдайте за этой умной женщиной! Она падает в обморок всякий раз, когда я задаю вопрос, на который она не может ответить!» И в дальнейшем, едва только Маргарита извлекала из сумочки платочек, де Валле поворачивался к присяжным и говорил что-то вроде: «Внимание, внимание, господа! Начинается сцена обморока!»

Очень удачной во всех отношениях оказалась часть допроса, посвящённая истории клеветы Маргариты Штайнхаль на камердинера Реми Куйяра. Сначала подсудимой пришлось признать, что она подложила в портмоне последнего жемчужину и письмо, якобы перехваченное Куйяром, а затем и то, что выдвинула обвинение в его адрес во время разговора с Октавом Хамаром. Когда же де Валле мрачно прокомментировал услышанное фразой «вы не имели права так поступать», Маргарита не придумала ничего умнее, как вступить с ним в полемику. Она стала настаивать на том, что не сделала ничего страшного и подобные приёмы имеются и в арсенале полицейских служб. Судья, явно поражённый её цинизмом, стукнул молоточком и приказал ей замолчать, поскольку эти слова являются оскорблением Закона!

Маргарита вроде бы прикусила язык, но буквально через минуту она вновь вернулась к этому тезису, который считала, по-видимому, очень оригинальным и выигрышным во всех отношениях. Судья в общей сложности четыре (!) раза останавливал подсудимую, настаивавшую на том, что её ложь с целью отправить на гильотину невиновного человека во всём аналогична полицейским приёмам расследования преступлений.

В данном случае поразительно не только бессердечие Маргариты Штайнхаль, но и её полнейшая неспособность к критической самооценке. Даже спустя год после тех по-настоящему позорных событий она во всём оправдывала себя и считала, что её поведение в глазах других людей правильно и приемлемо. Поразительная, конечно же, моральная слепота, или, говоря языком того времени, «нравственный идиотизм», но такова была эта женщина!

Наконец, 7 ноября судья объявил об окончании личного допроса подсудимой и переходе к следующему этапу судебного следствия — представлению свидетелей обвинения и защиты.

Первым свидетелем стал Реми Куйяр, камердинер Адольфа Штайнхаля, тот самый человек, которого подсудимая годом ранее всерьёз вознамерилась отправить на гильотину вместо себя. Реми был призван на действительную военную службу и появился в зале суда в форме драгуна, что придало ему вид строгий и официальный. Этот свидетель был вызван стороной обвинения, и его появление означало то, что Поль Труа-Риолле решил, что называется, «зайти с козырей». Куйяр не мог испытывать к Маргарите Штайнхаль добрых чувств, и потому ничего хорошего о ней он говорить не стал бы.

Точнее, не должен был.

Получилось же всё намного интереснее и неожиданнее. Реми Куйяр совершенно иначе, нежели во время следствия, описал собственные действия утром 31 мая 1908 года и ту обстановку, которую застал на месте совершения преступления. Главный обвинитель оказался поражён до такой степени изменениями в показаниях свидетеля, что сначала зачитал ему его собственные показания, данные во время следствия, а затем и показания Мориса Лекока, соседа, первым прибежавшего на крик камердинера. Ранее их показания прекрасно согласовывались, но теперь Куйяр противоречил и самому себе, и Лекоку.

Подтекст подобного цитирования был хорошо понятен, Труа-Риолле словно бы спрашивал Реми Куйяра: «Батенька, что за чепуху вы мелете?» Разумеется, обвинитель ничего подобного вслух не говорил, но подразумевал. Куйяр совершенно спокойно выслушал зачитанные ему куски текста, после чего не моргнув глазом ответил, что теперь-то он помнит те события гораздо лучше, и потому его нынешние показания точнее.

Если бы Куйяр напутал лишь с очерёдностью развязывания рук и ног Маргариты и порядком обхода комнат, это было бы неприятно для обвинения, но не фатально. Куйяр же, однако, радикально изменил и свои прежние показания об отношениях Адольфа и Маргариты Штайнхаль. Всё, что 7 ноября он сказал о подсудимой, оказалось очень комплиментарным и сугубо положительным. Камердинер заверил суд в том, что отношения супругов были очень добрыми и даже сердечными, их объединяла любовь к дочери, а кроме того, Маргарита очень ценила художественный талант её мужа.

Труа-Риолле оказался потрясён переменой в поведении свидетеля. Разумеется, будучи опытным юристом, он попытался скрыть обуревавшие его чувства, но можно не сомневаться в том, что услышал он от бывшего камердинера совершенно не то, ради чего его вызвало обвинение. Свидетель не допустил ни одного выпада или острого слова в адрес Маргариты Штайнхаль, и все его показания можно уподобить манной каше, размазанной по тарелке — ни вкуса, ни цвета, ни малейшей изюминки.

Самое забавное заключалось в том, что перемену показаний Реми Куйяра отметил и адвокат Обин. Когда подошла его очередь допрашивать свидетеля, он помахал листами со стенограммой его майского допроса и заметил, что сейчас тот говорит иное, но слова его идут на пользу подсудимой.

