Обратный путь через цепочку порталов занял у нас около часа. Каждый переход — это как шагнуть в другую комнату, только вместо комнаты тебя встречает совершенно иной мир. Снежная пустыня, степь, тропики, руины, опять степь — и, наконец, знакомый ландшафт Дикой Зоны у КИИМа.

Валера, надо отдать ему должное, всю дорогу молчал. Для него это подвиг, сравнимый с удержанием Нечто в четырех руках. Я видел, как он думает, и это само по себе было зрелищем. Брови нахмурены, губы шевелятся, глаза прищурены — как будто решает задачу по математике и до сих пор не может с ней разобраться.

— О чем задумался? — не выдержал я.

— О еде, — честно ответил Валера.

Ну, разумеется…

— Миша, — Лора появилась в легком зимнем пальто и белой шапке с помпоном. Видимо, подстроилась под погоду. — Горький ждет нас в кабинете.

— Старостелецкий?

— Тоже на месте. Сидит в лаборатории, пьет какую-то настойку и дергается каждый раз, когда хлопает дверь. Нервничает…

На горизонте показался институт. Несмотря на все, что произошло за последние месяцы: прорывы, зомбированные студенты, атаки извне, КИИМ стоял на месте. У ворот нас встретил гвардеец с красным от мороза лицом.

— Ваше… господин Кузнецов! — поправился он, вспомнив, что я просил не титуловать себя на территории института. — Директор ожидает.

— Спасибо.

Валера шагнул через ворота распределителя и тут же привлек внимание. Все же, не все студенты успели лицезреть его королевское величество, когда мы были на территории института. Были тут те, кто уходил в Дикую Зону.

— Чего вылупились⁈ — буркнул Валера, поправляя солнцезащитные очки. — Никогда не видели красивого мужчину в расцвете лет?

Студенты быстро отвернулись, сделав вид, что сильно заняты проверкой снаряжения.

* * *

Кабинет директора КИИМа.

Когда мы вошли, Горький стоял у окна. Его высокая и слегка сутулая фигура занимала добрую треть оконного проема. Руки сложены за спиной, висячие усы слегка подрагивают. Синие глаза без очков смотрели куда-то за Стену — в сторону Дикой Зоны. На столе стояли несколько кружек с кофе, от которых не шел пар. Видимо, директор уже давно нас ждал.

— Алексей Максимович. — Я постучал по дверному косяку.

Он обернулся. Лицо было серьезным, хотя обычно на нем лежала легкая задумчивость и отрешенность.

— Михаил, Валерий, — кивнул он. — Входите оба.

Валера протиснулся в кабинет, попутно зацепив плечом дверной косяк.

— Присаживайтесь, — Горький указал на стулья.

Я сел. Валера посмотрел на стул, потом на свои габариты, хмыкнул и остался стоять, привалившись спиной к книжному шкафу. Шкаф жалобно скрипнул.

— Итак… — Директор сел в свое кресло и указал на детальку Болванчика, оставленную с ним. — Я в общих чертах понял, что вы видели.

Следующие двадцать минут я рассказывал. Про поле мертвых монстров. Про черный снег и кристалл тридцати метров высотой. Про замерзших людей с серыми нитями. Про Лермонтова — почти мертвого, с канатами энергии, впившимися в тело. Про голос, шедший изнутри кристалла, который знал и Валеру, и меня, и мой род.

Горький слушал молча. Не перебивал и не задавал вопросов. Только однажды, когда я упомянул, что кристалл телепортировался вместе с жертвами, его пальцы на мгновение сжались в кулак.

— А дальше были семнадцать метеоритов, — продолжил я, — без кристаллов внутри. Все они работают как порталы. Каждый ведет в другой Метеоритный Пояс. Это почти сеть для быстрого перемещения.

Я достал из пространственного кольца портальный камень и положил на стол. Деталь пока не стал показывать.

— Это было спрятано в пещере внутри одного из метеоритов. На нем руны моего рода.

Горький взял камень и повертел в пальцах. Его синие глаза на секунду вспыхнули ярче.

— Владимир знал об этих метеоритах, — сказал он, как будто уверенно знал об этом. — И использовал их задолго до того, как мы начали их изучать.

— Именно, — кивнул я.

