Рог трубил общий сбор. В центре лагеря уже находилось возвышение: импровизированная трибуна, на которой стоял барон. Его милость осунулся, под глазами круги, стоять он мог только опираясь на свой меч. Но взгляд был злым и полным ненависти. И я очень надеялся, что эта ненависть направлена не на меня.

Когда все построились, барон заговорил. Несмотря на слабость, голос его звучал уверенно.

— Вы все знаете, что произошло в пещерах. Эти подлые крысы решили вести войну бесчестно! Раз они хотят такой войны, мы им её дадим! Разведём огромный костёр перед входом в их крысиное логово и выкурим их оттуда! Пусть либо выйдут и примут честный бой, либо сдохнут там сами от дыма и яда! Мы сожжём их нору дотла! Отомстим за наших братьев!

Толпа взорвалась ликованием — лезть обратно в пещеры никто не хотел. А предложенные бароном меры выглядели безопасно для солдат и угрожающе для искажённых.

— Но это не всё. Я выжил только благодаря вашей отваге и самоотверженности, мои бойцы! И это должно быть вознаграждено.

Барон сделал паузу и повернулся к сержанту.

— Сержант Ирвин взял командование рейдом на себя, принял тяжёлые, но нужные решения и смог переломить ситуацию в свою пользу! За это я назначаю его вторым лейтенантом!

Это было неожиданно. Причём для всех — ликование баронских резко прекратилось, и над лагерем повисла тишина. А на лице Ирвина проступило полное непонимание происходящего. Чтобы чужака — да в лейтенанты? Но барон продолжил говорить, и я понял, что в управлении людьми он разбирается не хуже меня. А скорее всего — лучше.

— Бойцы, которые были со мной в пещере, приняли неправильное решение. Но оно было продиктовано верностью и только ей. Все мы ошибаемся, но верность должна быть вознаграждена! Николя и Ансельм, я жалую вам чин сержанта!

Толпа снова разразилась ликованием. Счастливцев поздравляли и обнимали.

А я мысленно аплодировал тому, как тонко применил барон принцип «разделяй и властвуй». Он назначил лейтенантом всеми нелюбимого Ирвина. Чужака. Но чужака умного. Ирвин будет служить барону верой и правдой, потому что если потеряет своё место, баронские его просто прибьют. При этом в заместители назначил двух тупых, но бесконечно преданных лично его милости людей. Эти новые сержанты будут следить за Ирвином во все глаза и докладывать барону, если их новый лейтенант хоть на йоту решит отклониться от интересов его милости. Великолепная схема! Словно замкнутый контур: один держит власть, двое — контроль, а страх — питание. Я бы искренне порадовался уму барона, если бы не одно «но».

Новые сержанты возглавят «искупление», в котором всё ещё состою я и мои люди. С ними обоими у меня совсем недавно был конфликт. Учитывая склад характера и отсутствие ума, Николя и Ансельм будут мстить. На Ирвина не полезут: он теперь целый лейтенант, пусть и второй. А вот на нас отыграться можно.

— Что делать будем, командир? Новое начальство нас точно в могилу загонит, — сплюнул Бывалый.

— Это торжественная часть, документы им пока не справили. Нужных модификаций у них нет. Да они вообще не инициированы. Пока получат искру, пока улучшения поставят — глядишь, и закончится рейд. Ну, а если нет, придётся на поклон к Ирвину идти.

— Звучит как план, — уже спокойнее ответил Бывалый.

Барон ещё задвинул речь на тему, как мы всем покажем, и пошёл по своим командирским делам. Я же направился к Ирвину, не терея времени: нужно успеть воспользоваться окном возможностей.

— Поздравляю, господин второй лейтенант.

— Что, первым решил мне жопу подлизать, да, Эллади? — ехидно спросил Ирвин.

— Не первым, а единственным, — веско ответил я.

Новоиспечённый лейтенант демонстративно повертел головой, но других желающих не то чтобы поздравить, но просто подойти не оказалось. Это лучше любых слов говорило о «популярности» Ирвина среди баронских.

— Чужаки должны держаться вместе, да, Эллади? — уже более спокойно спросил он.

— Умные люди должны держаться вместе, господин лейтенант. И строить взаимовыгодные отношения.

— Ты не умный, ты — мутный.

— Одно другому не мешает.

— Ладно, я тебя понял, — и более сварливо добавил: — Иди отсюда, мне ещё в должность вступать и отъезд Арно организовывать.

— Ловчий уже покидает нас?

— Какие-то у него срочные дела появились. Так что да, покидает. Вместе с этой своей чёртовой собакой, своими людьми и привычкой лазить в чужие шатры без спроса!

Кивнув Ирвину на прощание, я пошёл к своим. До обеда мы были предоставлены сами себе. Тренировались с копьями, старательно изображая занятость. Но, как оказалось, задержка была вызвана не только организационными реформами и новыми назначениями. Мы ждали, пока из Сен-Бернара не вернутся посыльные и не принесут несколько мешков серы.

После этого команды, воплощающие план барона в жизнь, посыпались одна за другой. Как предстартовый чек-лист, который нужно отработать полностью, до последнего пункта.

Потратив оставшиеся полдня на заготовку дров, мы развели костёр у входа в пещеру. Один, но огромный — из сухих брёвен и валежника, собранного в округе. Поверх навалили сырую траву, листья, мох — всё, что дымило густо и вонюче. И, конечно же, серу. Как главный ингредиент ядовитого дыма.