Маргарита Штайнхаль решила воспользоваться своим правом задавать вопросы свидетелям — а таким правом она располагала ввиду того, что согласилась свидетельствовать по собственному делу. Когда ей разрешили задавать вопросы, подсудимая попросила у Куйяра прощение за свою клевету в его адрес и своё поведение, доставившее ему массу неприятностей. Куйяр великодушно ответил, что не держит на Маргариту зла и считает её пребывание на скамье подсудимых большой ошибкой.

Это был настоящий фурор! Если один из важнейших свидетелей обвинения ведёт себя так и говорит подобное, то чего же ждать от остальных?

В последующие дни выступили репортёры различных газет, имевшие доступ в «дом смерти» после преступления и наблюдавшие вблизи поведение Маргариты Штайнхаль. Снова всплыла история с обвинениями в адрес Куйяра, а затем и Александра Вольфа, журналисты довольно живо рассказали о том, насколько бодра и энергична была в те дни Маргарита, и повествования этих людей, непосредственно наблюдавших поведение интриганки, сильно повредили подсудимой. В зале не раз и не два прокатывался осуждающий ропот, Маргарита же сидела с видом оскорблённой невинности и время от времени закатывала глаза. 9 ноября она несколько раз восклицала невпопад: «Ах, пожалейте меня! Избавьте от этой пытки!» Такого рода сентенции, изрекаемые безо всякой связи с происходившим в зале, были призваны, очевидно, донести до зрителей глубину её горя.

10 ноября Труа-Риолле вызвал ещё одного очень важного для стороны обвинения свидетеля. Речь идёт о Морисе Бордереле, человеке, с которым, по мнению правоохранительных органов, был связан мотив двойного убийства. Труа-Риолле, вне всяких сомнений, понимал, что этот человек будет чрезвычайно тяготиться своей ролью свидетеля и тем, что его выставили напоказ всей Франции, тем не менее не допросить его было никак нельзя.

Бордерель признал интимную связь с Маргаритой Штайнхаль, но подчеркнул при этом, что считает её непричастной к трагедии в тупике Ронсин. Он также подтвердил, что вопрос о возможности в будущем брачного союза между ними поднимался, но описал подобный разговор не так, как сделал это во время следствия. Тогда он заявил, будто Маргарита говорила, что «никому не известно, как могут развиваться события, и надо просто набраться терпения». Фраза, как видим, звучала довольно двусмысленно, а в суде Бордерель сказал, что не помнит точной формулировки. Обвинитель процитировал нужную часть стенограммы допроса Бордереля, чем спровоцировал истерику Маргариты Штайнхаль, которая со своего места принялась орать, что следователь Андрэ был негативно к ней настроен и потому вписал в протокол то, чего Бордерель не говорил.

В общем, получилась ещё одна отвратительная склочная сцена вполне в духе Маргариты. Но сам Бордерель произвёл в целом очень положительное впечатление — он был сдержан, очень корректен в формулировках и казался искренним.

Далее в тот же день последовал допрос Мариетты Вольф. Напомним, эта женщина сильно пострадала от подлого поведения подсудимой, она даже хотела покончить с собой, решив первоначально отравиться газом, а затем — застрелиться. Обвинитель явно ожидал от этой простой и малообразованной женщины прямолинейного и простодушного рассказа о тайнах семейной жизни работодательницы. Однако и в этом случае произошло удивительное изменение показаний свидетеля во всём похожее на то, что ранее продемонстрировал Реми Куйяр. Мариетта заявила, что Маргарита Штайнхаль всегда демонстрировала искреннюю привязанность и заботу о муже и матери, когда последняя появлялась в их доме, её принимали со всем радушием. Когда же обвинитель напомнил ей о том, что, согласно её показаниям, Маргарита Штайнхаль обрадовалась, узнав о смерти мужа, и воскликнула: «Наконец-то я свободна!» — кухарка хладнокровно пожала плечами и ответила, что таких слов подсудимая не произносила. После секундной паузы она предположила, что, по-видимому, секретарь господина Андрэ неправильно записал её слова во время допроса, дескать, фраза «наконец-то я свободна!» прозвучала не в адрес убитого Адольфа Штайнхаля, а сестры-сиделки, которая как раз вышла из комнаты.

В общем, Мариетта Вольф вывернулась и в ходе весьма продолжительного допроса выворачивалась ещё не раз. Она не допустила никаких негативных или двусмысленных высказываний, дав показания максимально лояльные Маргарите. Обвинитель, явно рассчитывая на невнимательность свидетельницы или её усталость, продержал Мариетту более часа, забрасывая большим количеством самых разных вопросов, но цели своей не достиг — кухарка не сказала ничего, что могло бы помочь стороне обвинения.

