Однажды вечером в конце ноября, когда дети уже спали, мы втроём сидели на террасе и разговаривали.

— Вот кто точно не стал бы заморачиваться насчёт ShadowBazaar, так это Ричард Фейнман, — сказал Алехандро.

Лиза подняла бровь:

— Это кто такой?

— Американский физик, работал над Манхэттенским проектом — разработкой ядерного оружия. Позже получил Нобелевскую премию — долго объяснять, за что. Написал много книг, в том числе две автобиографические.

Алехандро очень уважал его. Как технарь до мозга костей, он восхищался умением Фейнмана объяснять сложнейшие вещи простым языком, его любопытством, юмором и абсолютной честностью перед наукой.

Ещё во время плена он принёс мне книгу «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!». Говорил: «Почитай. Это не про физику. Это про то, как думать и не врать себе». Я читала её там — сидя на диване или в кресле, с тросом на лодыжке. И книга меня действительно захватила. Несмотря на всё, я иногда улыбалась сквозь слёзы, читая про его проделки, про сейфы в Лос-Аламосе, про барабаны и объяснение физики официанткам.

У Фейнмана была известная мысль, которую он приписывал фон Нейману: «...вовсе не обязательно быть ответственным за тот мир, в котором живёшь. В результате совета фон Неймана я развил очень мощное чувство социальной безответственности. Это сделало меня счастливым человеком с тех пор».

— Фейнман был прав, Ань, — говорил мне тогда будущий Алехандро, имени которого я тогда даже не знала. — Самое большое счастье — когда ты не несёшь на себе груз чужих поступков и ожиданий. Когда ты свободен от «должен».

Теперь, на террасе нашего дома, Алехандро замолчал надолго, а потом сказал тихо:

— Фейнман умел жить с удовольствием, даже создав оружие, которое убило сотни тысяч людей. Он говорил: «Я сделал свою часть работы. Дальше — не моя ответственность». Он жил, смеялся, рисовал голых женщин, играл на барабанах. Писал замечательные книги. Когда случился скандал с ShadowBazaar, я тоже мог бы сказать: «Не моё дело, кто и как использует сеть». Но я тогда подумал, что это неправильно. А теперь, после Манифеста, я снова чувствую, как меня тянет в ту же сторону. Я написал, что не могу отвечать за всех, кто использует форк Anya-280. И это правда. Но иногда мне кажется, что я пытаюсь снять с себя груз. Как Фейнман. И мне страшно, что если я позволю себе «не заморачиваться» — монстр вернётся. Поэтому я лучше буду нести эту вину. Даже если она меня когда-нибудь сломает.

Я обняла его крепче и тихо сказала:

— Але… Фейнман, наверное, был во многом прав. Он не нёс на себе весь мир и при этом оставался живым человеком. Может, и тебе можно позволить себе не отвечать за всех монстров на свете. Ты уже не тот, кто был раньше. Ты делаешь всё, что можешь. И Манифест — это тоже часть того, что ты можешь.

Алехандро покачал головой:

— Я знаю. Но если я перестану чувствовать эту боль — я перестану быть человеком. Я не могу как Фейнман, который после всего мог путешествовать по Японии и восхищаться японской культурой. Я хочу чувствовать. Даже если это тяжело.

Лиза долго молчала. Потом откинулась на спинку кресла и сказала своим обычным тоном, но без привычной колкости:

— Фейнман мог себе позволить такую безответственность, потому что был гением и в глубине души хорошим человеком. А ты… ты когда-то был монстром. И теперь ты боишься снова им стать. Поэтому ты носишь эту вину — за то, что создал инструмент, которым с удовольствием пользуются самые тёмные люди. Это тяжело. Но пока ты её чувствуешь в разумных пределах — ты уже не тот, которым был раньше.

Она сделала короткую паузу и добавила уже мягче:

— Манго по полной тебе за это. Трос короткий вечно — но только чтобы ты не забывал.

Алехандро посмотрел на неё со странной благодарностью. Я обняла его за плечи и прошептала тихо, почти про себя:

— Манифест стал первой твоей попыткой провести границу: «Вот здесь я отвечаю, а дальше — уже нет». И мне кажется, это важный шаг.