Тишина в маленькой светлице, пристроенной к покоям До Хёна, была особенной. Не гнетущей, как в главном дворце, а сосредоточенной, рабочей. Сюда, под предлогом необходимости быть ближе к Императорской библиотеке трав, принц Ёнпхын перевез Ари. Формально — для эффективности работы. Неформально — чтобы убрать ее с глаз завистливых придворных и из-под ядовитого дыхания госпожи Чо, чья «любезность» теперь висела над ним дамокловым мечом. Это решение он провел быстро и тихо, не оставив ей шанса для возражений.

В светлице пахло сушеными травами, медом и воском. Здесь Ари обрела свой первый в этой жизни настоящий угол — стол, заставленный склянками и ступками, полки с аккуратно разложенными растениями и узкую, но чистую постель. И главное — относительное спокойствие. Теперь ее ремесло стало официальным долгом, а не тайным занятием.

Каждое утро она начинала с одного и того же ритуала. Ей доставляли краткий отчет о ночи Императора: сколько часов он спал, был ли сон прерывистым, беспокоился ли на рассвете. И, изучив эти сведения, Ари принималась за работу.

Она не просто механически воспроизводила первый удачный рецепт. Она слушала, как слушала всегда — и растения, и незримые потребности того, кому они предназначались.

— Сегодня, — говорила она До Хёну, который стал ее постоянным и молчаливым наблюдателем, — его Величество провел беспокойную ночь. Видения возвращались под утро. Значит, сегодня ему нужна сила валерианы, чтобы сон был глубже, а сознание не цеплялось за края кошмаров.

И ее ловкие пальцы отмеряли крошечную, но на волосок большую, чем вчера, порцию темного корня.

На следующий день она, напротив, дробила валериану почти в пыль, добавляя ее лишь для фона, а вперед выходила лаванда и ромашка.

— Вчерашний сон был тяжелым, — объясняла она, растирая фиолетовые цветки в ступке, и воздух наполнялся умиротворяющим ароматом. — Сегодня нужно не усыпить, а убаюкать. Достаточно аромата лаванды, чтобы удержать сон, как рука удерживает воду — не сжимая, но и не давая утечь.

До Хён слушал, и с каждым таким объяснением его изумление росло. Это была не просто травница. Это был стратег, читающий поле битвы, каковым для Императора была его собственная душа.

Он, знаток всех военных трактатов, видел в ее действиях высшую форму стратегии. Она не атаковала болезнь в лоб, как это делали лекари. Она обходила ее с флангов, маневрировала, меняла тактику каждый день, находя слабые места в обороне бессонницы и паники. Ее склянки и ступки были ее войсками, а ее ум — гениальным полководцем, ведущим тончайшую операцию по возвращению территории под названием «душевный покой».

Он видел, как она склоняется над своими снадобьями, ее брови сведены в тонкую линию концентрации, а губы шепчут что-то на том странном, гортанном языке, что он слышал лишь однажды. В эти моменты она была для него живым воплощением тайны, хранительницей знаний, недоступных его миру свитков и стали.

И с каждым таким днем, с каждым ее взглядом, полным уверенности и этой вечной, неразгаданной тайны, его сердце вело себя все более предательски. Оно учащенно билось, стоило ему войти в ее светлицу и увидеть ее склонившуюся над столом фигурку. Оно сжималось от щемящего, острого желания… защитить. Не Императора, не государство. Ее. Эту хрупкую, но несгибаемую девушку, которая одним лишь взмахом ресниц могла обратить в прах все его, До Хёна, железные принципы одиночества.

Император Ли Хён тем временем неуклонно возвращался к жизни. Тени под глазами светлели, взгляд становился все яснее, а в голосе вновь зазвучали знакомые властные ноты. И он, конечно, заметил источник своего выздоровления.

Однажды после обеда он велел позвать «маленькую травницу». Ари вошла, опустившись в почтительном поклоне. Император сидел за низким столиком, на его лице играла легкая, задумчивая улыбка.

— Встань, встань, — проговорил он, жестом приглашая ее подойти ближе. — Наша маленькая травница. Твои зелья, должно быть, угодны небесам. Они возвращают мне не просто сон, но и ясность ума. Я чувствую, как силы возвращаются. И что немаловажно — вкус к еде.

— Ваше Величество слишком милостивы, — тихо ответила Ари, снова кланяясь. — Я лишь смешиваю то, что даровано природой.

— Скромность — украшение добродетели, — кивнул Император, и его взгляд на мгновение скользнул за ее спину, где, как каменная глыба, замер До Хён. — Но не менее ценно и умение находить… редкие цветы, верно, брат?

Вопрос повис в воздухе, обращенный к До Хёну, но адресованный, казалось, больше самому себе. Принц Ёнпхын стоял не шелохнувшись, лишь его пальцы, сцепленные за спиной, чуть заметно сжались.

— Редкие цветы часто бывают капризны, Ваше Величество, — ровно ответил он, — и требуют особых условий.

— Именно так, — Император с наслаждением отхлебнул чаю, его глаза блестели. — Их нельзя оставлять на общем поле, где их могут затоптать. Их нужно пересадить в защищенный сад, под надежный присмотр. — Он снова повернулся к Ари, и его тон стал чуть более личным, оценивающим. — Мы подумываем, не оказать ли нашей искусной травнице новой милости и… более достойные покои, поближе к центру дворца.