Следующим свидетельское место занял Александр Вольф, сын Мариетты и — о чудо! — он тоже ни единым словом укоризны или осуждения не помог обвинителю. Впору было по-настоящему удивляться — Маргарита Штайнхаль клеветала на Александра Вольфа в ходе перекрёстного допроса, её слова грозили ему гильотиной, но вот пришло время расплатиться и… И Александр дал воистину умилительные показания о самой подсудимой и её отношении к нему. Он припомнил, как она поцеловала его в щёку во время празднования Нового года, что она обращалась к нему на «ты» и, вообще, всегда держала себя с ним просто и очень мило.

Когда же Труа-Риолле напомнил свидетелю о том, что эта женщина, вообще-то, несколько раз утверждала, будто вы убили её мужа и мать, и даже сказала об этом, глядя вам в глаза во время очной ставки, Александр Вольф снисходительно покачал головой и произнёс какую-то пошлую банальность: «Это так по-женски! Я не сержусь…» И разве что не улыбнулся и не помахал подсудимой приветственно рукой.

Это, конечно же, был полный провал обвинения. И, наверное, сам же Труа-Риолле это понял. Возможно, он сохранял после этого некие иллюзии относительно исхода процесса, но это вряд ли, будучи опытным юристом, он понял в тот день, что из его колоды вытащили всех козырей, хотя кто и как это проделал, он, скорее всего, знать не мог.

Однако признавать провал не следовало ни при каких обстоятельствах, и главный обвинитель продолжил вызов свидетелей. Некоторые из них подарили истории крайне необычные свидетельства собственной осведомлённости. Так, например, некий предприниматель по фамилии Мартин, владелец крупного сталелитейного завода в Эльзасе и друг Мориса Бордереля, заняв свидетельское место, высокопарно заявил о том, что никогда не слышал о намерении последнего когда-либо бракосочетаться. И даже пошутил насчёт того, что человек, однажды побывавший в семейном союзе, повторно туда не вернётся. Порассуждав на эту тему, надо сказать, скабрёзно и совершенно неуместно в зале суда, господин владелец завода неожиданно повернулся в сторону Маргариты Штайнхаль, поклонился ей и брякнул что-то вроде: «Я знаю, что все вас предали и покинули в тяжёлую минуту, но не сомневайтесь, что лично я вас очень уважаю!»

После такого рода выступлений главному обвинителю впору было вырвать последние остатки волос на собственной голове… Разве происходившее в суде было похоже на убедительное разоблачение убийцы?!

Однако Труа-Риолле старательно бился за победу, которая становилась всё более призрачной. Он вызвал для дачи показаний графа Балинкура, хотя тому, говоря объективно, свидетельствовать было не о чем. То, что граф не может или не хочет сказать хоть что-то, полезное для обвинения, стало ясно ещё во время расследования, тем не менее вызов в суд состоялся. Причина, как кажется, заключалась вовсе не в свидетельских показаниях как таковых, а в самом появлении графа перед Маргаритой Штайнхаль. Поскольку последняя пыталась обвинить графа в организации двойного убийства, его появление в суде могло подтолкнуть Маргариту к неким эмоциональным выходкам, которые она позволяла себе по самым ничтожным поводам.

По сути, допрос Балинкура явился своеобразной провокацией, призванной добиться от Маргариты неосторожных высказываний и разного рода упрёков. Расчёт, конечно же, был так себе, не очень серьёзным, но в арсенале главного обвинителя, по-видимому, иных заготовок уже не осталось. Граф появился в суде, ответил на все заданные ему вопросы, причём очень корректно и в нейтральных выражениях, после чего с достоинством покинул свидетельское место. Ни адвокат Обин, ни Маргарита Штайнхаль не задали ему ни единого вопроса…

Таким образом, расчёт обвинителя на некий эмоциональный всплеск подсудимой не оправдался.

Судьбе, однако, оказалось мало того унижения, что Труа-Риолле перенёс ранее, и 11 ноября последовало крайне неприятное и даже болезненное посрамление главного обвинителя. Вызванный им инспектор уголовной полиции Пусэ, занимавшийся расследованием летом и осенью 1908 года, неожиданно для всех принялся защищать её. Странно было слышать аргументацию в пользу невиновности подсудимой от человека, знавшего лучше других скрытые перипетии следствия и аргументы «pro-" и «contra-«… Словно бы желая усилить эмоциональное впечатление от своих слов, инспектор заявил, что непричастность Маргариты Штайнхаль к двойному убийству была ему очевидна тогда и очевидна сейчас. После чего добавил, что если бы подсудимая призналась ему в организации этого преступления, он бы ей не поверил.

Это было поразительное для свидетеля обвинения заявление как своей неожиданностью, так и неуместностью. Инспектор повёл себя непрофессионально, он не должен был уклоняться в область своих убеждений или веры — его об этом вообще не спрашивали! — ему надлежало следовать за вопросами обвинителя и отвечать по существу. При этом инспектор являлся опытным и компетентным сотрудником полиции, имевшим выслугу в 17 лет и, безусловно, осведомлённый о нормах поведения полицейских в суде.

