Мы вышли из шахты на свет, который теперь казался мне слишком ярким и жестоким. Ридгар нес свою мертвую невесту к карете. Я шла следом, чувствуя, как внутри меня все сжимается от предчувствия надвигающейся бури.

Я смотрела на его широкую спину и понимала: того Ридгара, которого я знала утром, больше нет. Есть мститель. И когда мы вернемся в замок, камни содрогнутся от его гнева. Агнетте придется ответить за каждый день его боли, за каждую ложь, за каждую смерть.

Я села в карету рядом с ним. Он положил останки на сиденье напротив. Всю дорогу назад он не проронил ни слова. Ридгар просто держал меня за руку, ломая мне пальцы своей хваткой, и смотрел на укрытый плащом силуэт.

Война началась. И теперь я точно знала, кто в ней победит. Потому что нет силы страшнее, чем любовь, которую предали и превратили в оружие.

Карета подпрыгнула на ухабе, и завернутый в темную ткань сверток на сиденье напротив качнулся, словно живой. Я вздрогнула, инстинктивно вжимаясь в жесткую спинку дивана.

Поездка превратилась в невыносимую пытку. Мне делалось жутко и страшно за Ридгара от одной мысли, что мф находимся в замкнутом пространстве, вдыхая спертый воздух, пропитанный пылью веков и сладковатым запахом тлена, и смотрим на то, что осталось от любви всей его жизни.

Ридгар молчал. Его глаза уставились куда-то сквозь грязное стекло, сквозь скалы, сквозь само время. Его лицо, перепачканное угольной пылью и землей, казалось застывшей посмертной маской. Челюсти были сжаты так, что желваки побелели, а на виске билась жилка — единственный признак того, что в этой статуе еще теплилась жизнь.

Он держал мою руку в своей, но я подозревала, что Ридгар, вообще, не осознает мое присутствие. Холодные и жесткие, как клещи, пальцы дробили мне кости, причиняя тупую, ноющую боль. Но я терпела. Я не издала ни звука, не попыталась высвободиться. Если эта боль — единственная нить, удерживающая его от безумия, я готова терпеть ее вечность.

Тишина давила на уши тяжелее могильной плиты.

Мы ехали домой.

Домой? Какое смешное слово. Мы возвращались в логово зверя, везя с собой доказательство его преступления.

Я смотрела на сверток. Мариса. Девушка, которую убили дважды: сначала физически, размозжив череп, а потом морально, уничтожив память о ней гнусной ложью.

Двадцать лет она лежала в темноте, рядом с проклятым золотом, пока мужчина, которого она любила, проклинал ее имя.

Меня захлестнула волна удушающей ярости. Не за себя. За нее. За него. За то, как цинично, как буднично сломали две жизни. Ради чего? Чистоты крови? Гордыни?

— Мы подъезжаем, — хрипло произнес Ридгар.

Колеса загрохотали по брусчатке внутреннего двора. Тени замковых стен накрыли нас, отрезая от остального мира. Я почувствовала, как внутри все сжимается в тугой узел. Сейчас начнется. Самое страшное — не найти правду, а предъявить ее.

Карета остановилась. Дверца распахнулась, впуская вечернюю прохладу и запах моря, который теперь казался мне насмешкой над той духотой, что мы привезли с собой. Слуги, высыпавшие встречать хозяина, замерли. Они видели наши лица. Видели грязь на одежде барона, его безумный взгляд. И они видели сверток, который он бережно, с пугающей нежностью подхватил на руки.

— Берт! — рявкнул Ридгар, выходя наружу. Камердинер, бледный как полотно, материализовался рядом. — Сундук. Пусть внесут сундук. И поставят в холле. Под охрану. Головой отвечаешь.

— Да, милорд… — старик покосился на ношу в руках хозяина, и в его глазах мелькнул суеверный ужас.

Он узнал. Или догадался.

Ридгар не стал ждать. Он двинулся к главному входу, не оглядываясь, не замечая ничего вокруг. Барон шел как таран, готовый пробить любую стену. Я поспешила следом, путаясь в юбках, стараясь не отставать. Я не хотела оставаться одна, боялась чего-то. Но еще страшнее было следовать за мужем, зная, куда он направляется.

Мы миновали холл, поднялись по парадной лестнице. Но Ридгар не свернул к нашим покоям. Он устремился в восточное крыло. В покои вдовствующей баронессы.

Коридоры здесь выглядели иначе, светлее. Они пахли лавандой и воском. Идеальный мир, созданный Агнеттой для самой себя. Мир, где нет места грязи, крови и шахтам.

Ковры глушили тяжелые шаги Ридгара, но воздух вокруг него вибрировал от напряжения. Служанки, попадавшиеся нам навстречу, вжимались в стены, роняя корзины с бельем, и провожали нас испуганными взглядами.

— Ридгар, — я попыталась коснуться его локтя, когда мы подошли к высоким дубовым дверям покоев его матери. — Ты уверен, что хочешь… Вот так?

Он остановился. Медленно повернул ко мне голову. В его взгляде я не увидела ничего человеческого. Только черную бездну и холодный огонь возмездия.

— Я хочу посмотреть ей в глаза, Тесса, — тихо произнес он. — Я хочу видеть реакцию, когда положу перед ней то, что она пыталась спрятать.

Он ударил по двери ногой. Створки распахнулись с грохотом, ударившись о стены.

Мы вошли.

Агнетта сидела в кресле у камина, идеально прямая, величественная в своем трауре. На коленях у нее лежала раскрытая книга, рядом, на столике, дымилась чашка травяного чая. Уют. Покой. Благочестие.

Она вздрогнула от грохота, подняла голову. На ее лице на мгновение отразилось недоумение, сменившееся гневом при виде сына, ворвавшегося к ней в таком непотребном виде.

— Ридгар? — Агнетта одарила сына взглядом, полным ледяного достоинства. — Что это значит? Ты врываешься ко мне, грязный, как рудокоп, с какой-то…

Она осеклась. Ее взгляд упал на сверток в его руках. Ткань слегка сбилась, обнажая пожелтевшую кость руки.

Книга выскользнула из ее пальцев и с глухим стуком упала на ковер.

— Что… Что это? — прошептала она, и краска мгновенно отлила от ее лица, оставив его серым, как пепел в камине.

Ридгар пересек комнату, оставляя на пушистом ковре грязные следы. Он подошел к низкому столику для чаепития и с грохотом смахнул с него фарфор. Чашки разлетелась вдребезги, чай темной лужей растекся по дереву. На освободившееся место он опустил свою ношу.

— Познакомься, матушка, — сказал он пугающе спокойным, почти ласковым тоном, но от этой ласки мороз продирал по коже. — Я привел невесту. Ту, которую ты так хотела видеть на моей свадьбе. Или не хотела?