Лев

– Пап, ты опять не вынес мусор, – кричит Найт, носком ботинка переворачивая меня на лужайке заднего двора. В руке у меня бутылка пива, но я не пьян. Ни капли. На самом деле, большая часть выпивки пролилась на землю, когда я открыл бутылку. Потому что я, судя по всему, сейчас настолько подавлен, что даже не могу сделать глоток. Класс.

– Очень смешно. И его нет дома, – безучастно сообщаю я, с прищуром глядя на солнце, словно мы играем в гляделки. Как будто я могу победить.

– Уже пробил дно? – Найт садится на корточки, опустив ладони на колени, и смотрит на меня.

– Похоже на то, – бубню я в бутылку и делаю глоток. Шезлонг стоит всего в паре метров. Не помню, почему я не сел на него, когда вышел на террасу.

– Отлично! – Найт лучезарно улыбается. – Значит, готов услышать суровую правду. Я устроюсь поудобнее.

Он садится на шезлонг возле бассейна, хватает меня за рубашку и затаскивает на соседний лежак. Порой забываю, что я не единственный засранец в этом доме, который способен одним дыханием сдвинуть с места трактор. Найт просто зверь.

– Ты должен разбить ей сердце, – объявляет брат.

– Я знаю, – говорю я, потому что это так. Потому что мое уже разбито, но зато я хотя бы знаю, что теперь должен делать. Склеить его обратно во что-то функционирующее.

– Знаешь? – Найт наклоняется вперед, искоса на меня глядя. Его очки сползают на кончик носа.

– Да. Она должна опуститься на самое дно. Дикси мне сказала.

– Что ж, Дикси правда умна. Но дело не только в этом. – Он проводит языком по нижней губе. – Ты должен сделать это, чтобы снова стать самим собой.

– И кто же я? – Я приподнимаю бровь, ставя бутылку с пивом на край бассейна.

– Точно не придурок.

– А сейчас я придурок? – спрашиваю я, но уже знаю правду. Все это время я вел себя как настоящий болван. Если бы еще полгода назад кто-то сказал мне, что я буду ласкать пальцами, трахать и сексуально эксплуатировать ту, кто находится под воздействием наркотиков, я бы рассмеялся этому человеку в лицо. И все же я осмелился на это. Перешел все границы. Ласкал ее киску, зная, что не имею права делать подобное. Целовал ее губы, зная, что не имею права их целовать. Я придумывал себе множество оправданий. Охотно верил в ее ложь, чтобы убедить себя, что она в трезвом уме. Что я получил полное ее согласие. Но я знал правду.

И все же я вру брату, потому что признать истину мне сейчас, видимо, не по силам.

– Если ты о том, что я переспал с Бейлз, пока она принимала наркотики, то она сама ко мне приставала.

– А еще была не в себе, и ты это знаешь. – Найт взглядом говорит мне: «Хорошая попытка». – Ты не получил от нее полного согласия, братан.

Я утыкаюсь лицом в ладони и качаю головой. Не получил. И мне придется жить с этим всю оставшуюся жизнь.

– Я знаю. И мне от этого невыносимо.

– Эй. – Найт опускает ладонь мне на плечо и щелкает пальцами свободной руки. – Но это не значит, что Прежняя Бейли сделала бы иной выбор, ясно? Факты – отстой, потому что они не подчиняются нашей воле, но иногда полезно посмотреть им в лицо.

Чувство вины снедает меня изнутри, разлагая внутренние органы. Мы с Бейли неправильно начали. Наша сказка превратилась в чертов кошмар. И теперь мне придется с этим жить.

– С каких пор ты такой умный? – Я поднимаю голову и подталкиваю Найта плечом.

– Луна заставляет меня читать книжки и все такое, – вздыхает Найт. – И в них нет картинок. Можешь в это поверить?

– Она хорошо на тебя влияет, – замечаю я.

