Теперь, когда я ушёл с севера вместе с пикуни, наш управляющий, Ужасный Язык, как черноногие называли Хардести, поручил мне сделать всё, что в моих силах, чтобы установить мир между пикуни и шайенами и убедить последних весной отправиться с нами на север и торговать в форте Маунтин. Это была непростая задача, возложенная на меня. Племена черноногих всегда находились в состоянии войны с шайенами, которые сами были могущественным народом равнин, они отлично охотились и выделывали шкуры, а также владели большими табунами лошадей. Племена черноногих называли их народом Пятнистых Лошадей, поскольку они разводили особую породу пегих лошадей, ради которых черноногие ходили на них в набеги. Естественно, черноногие, и особенно пикуни, самое южное из их племён, не желали заключать мир с народом, у которого они угоняли прекрасных животных породы пинто. Они были врагами, которых стоило оставить как врагов.

Начнем с того, что у меня было всего четверо помощников: мой почти брат Красная Ворона и моя почти сестра Норка и Женщина-Птица – соответственно, сын, дочь и главная жена великого вождя Одинокого Ходока, на попечении которого я находился и в одном из вигвамов которого я жил. Одинокий Ходок был великим вождём. У него было девятнадцать жен, живших в двух вигвамах, много детей и сотни лошадей. Конечно, у него был совет младших вождей, но они всегда соглашались со всем, что он считал наилучшим. Другим моим помощником был известный знахарь, брат Женщины-Птицы, по имени Красный Орёл. Эти четверо согласились сделать всё, что в их силах, чтобы добиться мира с шайенами.

Как я и ожидал, когда я заикнулся об этом Одинокому Ходоку, он сразу сказал мне, что не может быть и мысли о мире с шайенами. Вот что я знал о них: они бродили по равнинам к югу и востоку от Йеллоустона и продавали свои меха и шкуры племенам народа Земляных Домов, которые жили в укрепленных селениях на Миссури, ниже устья Йеллоустона. С этими племенами черноногие всегда были в дружеских отношениях, и у Одинокого Ходока были особенно близкие друзья среди вождей племени Рябчиков, или, как их называли белые, манданов. В качестве возможного способа связаться с шайенами Красная Ворона и я начали уговаривать Одинокого Ходока разрешить нам навестить манданов. Сначала он просто посмеялся над нашей просьбой, но мы не унимались, и в конце концов он согласился, что мы могли бы пойти, если бы смогли найти кого-нибудь из его проверенных воинов, кто согласился бы сопровождать нас, и что мы могли бы взять с собой подарки для его друзей. Соответственно, лагерному глашатаю было приказано обойти вигвамы и позвать добровольцев пойти с нами, но мы не получили ответа на этот призыв и были в отчаянии, когда несколько вечеров спустя появился человек по имени Тяжелая Шкура, прозванным Никогда Не Говорит; он пришел в наш вигвам и сказал Одинокому Ходоку, что поедет с нами к народу Земляных Домов. Мы с Красной Вороной едва могли поверить своим ушам. То, что из всех мужчин именно Тяжелая Шкура предложил нам отправиться в дальний путь, было почти невероятно.

– Я очень рад, что ты пойдёшь с моими мальчиками, – сказал ему Одинокий Ходок. – Я хотел взять трех или четырех человек, но ты стоишь четверых. Когда ты будешь готов отправиться?

– Как скажешь.

– Тогда отправляйтесь послезавтра утром, – решил вождь.

Тяжелая Шкура встал, завернулся в свою накидку, коротко сказал: «К этому времени я буду готов», – и вышел, не сказав ни слова нам с Красной Вороной.