Сложно поверить в то, что Пусэ действовал сам по себе и решился на неожиданный экспромт просто в силу неких причуд характера — подобное объяснение выглядит фантастично. Гораздо более правдоподобным представляется предположение о существовании некоего заговора, призванного развалить линию обвинения изнутри, хотя невозможно сказать, кто именно этот заговор составил и когда он появился.

В тот же день — речь идёт об 11 ноября 1909 года — был допрошен последний из 80 свидетелей. Им стал Шефер — тот самый мужчина, что двумя десятилетиями ранее считался женихом Маргариты Штайнхаль, на том этапе жизни последней, когда она оставалась в Бокуре подле маменьки. В принципе, этот свидетель ничего существенного не добавил, поскольку отношений с бывшей невестой не поддерживал после разрыва, и с формальной точки зрения его вызов представляется вообще бессмысленным. Тем не менее, как можно понять из мемуаров Маргариты, встреча эта оказалась для неё крайне неприятной и даже болезненной — очевидно, тут мы имеем дело с уязвлённым самолюбием женщины, находившейся на скамье подсудимых.

На следующий день — 12 ноября — начались прения сторон. Практически всё заседание, продлившееся 6 часов, выступал Труа-Риолле, повторивший основные тезисы обвинения и справедливо указавший на то, что ни одно из утверждений прокуратуры так и не было опровергнуто или поставлено под сомнение. Вся тактика защиты свелась лишь к оспариванию различных субъективных аспектов дела — насколько хороши или плохи были отношения между супругами Штайнхаль или насколько искренней была любовь подсудимой к матери. Между тем все факты, которыми оперировало обвинение, не только не были опровергнуты, но и даже не затрагивались защитой. Обвинитель напомнил об этих фактах — отсутствие слюны на куске ваты, который якобы являлся кляпом во рту Маргариты Штайнхаль, переделка четырёх золотых колец, которые якобы были похищены из дома, а в действительности остались на руках подсудимой, лживые обвинения Маргариты Штайнхаль в адрес Куйяра и Александра Вольфа, подбрасывание ею фальшивых улик и прочее.

Это была качественно выстроенная и хорошо продуманная речь, позволившая стороне обвинения до некоторой степени компенсировать вполне очевидные провалы предшествующих дней. Следующий день начался с события неожиданного и таившего возможность самой невероятной развязки.

В самом начале судебного заседания — а начиналось таковое в полдень — выяснилось, что старшина присяжных болен и от его лечащего врача получено соответствующее уведомление. В принципе, по причине его отсутствия мог быть поставлен вопрос об отмене всего процесса — прецеденты такого рода известны, причём в делах громких и спорных судьи склонны действовать с перестраховкой. И в данном случае де Валле мог объявить о невозможности продолжать процесс. Однако судья решил не идти по такому пути и после некоторого размышления постановил переместить на место выбывшего старшины одного из двух запасных членов жюри [следует понимать, что он не обязан был так поступать, поскольку статус старшины не идентичен статусу рядового члена жюри].

Разобравшись с этим вопросом, де Валле постановил продолжить процесс и предложил адвокату Обину вступить в прения. Речь последнего более походила на упражнение в изящной словесности, нежели чёткий и предметный разбор аргументации противной стороны. В речи адвоката было много изящных оборотов, эмоциональных всплесков и демагогических приёмов вроде риторических восклицаний типа «неужели кто-то всерьёз может думать»… При этом оставалось непонятным, почему нельзя думать всерьёз о том, о чём, по мнению адвоката, думать всерьёз было никак нельзя? От экспертизы доктора Бальтазара — объективном свидетельстве инсценировки преступления — адвокат попросту отмахнулся, заявив, что её нельзя всерьёз воспринимать. Отбил улику, называется…

В целом же речь адвоката Обина может быть охарактеризована как экспрессивная и беспредметная. Никаких опровержений доводов обвинения в ней не прозвучало, единственное здравое зерно в сказанном заключалось в указании на отсутствие прямых улик, изобличающих подсудимую. То есть обвинение признаёт, что Маргарита Штайнхаль не могла убить в одиночку мужа и мать, но при этом подельника или подельников не называет и судит её так, словно она всё сделала одна.

Во время выступления Обина произошёл странный инцидент, истинная подоплёка которого не до конца понятна даже сейчас, спустя почти 120 лет. Ближе к концу заседания судья остановил выступление адвоката и сделал сообщение, из которого следовало, что он только что получил важное уведомление от руководства полиции Парижа. Из него следовало, что несколькими часами ранее в тупике Ронсин на калитке, ведущей в сад у дома Штайнхаль, обнаружен большой лист бумаги с угрозами в адрес Маргариты Штайнхаль. Аноним обещал убить её, если только суд окажется неспособен на справедливое воздаяние.

Не совсем понятно, для чего де Валле сообщил об этом участникам процесса, и надо ли это было делать вообще, поскольку подобное информирование можно было расценить как опосредованное давление на их восприятие подсудимой. Тем не менее судья поступил так, как посчитал нужным, после чего предложил адвокату продолжить свою речь. Дабы не затягивать процесс, де Валле решил не заканчивать заседание в 18 часов — как это делал ранее — заявив, что суд намерен заслушать речь защитника до конца.