Он сделал небольшую паузу, достаточную, чтобы его слова обрели вес, и добавил, глядя куда-то в пространство перед собой:

— Например, в Северном крыле, недалеко от библиотеки, как раз освободились апартаменты. Очень светлые, с видом на сад. — Император томно потянул слова, наслаждаясь моментом, как кошка, прижавшая лапой мышиный хвост. — И, что немаловажно, достаточно далеко от твоих суровых казарм, брат. Как думаешь, не будет ли там одиноко?

Это была не просьба и не приказ. Это было зондирование почвы. Идеально обоснованное с точки зрения протокола — статус специалиста требует соответствующего жилья. Но в контексте дворцовой географии это означало одно: переселить Ари из уединенной светлицы принца До Хёна в более «нейтральную», а значит, более доступную для глаз и ушей самого Императора территорию.

На лице До Хёна не дрогнул ни один мускул. Но Император, сидевший к нему лицом, увидел, как сузились зрачки брата, словно у хищника, у которого пытаются отнять добычу.

Внутри же у До Хёна все сжалось в один сплошной, оголенный нерв. Примитивный, не мыслимый ранее импульс — шагнуть вперед, встать между ней и этой угрозой, загородить ее собой — был настолько силен, что его пальцы инстинктивно впились в ладони, чтобы обрести хоть какую-то точку опоры в этом внезапном хаосе. Мысль о том, что ее аромат лаванды и ромашки будет витать в чужих покоях, что ее утренние шепотки с травами будет слышать не он, а кто-то другой, вызывала в нем слепую, яростную ревность, которую он никогда прежде не испытывал ни к чему и ни к кому.

Ари, стоявшая боком к нему, увидела, как резко замерла тень его ресниц на скуле. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Оно было напряженным, тяжелым, почти гулким.

— Ваша забота безмерна, Ваше Величество, — наконец произнес он, и его голос был гладким, как отполированный нефрит, но холодным, как сталь. — Однако, учитывая, что здоровье Вашего Величества — вопрос государственной важности, считаю, что специалист должен оставаться в месте, обеспечивающем максимальную безопасность и… минимальное отвлечение от прямых обязанностей. Северное крыло… слишком оживленное место.

Император Ли Хён медленно поставил чашку. Уголки его губ поползли вверх в едва сдерживаемой улыбке. Он поймал его. Поймал на этой мгновенной, инстинктивной, почти животной реакции — не желании оставить полезного специалиста, а нежелании отпускать конкретную девушку.

— Разумно, — протянул Император, и в его глазах заплясали веселые чертики. — Возможно, ты и прав, брат. Пожалуй, оставим все как есть. Пока что.

Он кивком отпустил Ари, и та, сбитая с толку этой странной, наполненной подтекстом беседой, поспешила ретироваться.

Когда дверь закрылась, Император обернулся к брату, который все еще стоял, словно изваяние.

— Успокойся, — произнес Ли Хён, и его голос смягчился, утратив игривые нотки. Он смотрел на брата с той самой старшей нежностью, которую позволял себе лишь в такие редкие, неофициальные мгновения. — Мне приятно видеть, что у моего всегда серьезного брата, не знающего иных спутниц, кроме клинка и свитков, наконец-то появилось что-то... живое. Что-то, что заставляет его забыть о протоколе и отвечать мне не как Принц Ёнпхын — правой руке трона, а как До Хён — человеку, который... беспокоится.

До Хён ничего не ответил. Он лишь резко развернулся и вышел, оставив брата наслаждаться своей маленькой, но сочной победой. Улыбка медленно сошла с лица Ли Хёна, сменившись привычной, усталой мудростью. Подразнить брата было приятно, но за этим стоял и трезвый расчет. Он видел, как До Хён сгорает на службе, одинокий и замкнутый. И если эта странная, одаренная девушка могла стать его якорем, его отдохновением, то это было не слабостью, а новой силой для всей империи. Сильный, счастливый брат был куда надежнее, чем сильный, но изможденный одиночеством слуга. Он позволил ему оставить ее у себя не просто так. Это был его, Императора, дар и его стратегия.

Вернувшись в свою светлицу, Ари снова погрузилась в работу. Но на сей раз ее мысли были далеки от трав. Она вспоминала сцену в покоях Императора. Напряженную спину До Хёна. Смеющиеся глаза Ли Хёна. И тот странный, щемящий комок в груди, который возникал у нее каждый раз, когда принц смотрел на нее своим пронзительным, чуть растерянным взглядом, который, как ей теперь казалось, видел насквозь не только врагов государства, но и ее собственное, внезапно забившееся чаще сердце.

Она взяла в руки свежее саше, наполненное лавандой, и прижала его к лицу. Аромат был успокаивающим, но ее сердце отказывалось успокаиваться. Оно билось в такт шагам, которые она слышала за дверью — твердым, властным, но на сей раз сбившимся с ритма. Шагам человека, который вел целую империю, но не знал, что делать с одной-единственной, совсем не простой служанкой.

И Ари, скрыв улыбку в душистых лепестках, поняла, что ее «путь к выздоровлению» — это не только дорога, по которой она ведет Императора. В ее прошлой жизни быть замеченной значило получить очередную порцию упреков или равнодушия. Здесь же быть замеченной... этим человеком... означало оказаться в эпицентре бури, но бури, в которой было пьянящее ощущение того, что ее существование имеет значение. Что ее взгляд, ее дыхание, ее молчание — все это имеет вес. И это пугающее, головокружительное незнание было самым вдохновляющим чувством за все время ее жизни в двух мирах.