Тяжелая Шкура был странным, очень странным человеком. Ему было около тридцати пяти лет; высокий, хорошо сложенный, даже красивый, он никогда не был женат и жил со своей овдовевшей матерью. Он не состоял ни в одной из групп общества «Все друзья»; он никогда не бывал в гостях, никогда не участвовал в лагерных танцах, и у него не было близкого друга. Однако он пользовался уважением каждого мужчины, женщины и ребёнка в большом лагере. Он всегда отправлялся на войну один и всегда возвращался с лошадьми и добытыми скальпами врагов. И он был великим охотником. Когда он не был в набеге, он всё время охотился; не проходило и дня, чтобы его старую мать не видели несущей мясо или какую-нибудь шкуру в тот или иной вигвам, где были больные, вдовы и сироты. Очень добрый был этот Тяжёлая Шкура; нельзя было судить по тому, каким он был необщительным и неразговорчивым, каким он был на самом деле.

Вы можете подумать, что это не имеет никакого отношения к Сакаджавее. Но подождите!

В назначенное утро мы выехали рано и составили настоящую кавалькаду, потому что каждый из нас взял по лишней оседланной лошади, а с ними четыре прекрасных коня, навьюченных товарами, которые Одинокий Ходок и его младшие вожди отправляли с многочисленными посланиями мира и доброй воли вождям племен, которые нам предстояло посетить.

Нам предстояло проделать долгий-предолгий путь до селений у устья Йеллоустона. Мы вышли к реке Устричных Раковин, спустились по ней к Миссури, а затем проследовали по изгибам её глубокой и поросшей лесом долины, потому что снег был слишком глубок для путешествия по равнинам, а ниже устья реки Устричных Раковин он стал таким глубоким, что мы вообще не могли передвигаться иначе, как по извилистым, набитым тропам, по которым ходили бизоны и другая дичь. День за днём мы шли всё дальше и дальше, постоянно находясь в поле зрения бесчисленных стада дичи, но не встречали врагов, которые могли бы преградить нам путь. Каждый вечер, ближе к закату, мы разбивали уютный лагерь и нарезали для наших лошадей много коры хлопковых деревьев. Затем, после обильной трапезы из жареного мяса, Тяжелая Шкура доставал свою магическую трубку, которую, когда мы ею пользовались, всегда клал на череп бизона, и просил нас покурить вместе с ним и помолиться богам об успехе в нашем путешествии, о долгой жизни, о добре. здоровье и счастье всего народа черноногих. Его собственным талисманом – его видением, его тайным помощником – был древний ворон. Он обращался к нему с особыми просьбами, прося богов неба, земли и глубоких вод благоволить нам во всех наших начинаниях. Поскольку снег был слишком глубок, чтобы мы могли найти череп бизона, на который можно было положить трубку, в каждом лагере, который мы разбивали, мы для этого взяли его с собой. Мы ничего не сказали нашему предводителю о нашем желании встретиться с шайенами и убедить их заключить мир с нашим народом; для этого еще не пришло время, и у нас не было ни малейшего представления о том, как мы могли бы с ними встретиться.

– Просто доверься богам, они укажут нам путь! – продолжал говорить мне Красная Ворона.

У нас всё шло хорошо, пока однажды вечером, через несколько дней после того, как мы миновали устье Йеллоустона, мы готовились разбить лагерь, когда внезапно поднявшийся северный ветер донёс до нас сильный запах тополиного дыма от хлопковых деревьев.

– Ха! Мы, должно быть, где-то рядом с народом Земляных домов! – сказал я.

Тяжелая Шкура оглянулся на меня и жестом попросил замолчать. Затем, посмотрев вперед, он сказал нам:

– Если бы этот дым шёл из поселения, мы должны были бы слышать его звуки; разговоры людей, крики детей, во всяком случае, лай собак. Запах дыма очень сильный, он исходит от костра в этой лесной роще; либо враги где-то близко, либо это отряд охотников из селений Земляных Домов!

– Что нам делать? – спросил Красная Ворона.

– Нам остаётся только одно, – ответил наш предводитель. – Мы пойдём дальше. Возможно, нам удастся обойти лагерь незамеченными. Мы постараемся это сделать. Проверьте, заряжены ли ваши ружья! Будьте начеку!

И с этими словами он двинулся дальше, перебегая с тропинки на тропинку, удаляясь от реки. Ветер, несущий запах дыма, налетал на нас крутящимися вихрями, иногда в лицо, иногда справа или слева от нас; мы не могли точно определить, где находится огонь, но полагали, что он находится в нижней части рощи и недалеко от реки.