– Только под таким влиянием я и согласен находиться. – Он подмигивает мне и ухмыляется. – Эй. – Брат обхватывает меня за затылок и притягивает к себе. Мы соприкасаемся лбами. Найт смотрит мне прямо в глаза, и это немного жутко, но, думаю, он просто хочет, чтобы я внимательно послушал, что он собирается сказать. – Все наладится, братец.

– Откуда ты знаешь?

– Я пережил все, что сейчас переживает Бейли.

– И?

– То, что тебя не убивает, порой помогает прийти в себя. Глава 30. Бейли

Первое, что я слышу – размеренный ритм аппарата ЭКГ.

Бип. Бип. Бип.

Спокойный и умиротворяющий звук убаюкивает меня, то погружая в бессознательное состояние, то вырывая из него. Мне холодно. Во рту пересохло. Я медленно прихожу в себя и по невыносимому количеству ощущений, которые захлестывают меня вновь, понимаю, что, вероятно, находилась в медикаментозной коме. Я знаю, зачем врачи вырубают и погружают в режим голубого экрана. Я посещала медицинские курсы перед поступлением в Джульярд. Не знаю, что со мной делали, но я бы точно не смогла это вынести, будучи в сознании.

Я мало что помню. А вообще… не помню совсем ничего. Но чутье подсказывает, что случилось что-то плохое.

Я была не просто на волоске от смерти. Я поцеловала ее холодные синие губы и оказалась в шаге от того, чтобы она полностью меня поглотила.

Открываю глаза, гадая, как долго пробыла без сознания, и первое, что вижу – свою сестру, которая дремлет в кресле напротив. Позади нее голубая больничная стена. На груди лежит моя толстовка, и, похоже, сестра нюхала ее, чтобы успокоиться.

Я кошу глаза вправо. Мама сидя спит рядом со мной. Перевожу взгляд влево – там кромешная темнота и стрекот сверчков.

Я пытаюсь сглотнуть. Не выходит.

Сколько времени прошло?

Что я, черт возьми, наделала?

Воспоминания о Талии и письме из Джульярда наводняют мой разум подобно цунами. Я ограждаюсь от них, как могу. Я не готова. Еще нет.

Осторожно пытаюсь издать какой-нибудь звук. Открываю рот и выдыхаю. Получается издать хрип. Я благодарна за это маленькое чудо. За простую радость не лишиться голоса.

Закрываю глаза и делаю жадный вдох. Это простое непроизвольное действие наполняет меня надеждой.

Я могу дышать.

Я все еще могу дышать.

После всех испытаний, которым подвергла свое тело. После безжалостных наказаний. Я все еще жива.

– Бейлз? – хрипит Дарья.

Мои глаза закрыты, а значит, она догадалась, что я пришла в себя, по слезам, которые текут по моим щекам. Больничный халат намок, и мне хочется вытереть лицо, но я подключена к такому количеству приборов, что больно пошевелить руками.

Дарья встает и шагает ко мне в носках. Ложится рядом на больничную койку и обхватывает меня длинными гибкими руками, нежно вытирая мои слезы. Целует меня в щеку. От нее пахнет нашим детством – пышными подушками, какао и солнечным светом. Ее светлые волосы путаются с моими, и она осторожно обнимает меня, будто я сломана. Ведь так и есть.

«Порочные ангелы все равно ангелы, Бейли», – напоминает голос Льва в моей голове.

– Я так рада, что ты с нами. – Голос Дарьи звучит хрипло от слез. Я плачу все сильнее, сотрясаясь всем телом. Наверняка это вредно для моего здоровья. Весь этот потоп эмоций, который захлестывает меня целиком.

– Тише. – Дарья, успокаивая, гладит меня по голове. – Маму разбудишь, а она не спала почти трое суток. Что очевидно по состоянию ее кожи.

– Как долго я была без сознания? – шепотом спрашиваю я.

– Два дня.

Я делаю резкий вдох. Закрываю глаза. О, Маркс.