— А еще у нас пропал Лермонтов, — вставил Валера, который до этого молчал с невозможным для него терпением. — Тварь его забрала, а я даже ударить не успел. Вернее, ударил, но в пустоту. И это, знаете ли, обидно.

Горький перевел на него взгляд.

— Вы ударили в пустоту?

— Кристалл телепортировался за долю секунды до удара, — пояснила Лора, появившись у меня за плечом. Горький не мог ее видеть, но я озвучил ее слова: — Он сконцентрировал всю поглощенную энергию для перемещения. Мы его спугнули.

— Спугнули, — повторил Горький и потер подбородок. — То есть он нас боится.

— Или просто не был готов к бою. — Я не хотел делать преждевременных выводов. — Так или иначе, кристалл забрал Лермонтова и примерно сотню монголов с китайцами. Направление перемещения я отследить не смог.

— Это Я пока не смогла, — поправила Лора.

— Вот образцы черно снега. — Я достал из кольца контейнер и поставил на стол рядом с камнем. — Этим должен заняться Старостелецкий.

Горький посмотрел на контейнер и нажал кнопку селектора на столе.

— Валерьян Валерьевич, зайдите ко мне. Срочно. И захватите инструменты.

Из динамика раздался характерный нервный голос:

— Какие инструменты? Для образцов из Дикой Зоны? У меня четыре штуки…

— Любой. Бегом.

— Бегу…

Через две минуты дверь распахнулась, и в кабинет ввалился Старостелецкий. Низенький седой старичок с дрожащими руками и контейнером, набитым склянками. На нем был лабораторный халат, из-под которого торчали домашние тапочки. Видимо, не успел переобуться.

— Что стряслось? — Он нервно огляделся, увидел Валеру, побледнел и перевел взгляд на контейнер с черным снегом. — Это что?

— Образцы из Дикой Зоны, — сказал я. — Черный снег. Он лежал рядом с тридцатиметровым кристаллом неизвестной природы, который высасывал жизненную энергию из людей. Нам нужен полный анализ.

— Тридцатиметровым… — Старостелецкий сглотнул и посмотрел на Горького. Тот кивнул. — Ладно, давайте сюда.

Он достал из контейнера прибор, напоминающий толстую стеклянную трубку с медными кольцами, аккуратно поднес к контейнеру и открыл крышку. Кончик трубки засветился тусклым зеленоватым светом.

— Хмм, — протянул Старостелецкий. — Хмм…

— Два 'хмм" — это хорошо или плохо? — уточнил Валера.

Старичок его проигнорировал. Его руки перестали дрожать, что было верным признаком того, что включился ученый, а не нервный мужчина. Он достал из портфеля еще одну склянку с каким-то веществом и пипетку. Капнул на снег. Порошок зашипел и поменял цвет — сначала на синий, потом на фиолетовый, а затем стал абсолютно черным.

— Та-а-а-ак! — протянул он, и в его голосе зазвучало что-то, от чего даже Горький подался вперед. — Это не Хаос.

— Не Хаос? — переспросил я.

— Нет, — Старостелецкий покачал головой, продолжая манипуляции. — Энергетическая сигнатура совершенно другая. Хаос, он… Как бы это объяснить… — Он посмотрел на потолок, подбирая слова. — Хаос — это разрушение. Энтропия. Он разлагает все, к чему прикасается. А здесь…

Он поднял склянку к свету. Черная жидкость внутри переливалась.

— Здесь поглощение. Не уничтожение, а именно поглощение. Разница принципиальная. Если Хаос — это огонь, который сжигает дерево до пепла, то это… это губка, которая впитывает воду. Все остается, только внутри.

— То есть Лермонтов и те люди не мертвы? — уточнил я.

— Формально — нет. Их энергия не уничтожена, а перемещена. Куда именно, я не могу сказать. Но сам принцип совершенно отличается от всего, что мы видели у Нечто.

Горький медленно откинулся на спинку кресла.

— Другое божество, — холодно сказал он.

— Именно! — оживился Старостелецкий.

— Вот! Вот это я и хотел сказать! Другое! Не Нечто, и не Небесный Пастух. Что-то принципиально иное. Более… — он снова посмотрел на потолок. — Древнее, что ли. Если Нечто — это горячий Хаос, агрессия, экспансия, то этот кристалл — холод. Терпение. Накопление. Не знаю, как еще объяснить.