В тот день я находился в хвосте колонны, между мной и Красной Вороной было четыре лошади; последний гнал остальных лошадей следом за Тяжёлой Шкурой. Мы проехали не более пары сотен ярдов, как вдруг скорее услышал, чем почувствовал, как что-то ударилось о нижний край моей накидки перед левым бедром, и в то же мгновение мой конь сделал внезапный прыжок, который отбросил меня назад, к седлу. Я бы упал, если бы не был пригвожден к лошади: стрела, вонзившаяся в мою одежду и в его холку, пригвоздила меня к нему. С криком вскочив обратно в седло, я оглянулся и увидел человека на боковой тропе, менее чем в пятидесяти ярдах от себя. Он накладывал на лук новую стрелу, а дальше, в роще, по его следу, бежала дюжина мужчин, держа в руках оружие, готовых напасть на нас. Когда я выстрелил в первого человека, и он упал, один из остальных – единственный из них, у кого было ружьё – выстрелил и сбил лошадь прямо передо мной. В этот момент моя лошадь шарахнулась назад, и мне стоило немалого труда заставить её перепрыгнуть это препятствие. Я проскочил мимо него как раз в тот момент, когда Красная Ворона и Тяжелая Накидка выстрелили, и, так сказать, краем глаза я увидел, как ещё один враг упал. Мы убегали от них так быстро, как только могли, их стрелы падали позади нас, не причиняя вреда.

Снег был таким глубоким, что враги не могли двигаться прямо за нами – они шли за нами по боковой тропе, им пришлось следовать по ней до её пересечения с нашей тропой, а затем свернуть на главную тропу. Вскоре мы скрылись из виду. Тем не менее, они продолжали преследовать нас, всё время вопя, и поэтому мы поняли, что остальные члены их группы были где-то впереди нас, собравшись вокруг костра, от которого поднимался дым, который теперь сильнее, чем прежде, бил нам в ноздри.

Все мы носили толстые рукавицы из бизоньей кожи, прикрепленные к длинному ремешку из оленьей кожи, перекинутому через плечи, так что мы могли мгновенно высвободить из них руки, и они оставались на месте, когда мы хотели надеть их снова. Но, как бы удобно это ни было, мы чуть не отморозили руки, стреляя из ружей и перезаряжая их. Не успели мы закончить заряжать, как увидели впереди сорок или пятьдесят человек, которые бежали прямо по нашему следу. Между ними и нами не было ответвления тропы, и, заметив это, Тяжёлая Шкура крикнул, что мы должны повернуть назад и свернуть на тропу, по которой мы только что проехали. Я сразу повернул коня и стал ведущим. Но Красной Вороне и Тяжёлой Шкуре было нелегко заставить сбившихся с пути животных следовать за мной. Мы потеряли время, и пока мы разворачивались, нижний вражеский отряд выпустил в нас тучу стрел и сделал один ружейный выстрел.

Как только Тяжелая Шкура развернул свою часть табуна и погнался за Красной Вороной, он остановил своё животное, выстрелил в ответ и убил вражеского предводителя. Затем он двинулся дальше, спеша догнать нас, и, когда он приблизился, то затянул военную песню черноногих, и мы с Красной Вороной стали подпевать – нас охватывало безумие и восторг, потому что в наших сердцах горел огонь битвы, когда враги падали перед нами.

Теперь я вышел на тропу, ответвлявшуюся от нашей, которая вела наискось вниз по долине к реке. Я миновал её, развернул свою лошадь в обратную сторону, надеясь таким образом загнать сбившихся с пути животных между Красной Вороной и мной свернуть туда же. Они не поняли, чего от них хотят, и остановились, и Красной Вороне пришлось запутаться среди них на своей лошади, а затем Тяжёлая Шкура стал подгонять их, и так как они не могли миновать меня, то были вынуждены свернуть в ответвление и последовать за Красной Вороной. Всё это требовало времени, драгоценного времени, в течение которого обе вражеские группы приближались к нам. Ружье Тяжелой Шкуры было разряжено, но мы с Красной Вороной выстрелили из наших ружей – он в нижнего, а я в верхнего, и каждый из нас ранил человека, но насколько серьезно, мы не могли сказать. Их товарищи обогнали их и погнались за нами, стреляя из двух ружей и из луков, хотя мы были довольно далеко, и снова безрезультатно, и вскоре мы скрылись из их виду.