– Мне так жаль, – говорю я.

– Мне тоже.

О чем же ей сожалеть? Она ничего не сделала. Разве что… она сожалеет не о чьих-то поступках. А о ситуации. Должно быть, осознание написано прямо у меня на лице, потому что Дарья делает резкий вдох.

– Бейли… – Сестра колеблется. – Ты не смотри вниз, но…

Я инстинктивно опускаю взгляд. Потому что именно так и поступают люди, когда им велят этого не делать. К тому же у меня ужасно болит нога, несмотря на безумное количество обезболивающих, которые мне, несомненно, ввели. Едва я вижу огромную выпуклость под тонким больничным одеялом, у меня округляются глаза.

– Что это?

– Врачам пришлось поставить штифт в твою большеберцовую кость. Ты сильно покалечилась, пока тренировалась, превозмогая боль. Видимо, обезболивающие помогали тебе продолжать тренировки, но чрезмерными нагрузками ты буквально сломала себе кость.

У меня дрожит подбородок. Вместо того чтобы злиться на себя или Джульярд, или Талию, или на весь мир, я переполнена благодарностью. Я подвергла себя стольким испытаниям, но все равно жива. Даже не верится.

– Балет… – начинает Дарья.

Я неистово мотаю головой.

– Я не могу. Не сейчас.

– Хорошо. – Она садится и укладывает меня под мышкой. – Ты права.

– Мама с папой на меня злятся? – Я прикусываю нижнюю губу, внезапно почувствовав себя маленьким ребенком.

Дарья закатывает полные слез глаза, стараясь храбриться.

– Злость не войдет в число первых пятидесяти эмоций, которые они испытают, когда узнают, что ты очнулась. Но Бейли…

Я знаю. Родные хотят, чтобы я легла в реабилитационную клинику. Серьезно отнеслась к выздоровлению. Как бы глупо – и, возможно, невообразимо, – это ни было, я сейчас даже помыслить о таком не могу. О том, чтобы быть вдали от семьи. Я хочу забраться к маме с папой в кровать и никогда не отходить от них ни на шаг.

– Давай об этом пока тоже не будем?

На сей раз Дарья ничего не отвечает. Мы смотрим друг на друга несколько мгновений, а потом сестра спрашивает:

– Я могу тебе кое-что показать?

Я медленно киваю.

Она достает из кармана телефон. На заставке Пенн и Крессида кривляются перед камерой, а у Сисси пальцы испачканы красной краской. Они делали Дарье открытку на День матери. Сисси. Если бы я умерла, то больше никогда не смогла ее обнять.

Дарья снимает блокировку с телефона и открывает галерею с видеозаписями. Долго листает в поисках чего-то.

– У меня выдалось немного свободного времени, пока летела из Сан-Франциско в Тодос-Сантос, и я пересматривала видео из нашего детства. Помнишь, которые мама показывала нам на прошлое Рождество?

– Да, – хриплю я. – Я помню те видео.

Вроде как. Тогда я слишком увлеченно глазела на Льва и глотала таблетки.

– А. Вот оно! – Дарья ставит громкость на максимум и вставляет свои AirPods мне в уши.

Я не узнаю само видео, но знаю, где его сняли. На нем я в возрасте четырех или пяти лет в балетном классе. Я совсем крошечная и одета в трико с неоново-зеленой пачкой среди светло-розовых и белых нарядов других девочек.

– Встань в ряд, Бейли. – Я слышу голос учителя на заднем плане и даже не могу вспомнить ее имени. Но камера следует за мной, когда я запрыгиваю на балетный станок и, зацепившись ногами, свешиваюсь вниз головой, вытягиваю руки и хихикаю.

Мама смеется за кадром. Настоящим звучным смехом, который отдается в моих легких, будто этот звук издаю я. Меня наполняет тепло.

– Что ты делаешь, Бейлз? – воркует мама.