После того, как Обин закончил свой монолог, который без потери качества можно было сократить раза в три или четыре, судья быстро покончил с последними формальностями. В частности, он осведомился у обвинителя и защитника, нет ли у них намерения передопросить ранее допрошенных свидетелей, задал ряд вопросов присяжным, в частности, уточнил, имеются ли у них вопросы по содержанию выступлений обвинителя и защитника. Закончив с формальной стороной дела, виконт де Валле приступил к тому, что обозначают понятием «наставление присяжным». Он перечислил основные доводы сторон и собранные улики, объяснил юридическую значимость прозвучавшей аргументации, особо указал на роль присяжных в оценке всего того, что они видели и слышали в ходе процесса.

После этого, призвав членов жюри принять решение «с чистым сердцем», судья отправил их в совещательную комнату.

Только-только пробило 20 часов. Никто из присутствовавших в зале зрителей не уходил — во французских судах того времени присяжные обычно выносили вердикт в течение нескольких часов, и вся интрига сводилась к тому, будет ли вердикт оглашён до полуночи или позже. Сам де Валле ушёл в свой кабинет, находившийся рядом с залом заседаний, и здание также не покинул. Маргарита Штайнхаль была препровождена в «арестантский накопитель», где находилась под надзором жандармов, хотя и в обществе адвоката и двух его секретарей.

Минул час, затем второй, миновала полночь, и начался новый день — 14 ноября. В «арестантском накопителе» сменился караул… То, что время шло, а присяжные не выходили из совещательной комнаты, было хорошим для подсудимой знаком — значит, среди них не было единства.

Наконец, в 01:15 жандарм оповестил, что Маргариту Штайнхаль вызывают в зал заседаний. Туда как раз входили присяжные и судья. После того, как все действующие лица заняли положенные им места, де Валле поинтересовался, пришли ли присяжные к общему решению и готов ли старшина передать ему протокол голосования. Старшина присяжных ответил утвердительно и вручил секретарю сложенный лист бумаги, содержащий текст выбранного присяжными вердикта.

Виконт де Валле, прочитав полученную бумагу, обратился к старшине присяжных, сообщив, что хотя тот передал письменный протокол с ответами, ему надлежит вслух ответить на вопросы, поставленные жюри. Далее виконт де Валле принялся эти вопросы читать:

— Мадам Штайнхаль повинна в умышленном убийстве собственной матери?

— Нет, — ответил старшина.

— Мадам Штайнхаль повинна в умышленном убийстве мужа?

— Нет.

— Явились ли поименованные убийства преднамеренным актом?

— Да.

— Второе убийство предшествовало, сопровождало или последовало после первого?

— Сопровождало первое.

— Установлено ли судом, что убийство мадам Джапи явилось умышленным актом?

— Да.

— Виновна ли мадам Штайнхаль в содействии этому убийству?

— Нет.

— Являлась ли мадам Джапи законной матерью мадам Штайнхаль?

— Да.

— Установлено ли судом, что в отношении господина Штайнхаля совершено умышленное убийство?

— Да.

— Явилось ли это убийство преднамеренным?

— Да.

— Убийство господина Штайнхаля предшествовало ли, сопровождало ли или же последовало после убийства мадам Джапи?

— Оно сопровождало это убийство.

— Содействовала ли мадам Штайнхаль этому убийству?

— Нет.

Итак, из ответов присяжных на поставленные перед ними судьёй де Валле 11 вопросов следовало, что члены жюри посчитали Маргариту Штайнхаль полностью непричастной к расправе над Эмили Джапи и Адольфом Штайнхалем. Судья поблагодарил присяжных за их службу, после чего повернулся к залу и бесстрастно объявил: «Полностью оправдана!» В зале поднялся необычайный шум, возникло то, что можно назвать стихийной эмоциональной реакцией — люди вставали на кресла ногами, размахивали шляпами, пиджаками и даже юбками, многие свистели… Кстати, наиболее эмоционально реагировали женщины, как это ни покажется кому-то удивительным.

Судья распорядился снять судебный караул и сообщил Маргарите Штайнхаль, что та полностью свободна и может отправляться, куда пожелает. Впрочем, долго думать на эту тему ей не пришлось — тут же появилась пара детективов «Сюртэ», которые настоятельно не рекомендовали возвращаться в дом в тупике Ронсин ввиду угрозы расправы, о которой стало известно накануне днём. После краткого совещания с адвокатом Обином было решено, что Маргарита отправится в гостиницу «Terminus», где и пробудет некоторое время.

И на этом, собственно, всё — история двойного убийства в «доме смерти» в тупике Ронсин заканчивается. Прокуратура не принесла протеста на приговор, а защита, разумеется, тоже не стала оспаривать решение суда.