Мы ехали дальше и дальше, проезжали рощу за рощей и поляну за поляной. Мы устали, проголодались, но не осмеливались остановиться. Тяжёлая Шкура сказал, что мы должны продолжать двигаться до полуночи, а затем сделаем привал только для того, чтобы приготовить и съесть немного мяса. Я не сводил глаз с Семерых, с Большой Медведицы, и думал, что никогда еще они не вращались так медленно. А потом, когда они указали на время, близкое к полуночи, мы выехали на хорошо набитую тропу в лесу и увидели, что по обе стороны от неё снег усеян мелкими щепками и кусочками коры, Тяжёлая Шкура, обернувшись, сказал нам:

– Это работа народа Земляных Домов. Скоро вы увидите их селение!

Это была хорошая новость. Мы пошли быстрее по широкой, утоптанной тропе, вскоре вышли из рощи и увидели далеко впереди, на длинной, широкой долине, тёмное пятно на белом фоне, про которое Тяжелая Шкура сказал, что это верхнее селение племени пи-нап-ут-се-на, или Нижних гро-вантров, или, как их еще называют, миннетари.

– Вот они, наши друзья! – сказал он. – Там нам будут рады – да, более чем рады – когда мы скажем им, что наверняка убили трех ассинибойнов и ранили ещё двоих, прямо здесь, в их долина Большой реки!

Когда мы приблизились к селению, то увидели, что оно окружено частоколом из высоких столбов из хлопкового дерева. Широкая тропа привела нас к проходу, который, как мы обнаружили, был закрыт на ночь на несколько толстых жердей. Мы остановились перед входом, и Тяжелая Шкура крикнул:

– Откройте, друзья! Откройте нам дорогу!

Он прокричал это три или четыре раза, а затем мы услышали скрип шагов по твердому замерзшему снегу, и, наконец, четверо или пятеро мужчин посмотрели на нас с верхушки частокола, и один из них заговорил с нами. Конечно, мы не понимали его языка, а он – нашего, но когда он заговорил, то также использовал язык жестов, на котором спросил нас, кто мы такие? |

– Мы твои друзья! Мы – пикуни! – показал в ответ жестами Тяжёлая Шкура, и для нас сразу же расчистили проход, и, когда мы въехали и спешились, мужчины обняли нас и знаками показали, что нам очень рады в их селении.

Люди теперь стекались к нам со всех концов селения, и один из них, закутанный в накидку мужчина, который почти вплотную приблизил свое лицо к моему, окинул меня довольно пристальным взглядом, и я от неожиданности был почти в шоке, когда он сказал мне по-французски:

– Вы белый! Кто вы и откуда?

– Я Хью Монро. Мы из лагеря пикуни и черноногих, – ответил я.

– Ха! Вы англичанин! Но говорите по-французски так, словно вы француз! – воскликнул он.

– Моя мать из рода Де ла Рош, – объяснил я.

– Ха! Да! Де ла Роши из Монреаля и Трёх Рек! – воскликнул он. – Я знаю эту семью; то есть я часто видел их в дни своей юности. Что касается меня, то я Туссен Шарбоно, бывший житель Северо-Запада, а теперь свободный человек! Свободный! Свободный! Но, конечно же, вы слышали обо мне!

– Нет, я не могу сказать, что слышал, – ответил я.

– Возможно ли это? Ну, тогда я должен вам сказать, – воскликнул он. – Я, я тот человек, который провёл американских солдат, Льюиса и Кларка, и их людей отсюда до Западного океана и обратно!

– Я слышал о них, – сказал я, – и о Змее по имени Женщина-Трава, которая привела их к своему народу.