— Копит, значит, — процедил Валера. — Ну, а что оно хочет-то?

— Откуда я знаю⁈ — взвился Старостелецкий. — Я ученый, а не психотерапевт для божеств! Дайте мне нормальные условия, лабораторию, пару дней, и я скажу точнее. А пока…

Он замолчал, разглядывая что-то в своем анализаторе.

— А пока что? — не выдержал я.

— А пока вот! — Он развернул прибор к нам. На стеклянной поверхности светились показатели, которые мне ничего не говорили, но Горький, судя по нахмуренным бровям, понял сразу. — Уровень остаточной энергии в этом снеге сильно отличается от того, что есть в кристаллах. Новый вид энергии, Алексей Максимович!

В кабинете повисла тишина.

— Валерьян Валерьевич… — Я постарался сказать это как можно спокойнее. — Вам нужна пара дней на полный анализ. Я это понимаю. Но у нас может не быть пары дней.

— Я сделаю за один! — пискнул Старостелецкий, сгреб контейнер с черным снегом и рванул к двери. На пороге обернулся. — Только пришлите мне кого-нибудь из ваших… из одаренных! Мне нужна энергия для тестирования, а Ермакова занята!

И исчез за дверью. Послышался топот тапочек по коридору.

Горький некоторое время молчал, глядя на портальный камень, лежащий на столе.

— Михаил, — наконец произнес он. — Сколько у тебя сейчас портальных камней?

— Четыре.

— Я так понимаю, что это еще не все порталы, которые у тебя могут быть?

— Совершенно верно, но большего я не могу сказать.

Кажется, пришло время найти остальные портальные камни. И обратимся мы к тому, кто их прятал после того, как умер Владимир Кузнецов.

Булат.

— Хорошо, — кивнул Горький, потом перевел взгляд на Валеру. — А вас, уважаемый, я бы попросил навестить мисс Палмер. Слышал, вы родственники? Возможно, она знает что-то о происходящем.

Я не стал интересоваться, откуда он узнал о родстве мисс Палмер и Валеры.

Валера пожал плечами.

— Могу и навестить.

— Вот и славненько!

Мы поднялись и направились к выходу. У двери я обернулся.

— Алексей Максимович, — сказал я. — Если Старостелецкий прав, и это действительно другое божество, то мы имеем дело с ситуацией, в которой у нас одновременно два врага. Нечто в теле Буслаева. И эта тварь, которая забрала Лермонтова.

Горький посмотрел на меня своими бездонными синими глазами.

— Три, — тихо поправил он.

— Три?

— Ты забыл про того, кто вытащил кристаллы из семнадцати метеоритов, — сказал директор. — Это ведь не Нечто. И не тот, кто забрал Лермонтова. Это кто-то третий.

Повисла пауза.

— Ну зашибись, — расплылся в улыбке Валера. — Прямо очередь из желающих получить по башке.

Горький впервые за весь разговор слегка улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Усы дрогнули.

— Идите. И по возможности держите меня в курсе.

Мы вышли.

В коридоре было пусто и тихо. За окном медленно падал снег. И слава богу, он был белый.

— Лора, — мысленно обратился я к помощнице.

— Да?

— Мне нужен полный список всех, кого Владимир Кузнецов включил в свои двадцать воинов. Систематизируй, тех кого не хватает, кто жив, а кто мертв.

— Готово! — Она вывела передо мной полупрозрачный список. — Миша… Из двадцати — живы пятнадцать. Трое пропали: Лермонтов, Пушкин и Дункан. Остальные живы, и вроде даже есть информация, где они.

— Если эта тварь выбирает именно воинов из группы…

— То следующей целью может стать кто угодно из списка, — закончила за меня Лора. — Толстой уехал к себе в княжество. Чехов в поездке с Есениным-старшим. Онегин уехал с Павлом на военные учения. Люся на Сахалине. Фанеров-старший…

— Надо их предупредить.

— Уже отправила сообщение Наде, — кивнула Лора. — Но Миша…

— Что?

— Некоторые из них не носят с собой телефоны и с ними нет деталек нашего Болванчика. И не все берут трубку.

Я остановился посреди коридора. Валера, шедший впереди, обернулся.

— Чего застыл, Мишаня? На лице написано, что опять геморрой какой-то.