Спустя три недели — 7 декабря 1909 года — американская газета «The evening times», внимательно следившая за разного рода криминальными эксцессами и уделявшая их обзору много места на своих страницах, следующим образом охарактеризовала итог судебного процесса над Маргаритой Штайнхаль: «Обоснованный вывод заключается в том, что лица, занимающие высокие посты в правительстве, были неким образом вовлечены в преступление и постарались отвести подозрения от себя, обвинив госпожу Штайнхаль, но при этом не хотели, чтобы её осудили, потому что в таком случае она в отместку дала бы полное и правдивое признание и разоблачила бы истинных виновников.» («The natural conclusion is that men high in the government, were implicated in the crime, proposed to divert suspicion froni themselves to Mme. Steinheil, but did not care to have her convicted because then she would sujely have made a full and true confession and exposed them.») Предположение американских журналистов представляется слишком уж переусложнённым — по мнению автора, всё было намного проще! — но в данном случае нельзя не отметить того, что даже американцы, мало вовлечённые в европейские дела, отметили тот факт, что в суде дело фактически развалилось. Практически все важные свидетели изменили показания, данные в период расследования, и эти изменения запутали картину донельзя. Неужели это могло произойти случайно?

После суда Маргарита и её дочь Марта некоторое время оставались в Париже. Но теперь это была совсем не та жизнь, что при живом Адольфе Штайнхале — теперь на хлеб насущный необходимо было зарабатывать самостоятельно. А это было совсем непросто! Хотя Маргарита формально очистилась от всех подозрений, тем не менее подавляющее большинство её прежних друзей и знакомых резко от неё дистанцировались, что легко объяснимо. Все, кто следил за ходом «дела Штайнхаль», довольно хорошо представляли, что же именно произошло в «доме смерти» в ночь на 31 мая 1908 года, и нет ничего странного в том, что нормальному человеку не захочется видеть рядом с собой убийцу. Пусть даже и оправданного судом. Маргарита Штайнхаль оказалась в своеобразной области отчуждения, тотального игнорирования, сейчас таких людей называют «токсичными». Во Франции не было ни одного жениха, готового бракосочетаться с дочерью той самой убийцы мужа и матери, которую по ошибке оправдал суд.

Понимая это, Маргарита направила свои усилия по поиску для дочери мужа в соседние страны — Бельгию, Швейцарию, Италию. Наконец, после более чем годовых поисков был найден разорившийся итальянский дворянин Рафаэль Серафин дель Перуджа (Raphael Seraphin del Perugia). Кандидат был без денег, но зато с титулом! Рафаэль не очень-то горел желанием жениться на девушке из глубоко скомпрометированного семейства, но деньги были очень нужны, и выбирать особо не приходилось. Чтобы скрыть связь Марты с событиями в тупике Ронсин, жених настоял на том, чтобы невеста отказалась от французского гражданства и взяла девичью фамилию бабушки. В общем, чтобы никто не мог догадаться, что она происходит из семейства «тех самых» Штайнхалей. 25 июля 1911 года Рафаэль и Марта сочетались узами законного брака, и мечта Маргариты, можно сказать, сбылась — ей удалось породниться с семьёй благородных кровей. Пусть и опосредованно, через дочь.

Счастье оказалось, впрочем, не очень долгим. Уже 2 декабря 1912 года, то есть менее чем через полтора года, был зарегистрирован развод супругов. Остаётся добавить, что Рафаэль дель Перуджа погиб на фронте во время Первой мировой войны. Это печальное событие произошло 7 мая 1915 года. В то время его бывшая жена Марта была беременна, хотя и не состояла в браке. Так иногда случается…

Впрочем, в жизни случаются чудеса и иного рода. В середине лета 1917 года разделы светской хроники практически всех развитых стран мира облетела сенсационная новость — 7 июля того года Маргарита Штайнхаль вышла замуж за британского лорда Эбинджера (Abinger), 6-го барона в роду. Новость была сенсационной по нескольким причинам. Во-первых, Роберт Брук Кэмпбелл Скарлетт, 6-й барон Эбинджер, родился в январе 1876 года, то есть он был почти на 9 лет младше Маргариты [та, напомним, родилась в апреле 1867 года]. А во-вторых, Роберт удостоился баронской титулатуры менее чем за два месяца до бракосочетания — его старший брат Шелли Леопольд Лоуренс Скарлетт, 5-й барон Эбинджер, скончался 23 мая 1917 года, и только после этого титул барона перешёл к Роберту. Согласитесь, поспешность с заключением брака выглядела как-то очень нехорошо…

Маргарита Штайнхаль.

Счастливый муж Маргариты умер спустя почти 10 лет после бракосочетания, не дожив ровно 1 месяц до круглой даты [если быть совсем точным, то смерть его последовала 10 июня 1927 года]. Сама же Маргарита, бывшая Штайнхаль, после этого прожила ещё 31 год и покинула этот лучший из миров в 1958 году.

