Зимой 1917 года новая Россия и Петроград начали казаться Долли будто сваренными из каши — так зыбко и чуждо стало всё в новой родной стране, словно весь Петроград пропитался запахом дешёвой крупы, сожжёной мебели, тления тел, лекарств и горя.

Жизнь, которая прежде виделась ей игрой под названием «наша партия» ныне приобрела какие-то страшные очертания.

Она видела — стремительно уходит вера в Бога православного народа, меняются вековые устои семьи: руководя мужчинами, женщины с манерами кухарок, теряли свою природу, а мужчины слабели. Ей думалось иногда, что будто по злой усмешке судьбы стиль обращения в семье бывшего самодержца проникает сейчас во все слои нового общества.

Сама Долли так и не смогла вырвать из сердца веру в эти «поповские сказки». Ей казалось, что на неё глядит дерзким взглядом теперь даже лик матери Божьей.

Впрочем, не питала она иллюзий и о своём «буржуйском» классе. Далёкие от жизни народа, люди её прежнего круга, с дества владевшие французским языком лучше, чем русским, относились к своей Родине, как к захудалой колонии, предпочитая жить на Лазурном берегу Франции.

И друзей огорчало невежество и грубость новых «могильщиков самодержавия».

— Мы ждали не этого, — с болью говорила Надя. Она звала Долли к себе в Москву.

В Петрограде от дифтерита умер её трёхлетний сын Николенька. После его похорон на Смоленском кладище, Долли, как и тогда, бежала прочь от этого страшного города, и переехала с мужем в новую столицу.

Давно жили в Европе с бывшим мужем её дети. Уехала в Германию с детьми и её кузина Лиленька. Последний раз они виделись с ней в Берлине накануне войны, Долли тогда ждала сына. А всего через год, не пережив гибели на фронте сына Олега, умер от приступа астмы её муж великий князь Константин. В их любимом Мраморном дворце основали музей революции.

Долли думала уехать с ней, но в новом правительстве советской России служил её Гриша. Она боялась, что увлечённый работой муж, стал ей совсем чужим.

— Я люблю тебя так же, как прежде, и буду с тобой всегда, — уверял он её, — но у нас есть важное дело — мы убираем остатки царской безграмотности.

Им отдали бывшую «барскую квартиру» и новую домработницу — её милая Ариша ушла на фронт в Красную гвардию.

И сама Долли стала штатной сотрудницей отдела иностранной литературы научной библиотеки. Занимаясь переводами с французского и немецкого языков, она шептала знакомые слова и вспоминала былое.

Было раннее утро. Она вышла в читальный зал, посетителей там ещё не было. Двое сотрудников — молодых мужчин искали что-то в ящиках каталогов. Один из них вдруг отчего-то резко отпихнул от себя один ящик, и он упал со стола, больно задев ногу шедшей мимо Долли. Не извиняясь перед ней, библиотекарь рывком поднял его обратно.

— Товарищи! Хотя моими предками были фельдмаршал Кутузов и даже сам царь Николай I, но всё же руку мне целовал сам Владимир Ильич, — не меняясь в лице, спокойно произнесла Долли, и направилась к книжным полкам.

— Карга старорежимная! Пора и ей к любимому прадедушке, — прошипел один из них ей вслед, и оба громко захохотали.

Долли взяла с полки нужный ей словарь, и ушла к себе в кабинет. Она всё расслышала, но её прямая спина даже не дрогнула.