– Готовлюсь к своему грандиозному выступлению! – Я направляю на камеру воображаемые пистолеты, как супергерой. У меня не хватает двух верхних зубов, и выгляжу я нелепо, но все же уверенной, счастливой и беззаботной.

– О, мне не терпится его увидеть. – Я слышу улыбку в мамином голосе. – Под какую песню хочешь станцевать?

– «Smooth Criminal»!

– Она не подходит для балета, – замечает мама.

– Кто сказал? – с вызовом спрашиваю я. – Любая песня подходит, если ты хороша в своем деле.

– Бейли, ты идешь? – На заднем плане подходит учитель.

– Да, мисс Макфадден! – Я спрыгиваю и бросаю дерзкую улыбку через плечо. – Мам, оцени мои танцевальные движения!

А потом… потом я пускаюсь в лисий танец^[32]. Я не шучу. С зажигательной улыбкой и нелепыми движениями. Мама посмеивается, следуя за мной с камерой. Видео длится еще несколько секунд. Я встаю в ряд с остальными девочками, выделяясь среди них нарядом и неровно завязанными хвостиками, и танцую вместе с ними. Я не лучшая в классе. Честно говоря, даже не третья среди лучших. Но все время танца я выгляжу… увлеченной. Наполненной радостью. Улыбка не сходит с моего лица ни на секунду, даже когда мисс Макфадден снова и снова меня поправляет.

Видео заканчивается, и мне сразу же хочется посмотреть его снова и в то же время не видеть больше никогда. Как же радостно и горько видеть, с чего все начиналось – вовсе не с давления маминой мечты. А с искренней непосредственности девочки, которая просто любила танцевать.

Вынув наушники из ушей, я кладу их на раскрытую ладонь Дарьи.

– Ты всегда наслаждалась процессом и почти не думала о конечной цели, – тихо говорит Дарья. – Помнишь, когда мы ездили отдыхать на курорты, там устраивали дурацкие танцевальные вечеринки для детей? Ты всегда на них танцевала. Все остальные считали себя слишком крутыми. Но не ты. Ты танцевала «Макарену», как никто другой.

– Танцевала, – хриплю я. – Такая приставучая песня.

Мы с Дарьей обе смеемся сквозь слезы.

– Что же случилось? – хрипло спрашивает она.

Мой взгляд устремляется туда, где спит мама. Вот только она уже не спит. Судя по слезам на глазах, она слышала весь наш разговор. Смотрит на нас, прижав к носу салфетку.

– Я. – Мама наклоняется, опираясь на локти, и берет меня за руку. – Я сделала это с тобой. Точно так же, как и с Дарьей. Я слишком на вас давила. Как только поняла, какие вы талантливые, то захотела, чтобы вы обрели все то, чего не смогла добиться я. Правда, Дарья была более настойчивой. Стояла на своем, когда я пыталась подтолкнуть ее к занятиям балетом. Но ты, Бейли… – Мама опускает взгляд с разбитым видом. – Ты всегда старалась угодить. С тобой мне следовало быть намного осторожнее. А я давила и давила. И смотри, что произошло. В итоге ты тоже сломала ногу. Только со мной приключился несчастный случай. А ты сама себя до этого довела. Тебе в кость установили штифт, Бейли. – Ух ты. Они обе вообще не умеют подбодрить. – И все из-за меня. Я…

– Не из-за тебя, – перебиваю я. – Я сама виновата. Я должна взять на себя ответственность за случившееся. Да, ты подталкивала меня к успеху. К поступлению в Джульярд. Но я могла в любой момент тебя остановить. Ты бы не стала особо возражать.

– Да, и все подростковые годы чувствовала бы себя полной неудачницей, – говорит мама, не готовая снять с себя ответственность. – Я была ужасной матерью вам обеим.

Дарья запрокидывает голову и смеется.

– О, Маркс, мам. Не драматизируй.