Историю убийства Эмили Джапи и Адольфа Штайнхаля на этом можно считать законченной. Никто из современников, кроме самой Маргариты Штайнхаль, никаких воспоминаний о драматичных событиях в тупике Ронсин в ночь на 31 мая 1908 года не оставил. Но её мемуары лживы чуть менее чем полностью и не преследуют цель рассказать правду о произошедшей трагедии, напротив, их цель заключается именно в том, чтобы правду скрыть и заморочить читателю голову. Кроме того, помимо тотальной лживости, чтиво это чрезвычайно скучно и нудно, автор его лишён не только писательского дарования, но и чрезвычайно скудоумен, что прорывается во многих рассуждениях и описаниях деталей. Читать мемуары Маргариты Штайнхаль — то ещё испытание для жителя XXI столетия!

Всякий внимательно прочитавший очерк до этого места вряд ли испытает сомнения в виновности Маргариты в убийстве матери и мужа. Но исход судебного процесса не может не вызвать обоснованное недоумение: почему произошло то, что произошло? как такое стало возможным?

Прежде всего, мы можем считать несомненным факт подкупа важнейших свидетелей обвинения либо адвокатом Обином, либо некими людьми из «лагеря сторонников Маргариты Штайнхаль» [назовём так группу её симпатизантов]. То, что Реми Куйяр, Мариетта Вольф и её сын Александр радикальнейшим образом изменили свои крайне негативные [и потому опасные] показания и сказали в суде совсем не то, что утверждали во время следствия, не может быть случайностью. Эта удивительная перемена и странная незлобивость не связаны с сильным религиозным чувством или некими высокими этическими установками — перед нами люди простые, прагматичные и весьма далёкие от высоких эмпирей. Перемена их суждений явно была чем-то простимулирована, причём чем-то вполне материальным. Маргарита Штайнхаль в своих мемуарах неосторожно признала это, по крайней мере в отношении Реми Куйяра, написав следующее: «Я с радостью предложила ему [после суда — примечание Алексея Ракитина] некоторую финансовую компенсацию. Я совершила ужасный поступок, обвинив его без доказательств вины.» («I have gladly offered him, recently, some financial compensation. I did a dreadful thing when I accused him without proofs of his guilt.») По моему — Алексея Ракитина — мнению, в данном случае перед нами свидетельство очевидной неосторожности Маргариты, которую она сама должным образом не оценила, а редактор не посчитал нужным исправлять.

В отношении Вольфов ничего подобного Маргарита не написала, по-видимому, здравый смысл подсказал ей не распространяться на тему выплат тем людям, кто появлялся в суде в качестве свидетелей.

Но воздействие на свидетелей не объясняет всё же поразительную близорукость и даже безответственность присяжных. Этим-то людям никто наверняка ничего не платил и платить не обещал… Так в чём же дело, почему мы видим чудовищно глупый вердикт по делу, расследованному в целом хорошо и прекрасно понятному?

Надо сказать, что в тот период времени — речь идёт о начале XX столетия до Первой мировой войны — ознаменовался серией поразительных оправданий в суде женщин-убийц. Причём речь идёт не о судебных ошибках по делам плохо расследованным или крайне запутанным — совсем нет, все эти дела представлялись довольно простыми и даже очевидными.

Приведём несколько примеров, дабы дать представление, что же имеется в виду.

Дэйзи Грейс (Daisy Grace), жительница штата Джорджия, 4 марта 1912 года выстрелила мужу в голову, рассчитывая имитировать его самоубийство. Она подготовила письма от его имени, призванные убедить в добровольном уходе мужчины из жизни. Одурманив мужа морфием, она произвела выстрел и для создания alibi уехала из города, но… мужчина выжил и дал против преступницы показания. Правда, он остался инвалидом и довольно скоро умер, но в данном случае нас интересует факт совершения преступления лично Дэйзи Грейс и никем иным. Примечательно, что годом ранее — в феврале 1911 года первый муж этой женщины Уэбстер Опи (Webster H. Opie) умер от заражения крови, спровоцированного якобы царапиной пальца при попытке завести автомобиль. Смерть его оказалась очень кстати — она сделала Дэйзи Опи, будущую Грейс, богаче на 35 тыс.$ — именно таков оказался размер полученного ею наследства. Женщина эта вышла замуж повторно спустя три недели с момента смерти первого мужа — и в этом, кстати, никто ничего подозрительного не увидел, в том числе и сам бедолага Грейс, получивший через год пулю в висок. Суд в августе 1912 года оправдал Дэйзи Грейс, хотя сомнений в её виновности при объективной оценке собранных доказательств быть вообще не могло. Тем не менее…

В тех же Соединённых Штатах в июле 1913 года некая миссис Карман (mrs. Carman), очень ревнивая жена успешного врача, убила женщину, которую считала любовницей мужа. Звали потерпевшую Луиза Бэйли (Louise Bailey). Дело выглядело совершенно очевидным и было хорошо расследовано, но… в октябре 1914 года Карман оказалась оправдана судом присяжных.