– Ха! Моя женщина! Т'сака-кавия, Женщина-Птица, как назвали ее миннетари! – воскликнул он. – Но пойдёмте, мсье Монро. Вы и ваши друзья, вы должны разбить лагерь со мной!

Пока Шарбоно и Джей разговаривали друг с другом, Тяжелая Шкура и Красная Ворона рассказывали миннетари, на языке жестов, о нашей стычке с ассинибойнами; и теперь, когда француз повёл нас к своему вигваму, всё селение было взбудоражено, и воины спешили оседлать своих лошадей и поскакать вверх по долине, чтобы напасть на врага. После того, как мы распаковали свои пожитки и привязали лошадей к столбам из хлопкового дерева, мы зашли внутрь и оказались в удивительно теплой, удобной хижине сорока футов в диаметре. Вдоль стен, примерно шести футов в высоту, стояло несколько лежанок, покрытых бизоньими шкурами. В центре горел небольшой костёр, дым выходил из квадратного отверстия в наклонной крыше из стропил, балок и жердей, густо засыпанной землёй, как и наклонная круглая стена из расщепленных бревен. Когда мы вошли, женщина поднялась от очага и повернулась к нам, и, думая сделать ей приятный сюрприз, я сказал ей:

– Как! Бо-и-наив!

Что ж, я действительно удивил ее! Она резко отшатнулась, прижав руку к груди; затем, придя в себя, обратилась ко мне с потоком слов на языке Змей, на что я отрицательно покачал головой, а потом знаками объяснил ей, что не понимаю этого языка. Я добавил, что вождь ее народа по имени Чёрное Копьё, с которым было много вигвамов Змей, разбил лагерь и охотился с нашим племенем, пикуни, черноногими. И тут Шарбоно прервал наш разговор, очень сердито приказав ей – по-французски – поторопиться и приготовить для нас еду. Именно тогда я почувствовал к нему сильную неприязнь!

– Вы должны меня извинить. Вы назвали меня моим настоящим именем; вы упомянули моих людей; я не подумала о еде!” – сказала она на хорошем французском.

И со слезами на глазах она повернулась, чтобы поставить несколько глиняных горшков на огонь. Это была очень красивая женщина лет тридцати. Невысокая, довольно стройная, она делала всё очень быстро и грациозно. Её длинные, тщательно заплетённые волосы ниспадали по спине до колен. На ней было платье из синей ткани, отделанное на груди несколькими рядами бусин из зубов вапити и подпоясанное на талии.

Теперь я представил своих друзей Шарбоно. Он пожал им руки и велел мне передать, что они были желанными гостями в его бедной хижине, а затем он распределил нас по местам: одно ложе для меня и моего почти брата, а другое – для Тяжелой Шкуры. Он раздвинул занавески, и мы были рады сложить наше оружие и тяжелые накидки из бизоньих шкур и присесть отдохнуть. Через несколько минут женщина разогрела еду и поставила её перед нами в необычных маленьких серых глиняных кувшинчиках местного изготовления. Это была вкусная еда – кукуруза, сваренная с мясом, и мы много её съели. Не успели мы поесть, как повалились на лежанки и почти мгновенно заснули.

Ближе к рассвету нас разбудил Шарбоно, и мы сели, обнаружив в хижине высокого, крепко сложенного, прекрасно выглядящего воина, никого иного, как Красного Щита, главного вождя селения. Он сообщил нам, что прибыли гонцы от отряда, выступившего против ассинибойнов, и принесли плохие вести. Оказалось, что мы видели только часть противника, потому что его люди наткнулись на отряд в более чем двести человек и были отброшены назад, потеряв семерых убитыми. Он послал в нижние селения за подкреплением, но знал, что не сможет собрать много людей, так как большинство мужчин отправились охотиться на бизонов вниз по реке. Он попросил нас пойти с ним, прихватив с собой наши хорошие ружья, и помочь в борьбе с нашим общим врагом. Конечно, мы не могли отказаться и вскоре после рассвета поспешили с отрядом, который он вёл, вверх по долине. В середине дня мы наткнулись на миннетари, которые ночью ушли из селения. Они остановились перед большой рощей, на краю которой тропа была перегорожена длинной и высокой кучей кустарника. Позади кучи в неподвижном, холодном воздухе поднимался дым от нескольких костров.