— Надо предупредить всех воинов Владимира, что за ними может идти охота.

— Так звони.

— Не все отвечают.

Валера почесал затылок.

— Тогда я быстрее. — Он снял очки, и его глаза блеснули золотом. — Скинь мне адреса. Облечу всех за пару часов. Заодно разомнусь.

Иногда — очень редко — я был искренне благодарен, что рядом со мной находится существо, способное прыгнуть через полконтинента.

— Спасибо.

— Не за что, валенок, — и он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не вошел в пол. — А тут вообще кормят?

— Пошли покажу тебе нашу студенческую столовую.

— Годится!

И здоровяк зашагал к столовой, насвистывая что-то.

Я остался стоять у окна. За стеклом начало вечереть. Где-то внизу смеялись студенты. Вдоль дорожек зажглись фонари. Обычная, мирная картина.

Как раз в это время из дверей распределителя вышли мои жены в компании друзей. Судя по усталым, но довольным лицам, все прошло так, как и планировалось. Маша и Света немного размялись, выпустили пар и теперь чувствуют себя намного лучше.

А где-то там — в неизвестном месте, в плену черного кристалла, который даже Валера не смог разрушить — медленно угасал Лермонтов.

— Лора, — сказал я. — Свяжи меня с Булатом. Прямо сейчас.

Я закрыл глаза.

Времени мало. Врагов много. Каналы все еще не восстановлены. Но ничего. Мы справлялись и не с таким. Хотя, если честно, именно с таким мы еще не справлялись. Но кого это когда останавливало?

* * *

Лаборатория Старостелецкого.

КИИМ.

Три часа спустя.

Валерьян Валерьевич Старостелецкий не спал уже тридцать два часа. Впрочем, он к этому привык. За долгую карьеру в институте он научился обходиться без сна, когда дело касалось чего-то по-настоящему интересного. А черный снег был интересным. Невозможно, ненормально, запредельно интересным!

К тому же, сонливость отлично снимала пропущенная через тело энергия.

Его лаборатория — небольшая комната на втором этаже учебного корпуса — была завалена приборами, склянками и записями. На столе, на единственном свободном уголке, лежала недоеденная булочка, которую ему принесла студентка два часа назад. Булочка засохла.

Старостелецкий забыл о ее существовании. Он сидел перед увеличительным артефактом — стеклянной полусферой размером с арбуз, внутри которой плавали увеличенные образцы черного снега. Каждая частица была подсвечена разными цветами в зависимости от энергетического состава.

И вот что его пугало.

Частицы были упорядочены. Не хаотично разбросаны, как бывает в случае обычной магической энергии кристаллов. Они выстраивались в структуру — геометрически правильную, почти кристаллическую.

— Как соты… — пробормотал он. — Нет, как нейронная сеть…

Он достал блокнот и начал лихорадочно рисовать. Руки тряслись, но не от нервов, а от возбуждения.

За двадцать лет изучения аномалий, метеоритов и прочей магической чертовщины он видел многое. Энергию Хаоса, разлагающую материю до атомов. Энергию божеств, которая искажала пространство. Энергию метеоритных кристаллов, что питала всю магию этого мира.

Но то, что лежало перед ним, не было ничем из перечисленного. Это была энергия другого происхождения.

— Оно не просто накапливает… — прошептал Старостелецкий, откладывая блокнот. — Оно создает что-то…

Он потянулся к телефону, чтобы позвонить Горькому, но замер. Одна из частиц черного снега внутри полусферы шевельнулась. Без какого-либо внешнего воздействия.

Старостелецкий медленно отодвинул стул от стола.

Частица снова двинулась — к соседней. Коснулась ее, и обе засветились серым.

— Ох ты ж…

Он схватил телефон и набрал номер директора.

— Алексей Максимович! — голос Старостелецкого дрожал от возбуждения. — Оно живое! Чертов снег, он живой! Частицы самоорганизуются!

На том конце провода повисла пауза.

— Изолировать, — спокойно ответил Горький. — Немедленно. Никого не подпускать.

— Уже делаю!

Старостелецкий бросил трубку и начал лихорадочно рыться на полках в поисках защитных артефактов. Когда вокруг сферы был возведен купол, он отступил к стене и уставился на образец.

Частицы внутри продолжали двигаться.