Слева: Дейзи Грейс, устроившая в 1912 году имитацию самоубийства мужа с целью завладения его имуществом. Справа: миссис Карман, убившая в июле 1913 года любовницу мужа в кабинете последнего.

Генриетта Калло (Henriette Caillaux), жена крупного французского политика и в тот момент времени министра финансов Жозефа Калло (Josaph Caillaux), 16 марта 1914 года застрелила Гастона Кальметта (Gaston Calmette), редактора газеты «Le Figaro», в его рабочем кабинете. Через три месяца — 28 июля 1914 года — она была оправдана судом присяжных.

Перечисление это можно продолжать — данное явление не исчерпывалось упомянутыми тремя случаями — мысль, полагаю, уже ясна. Есть жесткое убийство, хорошо продуманное и хладнокровно осуществлённое, есть разоблачённый преступник — это привлекательная и успешная женщина средних лет — есть строгий и взыскательный суд… А обвинительного приговора нет!

Отмеченный парадокс тогда же заинтересовал профессора экспериментальной психологии Нью-Йоркского университета Джеймса Лоу (James E. Lough), постаравшегося собрать как можно больше материалов по громким судам, оправдывавшим женщин-убийц, с целью отыскать объяснение странному социально-психологическому феномену. Такое объяснение он предложил и в первой половине 1915 года прочитал ряд популярных лекций, рассчитанных на самый широкий круг слушателей, в которых рассказал о собственных наблюдениях.

Прежде всего, профессор Лоу отметил тот факт, что присяжные склонны демонстрировать милость не к женщинам вообще, а именно к представительницам условного среднего класса. К разного рода опустившимся бродяжкам, проституткам и воровкам присяжные совершенно равнодушны и без особых колебаний приговаривают их к самым тяжким наказаниям, в том числе осуждают и на смертную казнь. То есть симпатии присяжных вызывают женщины социально близкие, если угодно — из одной с ними социальной страты. Присяжные могут видеть в них матерей, сестёр и жён и по умолчанию распространяют на них свою симпатию.

Статья, посвящённая одной из публичных лекций Джеймса Лоу (James E. Lough), профессора экспериментальной психологии Нью-Йоркского университета, прочитанной им в мае 1915 года. Статья под названием «Почему присяжные никогда не обвиняют прекрасных женщин» была опубликована в газете «Richmond times-dispatch» 9 мая того же года.

Но это не всё, разумеется. Если подсудимой удаётся вызвать к себе сострадание и одновременно с этим убедить присяжных в том, что потерпевший являлся неудачником, жалким, нелепым и недостойным её человеком, то мужчины из состава жюри с большой вероятностью станут чувствовать себя рыцарями, призванными защитить несчастную принцессу от мучителя. Апеллирование к рыцарским или условным рыцарским представлениям является грубой манипуляцией, но оно очень эффективно. Достойно сожаления то, что многие здравомыслящие и весьма неглупые мужчины оказываются не в состоянии объективно оценить качества личности женщины, находящейся на скамье подсудимых. Можно подумать, что присяжные заседатели дружно глупеют, но, разумеется, проблема в данном случае кроется не в «оглуплении», а в неспособности к критической оценке того, что присяжные видят и слышат.

Может показаться удивительным то решение проблемы несправедливых оправданий, что предложил Джеймс Лоу. По его мнению, явление это исчезнет сразу же, лишь только женская эмансипация проникнет глубоко в общество [прежде всего, в средний класс американского общества]. Как только набор внушённых штампов о социальных ролях мужчин и женщин исчезнет, мужчины сразу же поймут, что женщины в юридическом отношении ничем от них не отличаются. А это означает, что одинаковое преступление должно влечь за собой одинаковое для мужчин и женщин наказание.

Это здравая мысль, и спорить тут, наверное, не о чем. Норма равного наказания за равное деяние существовала ещё в римском праве [и, по-видимому, даже ранее]. Но достойно упоминания то, что проблема несправедливых оправданий оказалась решена намного ранее, нежели это предполагал профессор практической психологии.

Мужчин от наивных иллюзий, связанных с рыцарством и благородством, резко и бесповоротно излечила Первая мировая война. Можно много и долго говорить о её последствиях и тяжёлом отпечатке в массовом сознании воевавших народов, но вряд ли это нужно делать. Сама история уголовного сыска и уголовного правоприменения в высшей степени убедительно демонстрирует произошедший переворот в умах. «Серебряный век» закончился во всех смыслах, и не только в России… После 1918 года мы более не видим странно милосердных присяжных ни во Франции, ни в Соединённых Штатах, ни где-либо ещё. С той поры женщин стали вешать, гильотинировать и даже казнить на электрическом стуле без всякой поправки на их половую принадлежность.

Если бы Маргарита Штайнхаль организовала убийство матери и мужа не в мае 1908 года, а через 10 лет, то от смертной казни её бы не спасли ни слёзы в зале суда, ни подкуп важнейших свидетелей.

И честное слово, иногда становиться очень горько от того, что история не знает сослагательного наклонения.