– Вот они, Перерезающие Горло, – сказал нам предводитель ночного отряда. – Вот они, в безопасности за своей баррикадой, жарят мясо на кострах и чувствуют себя прекрасно. А у нас недостаточно сил, чтобы напасть на них. Прошлой ночью они застали нас врасплох и убили семерых из нас!

– Ну, мы не можем штурмовать эту баррикаду, пока не придёт помощь из нижних деревень, – заявил Красный Щит. Так что мы ждали там на ужасном холоде, и вскоре после полудня к нам прибыло подкрепление – около двухсот человек из другого селения миннетари, из селения анахавей, или Чёрных Мокасин, и из двух селений манданов. Предводителем манданов был не кто иной, как Ма-то-то-па, или Четыре Медведя, близкий друг Одинокого Ходока. Он поприветствовал нас более чем сердечно и сказал, что мы должны навестить его, как только сможем, и остаться у него надолго.

Мы полагали, что под кустами баррикады скрываются тяжелые сухие бревна и сучья, через которые наши лошади не смогли бы прорваться, и, конечно, снег был таким глубоким, что мы не могли проскочить на наших животных мимо её краёв и таким образом обойти врага с фланга. Нам оставалось только атаковать по тропе, и было ясно, что по крайней мере некоторые из тех, кто будет впереди, падут прежде, чем смогут преодолеть этот барьер. Красный Щит взял на себя командование всем отрядом и приказал тем, у кого не было щитов, держаться сзади. В это число попадали Тяжелая Шкура, Красная Ворона, и я, но Тяжелая Шкура заявил, что, поскольку он теперь возглавляет шеренгу вождей, то останется с ними, и, конечно же, Красная Ворона поклялся, что будет держаться поближе к своему предводителю; я тоже должен был заявить, что поступлю так же.

Красный Щит оглянулся на нашу длинную шеренгу – более двухсот всадников, выстроившихся гуськом на тропе – и отдал приказ атаковать, и мы двинулись в путь, и одновременно зазвучала военная песня четырех разных племен – самый оглушительный диссонанс, который я когда-либо слышал. Он совершенно заглушал звуки военной песни пикуни, которые я и мои спутники выкрикивали так громко, как только могли.

За баррикадой в морозном воздухе всё ещё поднимался дым от костров вражеского лагеря, но мы не видели ни одного человека, пока не приблизились к широкой высокой груде кустарника, наваленной поперёк тропы. Мы не сомневались, что двести Перерезающих Горло наблюдают за нами через щели в баррикаде, уверенные, что смогут убить столько наших лучших воинов, что остальные повернутся и убегут от них. Мы подъезжали все ближе и ближе к завалу, но по-прежнему не могли разглядеть ни одного врага. Я так хотел! Как же сильно я хотел увидеть их; позвольте мне сказать вам, что гораздо легче приблизиться к видимой опасности, чем к той, которая скрыта! Впереди меня было десять человек. Я видел, как они один за другим прорывались через баррикаду, словно это была куча соломы, а затем в несколько прыжков моя лошадь перенесла меня через брешь, которую они проделали в кустарнике. Я посмотрел вдоль барьера, потом вперед и рассмеялся сдавленным, дурацким смехом. Нас обманули! Перерезающие Горло расчистили от снега шесть больших пятен и на обнажившейся земле разложили тщательно составленные костры из смеси сухого и сырого дерева, которые, несомненно, тлели и дымили день или больше, а потом погасли сами собой! Вокруг каждого очага были разбросаны ивовые черенки и мотки сыромятной веревки, а также два или три сломанных продолговатых обручей из ивовых веток. Враг соорудил снегоступы, а затем пошёл по проторенной тропе, по которой я и мои товарищи пришли предыдущим вечером. Сильный мороз, словно пухом, покрывал их следы на снегу, доказывая, что они опередили нас на несколько часов, но, как бы то ни было, мы последовали за ними, и довольно бесшумно; война между различными племенами продолжалась до конца!