– Одна моя дочь подверглась насилию со стороны директора школы, а вторая стала наркоманкой, – напоминает она нам.

– Мы семья победителей. – Дарья вскидывает вверх кулак.

Я тоже не могу не улыбнуться. Ведь если она считает это забавным, то, возможно, я тоже однажды смогу. Похоже, Дарья вполне довольна жизнью, а когда-то казалось, что у нее не осталось надежды.

Для меня наступает момент прозрения.

Судя по всему, мотивация появляется не в тот момент, когда доходишь до самого дна. А от понимания, что я потеряю, если не изменю свою жизнь. Семью. Свою страсть – да, танцы по-прежнему остаются моей страстью, даже если с Джульярдом ничего не вышло. Льва. Я ужасно с ним обращалась. Со всеми вокруг.

Я хочу снова стать той девочкой с видео. Болтаться вниз головой, устраивать глупые танцы и носить платья-пачки неонового цвета. Я хочу быть счастливой. Даже если это означает, что не буду самой успешной. Даже если в моей сказке со счастливым концом больше не будет большой сцены, полки, полной трофеев, и всемирного признания.

Дверь открывается, и входит папа. Как я и подозревала, в руках у него держатель со стаканами свежего кофе для него, мамы и Дарьи. Увидев, что я очнулась и мы втроем плачем, он вскидывает брови.

– Она очнулась. – Отец роняет кофе на пол. Все три стаканчика лопаются, повсюду разбрызгивая напиток. Никто даже бровью не ведет.

Я кое-как нахожу в себе силы улыбнуться.

– Я здесь, пап, и больше никогда так с вами не поступлю.

Он бросается ко мне, падает на колени возле больничной койки и целует тыльную сторону моей ладони поверх торчащих из нее иголок.

Папа плачет. Великий Джейми Фоллоуил. Нарушитель правил. Мужчина, который плевал на традиции и ожидания и женился на своей школьной учительнице. Человек, который построил империю. Который вырастил двух взрывных девчонок. И женат на такой же.

Плачет. Как ребенок.

Тебе есть что терять, Бейли. За это стоит бороться. Ради этого стоит жить.

Мы все дружно обнимаемся. А когда отстраняемся, я прокашливаюсь.

– Джульярд… – начинаю я.

Мама сразу встревает.

– Прости, что вскрыла твое письмо. Я не хотела переходить границы. Просто так волно…

– Мам, дай договорить. – Я дотрагиваюсь до ее запястья.

Она показывает, что закрывает рот на замок. Ее трясет. Меня тоже. Я так больше не могу. Не могу рушить жизни всех вокруг только потому, что моя сложилась не так, как мне хотелось.

– Джульярд мне не подходил. Я хотела добиться успеха, но не получала от этого ни капли удовлетворения. Я ненавидела Нью-Йорк. Терпеть не могла холод. И дух соперничества. Мне легко удавалось добиться превосходных успехов: всегда нравилось учиться, и танцы давались проще простого…

– Ладно, ладно, мисс Хвастожалоба, мы поняли, – ворчит Дарья. Мы все смеемся.

Я продолжаю:

– Поэтому, когда у меня что-то стало плохо получаться, я не признавала поражение. Продолжала упорно добиваться своего. В итоге подружилась не с теми людьми. – Я думаю о Пэйдене. – Я готова пройти реабилитацию. Мне нужно все сделать правильно. Я должна. Я навсегда останусь зависимой. Нельзя повернуть время вспять. Но я хочу завязать и быть человеком, с которым безопасно находиться рядом. Я обязана сделать это не только ради себя, но и ради людей, которых люблю.

Меня обнимают со всех сторон. Обрушивается шквал слез и поцелуев. И в этот миг, в окружении любимых людей, которых, наверное, еще долго не увижу, я понимаю, что со мной, так или иначе, все будет хорошо.

Потому что в этом особенность порочных ангелов.

Они все те же ангелы. Просто их нужно направить на путь истинный.