Недалеко от баррикады мы наткнулись на семерых миннетари, убитых головорезами. Все они были скальпированы и ужасно изуродованы. Мы прошли через рощу по длинной открытой долине, через другую рощу и подошли к тому месту, где враг надел снегоступы и двинулся прямо на север, через замёрзшую реку. На противоположной стороне длинный мыс уходил от равнины к небольшой роще, и, укрывшись за ней, они покинули долину и отправились в свой лагерь, возможно, на Мышиную реку или дальше на север, на Ассинибойн. Неохотно, угрюмо, погоня была тут прекращена, и мы повернули обратно по тропе; некоторые миннетари отделились, чтобы похоронить своих мертвецов, другие пошли дальше по тропе, чтобы снять скальпы и оружие с Перерезающих Горло, которых убили Тяжелая Шкура, Красная Ворона и я.

Итак, когда мы вернулись в селение и спешились перед хижиной Шарбоно, Сакаджавея вышла и велела нам отвести наших лошадей в небольшой огороженный веревками загон, который она соорудила. Несмотря на сильный мороз, она совершила три или четыре поездки в дальний лес на своей travoy[4] лошади и привезла много хлопковых деревьев для животных и дров для хижины.

– Ты очень добра к нам. Мы должны попытаться сделать что-нибудь для тебя, – сказал я ей, когда мы вошли внутрь и собрались у камина.

– Мне нравится делать что-то для настоящих людей! – воскликнула она. – Я бы сделала всё, что угодно, я бы умерла за Красные Волосы и Длинного Ножа, за великих белых вождей, с которыми я отправилась к Западному Океану. О, если бы я могла встретиться с ними ещё раз, хотя бы раз до того, как умру!

– Женщина! Перестань тараторить на своем плохом французском и приготовь нам что-нибудь на ужин! – приказал её мужчина, и она, отшатнувшись от него, занялась своей работой.

Когда мы вошли, Шарбоно спал на своем диване. Теперь он очнулся, потянулся за трубкой и вяло спросил меня, что нам удалось сделать в верховьях реки? Я ответил как можно короче, что ассинибойны ускользнули от нас, и он рассмеялся.

– Не ожидал, что произойдет что-то подобное! – сказал он. – Так или иначе, ассинибойны обычно берут верх над этой тупой деревенщиной!

– Им не до смеха, они потеряли семерых из своего числа! – ответил я несколько сердито.

– Ах, но им не следовало подниматься туда ночью; они могли бы знать, что на них нападут из засады! – усмехнулся он.

У меня уже был готов сердитый ответ на это, но в этот момент я поймал на себе взгляд Сакаджавеи. Она сделала мне знак не спорить с ним, поэтому я повернулся к своим спутникам и пересказал им то, что он сказал. Они никак это не прокомментировали, но по выражению их лиц я понял, что он им не нравится так же сильно, как и мне.

– Ешьте! Ешьте от души! – сказал он нам, когда женщина поставила перед нами еду. – Я небогат, но делюсь с вами тем, что у меня есть, пока это возможно. Да, я очень беден! У меня всего две лошади, обе маленькие и почти бесполезные. У меня нет капканов. Я очень несчастен! Вот если бы у меня была хотя бы одна хорошая лошадь, я мог бы что-нибудь сделать; я мог бы охотиться и выслеживать волков. А так я никак не могу улучшить свое положение.

Я повернулся к своим спутникам:

– Этот человек, – сказал я им, – жалуется на свою бедность; он намекает на одну из наших лошадей. Поскольку он нужен нам как переводчик, давайте дадим ему одну.

– Отдай ему моего чалого коня! – мрачно сказал мне Тяжёлая Шкура. – Скорее я увижу его мертвым, чем он получил бы что-либо из моего имущества, если бы не его женщина. Она добра к нам: ради неё я отдаю ему коня!

Я сразу же сказал Шарбоно, что мы подарили ему нашего большого чалого, и тогда он оживился и стал очень разговорчивым. Позже, когда к нам в гости пришли несколько вождей, я обнаружил, что мы не можем использовать его в качестве переводчика, кроме как в паре с его женой. Хотя он прожил с миннетари много лет, он так и не овладел их языком! Его способ перевода заключался в том, что Сакаджавея пересказывала ему по-французски, что говорили миннетари, а он потом передавал это на лучшем французском или по-английски. Чтобы сэкономить время, я попросил женщину перевести мне на французский, и сам переводил всё на язык черноногих.

После того, как мы доставили вождям наш груз с подарками с дружескими посланиями от Одинокого Ходока, они вскоре отправились своим путем. Шарбоно ушёл играть в азартные игры в соседней хижине и оставил нас наедине с Сакаджавеей. Это было именно то, что я хотел. Я чувствовал, что она поможет мне, и поэтому сказал ей:

– Я хочу рассказать тебе о том, что у меня на сердце. Мой вождь, Ужасный Язык, служащий компании Гудзонова Залива в нашем форте Маунтин приказал мне попытаться заключить мир между шайенами и черноногими и убедить их весной отправиться с нами на север и торговать на нашем посту. Скажи, как мне это сделать?

– Будь осторожен, не говори так громко, – ответила она, – и если войдёт мой мужчина, начни говорить о чем-нибудь другом!

– Вы были добры к моему бедному народу Змей, – продолжала она, – и это одна из причин, почему я хочу помочь вам. Другая причина в том, что я хочу помочь шайенам; многие из них – мои друзья. – Они храбрые люди, чистоплотные и трудолюбивые. Они ставят капканы и охотятся всю зиму напролёт, добывают огромное количество бобров и выделывают шкуры бизонов, которые становятся такими мягкими, что складываются, как сукно. Затем, весной, они приходят сюда, и их обманывают с тем, что они сделали. Если бы они только дождались американских торговцев, то им было бы намного лучше. Но задолго до того, как торговые суда начали подниматься вверх по реке, северозападники прибыли из Ассинибойна с вьючными караванами товаров и стали торговать с шайенами, и все, кто торговал с ними, почти ничего не получали за свои меха. Да ведь они просят шестьдесят бобровых шкурок за ружьё! Двадцать шкурок за одеяло! И на всё остальное цены запредельные. Ведь ваша компания берет гораздо меньше, не так ли?

– Всего двадцать шкурок на ружьё, десять шкурок за одеяло и шесть шкурок на три ярда ткани – этого хватит на женское платье, – ответил я.

– Достаточно разумно, – сказала она, – и, о, как я действительно люблю мир! Я хотела бы видеть мир между всеми племенами. Я плачу, когда думаю о моем народе Змей, о том, что все племена равнин ополчились против них, а они без оружия и не в состоянии защитить себя, большую часть времени они прячутся и умирают от голода в лесах, где водится мелкая дичь, на западных склонах гор.

А теперь послушай! Мой мужчина когда-то работал у северозападников и до сих пор поддерживает их против всех остальных торговцев, даже американцев. Если он узнает, что вы попытаетесь заключить мир с шайенами, чтобы торговать с ними, он сделает что-то, чтобы этому помешать. Ты не должен никому говорить – ни миннетари, ни манданам, ни анахавей, что хотите с ними торговать. Просто говори, что хотел бы встретиться с шайенами и добиться мира между ними и черноногими. Ты помнишь того вождя, Большого Человека, который был здесь сегодня вечером и которому вы дарили подарки. Он попросил вас навестить его. Сделайте это, потому что на самом деле он шайен, усыновленный манданами, и, следовательно, вождь в обоих племенах. Попытайтесь уговорить его пойти с вами в лагерь шайенов. Если он возьмёт вас туда, вы, по крайней мере, будете уверены, что вас хорошо примут и выслушают.

– Я поступлю так, как ты советуешь, – сказал я ей, и затем мы поговорили о других вещах. В конце концов, она завершила вечер, рассказав мне историю о том, как её поймали миннетари.