Бросали щедро. Дым валил чёрный, едкий, с удушливым запахом. Тяга была сильная: ветерок дул в пещеру, унося дым внутрь, как в трубу.

Лис стоял рядом со мной, глядя на это дело скептически. Закатное солнце отражалось в его глазах.

— Не сработает, командир. Раз тяга такая, значит, где-то в глубине выход. Они уйдут другим путём, а мы тут дымом дышим зря. Никого не потравим, только время потеряем.

Я кивнул — охотник прав. Более того, я знал от Лиры, что искажённые уже давно ушли в какую-то свою долину. Так что максимум каких-то наблюдателей заставим подышать дымом.

Писарь, кашляя, подошёл ближе. Но не отступил, будто принципиально не хотел показывать слабость.

— Смысл не в трупах, Лис. А в отчёте. Напишем: выкурили искажённых, отравили дымом и серой. Предполагаемые потери — «значительные». Монахи, что с нами идут, заверят, потому что формально лжи не будет. А ещё потому, что лезть в пещеру и проверять они не хотят, — Писарь сделал паузу. — И всё, дело сделано. А реальность… реальность никому не нужна.

Лис промолчал. Бывалый только пожал плечами. Похоже, такой подход ему был не в новинку, жизнь научила, что отчёт всегда важнее результата.

Костёр жгли, пока солнце не скрылось за горизонтом. Дым стоял столбом, пещера жадно его глотала. Никто не выходил. Ни криков, ни стрелы. Только иногда из глубины доносился далёкий кашель или эхо чьих-то шагов.

Когда костёр прогорел, выставили караул, ждали искажённых всю ночь. Угли тлели на кострище и постреливали. Но результат был тем же — ни души. Только ожидание, которое постепенно остывало вместе с углями.

А утром всё происходило именно так, как и сказал Писарь. Барон и монахи с умным видом ходили вдоль пещеры, смотрели на вход и пепелище, что-то записывали в трёх экземплярах. Иногда спорили. Но вроде договорились — поставили подписи и печати под всеми отчётами.

После барон отдал приказ: завалить вход. Не брёвнами, а камнями. Наверное, чтобы записать больше уничтоженных искажённых.

Собрали валуны с ближайших склонов. Покрупнее — те, что могли утащить шестеро. Катили их с грохотом, подпирая рычагами из свежесрубленных веток. Пыль поднималась клубами, оседала на лицах, смешиваясь с потом и оставляя горький привкус на губах.

Лис лишь усмехнулся, глядя на растущий завал:

— Это искажённых не остановит. У них есть другие ходы, как у той девчонки.

Я кивнул, вспоминая слова Лиры о секретных путях, но промолчал. Баронские работали с остервенением, словно каждый валун был могильной плитой для тех, кого они ненавидели. Проход сузился, завал вырос высокий, прочный. Не вечный, но такой, который изнутри быстро не разобрать. Щели забивали землёй и мелким щебнем, и в воздухе висел запах сырой глины, смешанный с потом и злостью.

После обеда снялись с лагеря и по приказу барона подожгли деревню. Грабить и жечь — всё как и обещал барон в начале штурма поселения искажённых. Дома уже ограбили, осталось выполнить вторую часть обещаний.

Факелы вспыхнули в руках солдат, и пламя быстро перекинулось на сухие крыши. Треск ломающегося дерева заполнил воздух, едкий дым щипал глаза, а жар опалял кожу даже на расстоянии. Дома искажённых горели ярко, словно костры инквизиции. Но всем было понятно, что этот огонь жрал пустые стены и забытые вещи, не трогая живых. Впрочем, я уверен, в отчёте напишут совершенно иное. И печать на бумаге будет смотреться убедительнее правды.

Писарь только грустно покачал головой:

— Столько хороших домов сжигаем. На сотню лоренов точно.

Колонна двинулась дальше. Поредевшая, хромая, но живая. Барон шёл впереди, личным примером ведя людей. За прошедшие сутки его милости стало гораздо лучше. Я и мои бойцы держались в конце. Потому что не дело благородному идти рядом с «искуплением».

А позади разгоралось пламя, и тёплый воздух от пожара ещё долго толкал нас в спину, будто подгоняя прочь от этой бумажной победы.

Искажённые так и не смогли убить барона, но потери нанесли большие. Так что вряд ли его милость сунется сюда в ближайшее время. Возможно, это тоже было частью их плана. Время покажет, кто кого перехитрил.

* * *

Лагерь разбивали уже в сумерках, но Око Владыки сияло ярко. Местная луна разительно отличалась от земной. На Земле луна меняет фазы, и вместе с ними меняется свет, от ослепительного до едва заметного. Здесь ничего подобного не наблюдалось. Око Владыки — просто точка в небе. Ярче любой звезды, она заливает всё ровным, немигающим светом, пока остаётся над горизонтом. Словно Владыка действительно следит за нами своим далёким-далёким глазом. Ни полумрака для побега, ни иллюзии свободы.

Я тряхнул головой, прогоняя меланхолию. Чтобы не пытались вбить в голову церковники своими проповедями, завтра меня ждала свобода.

На ночлег остановились на той же косе у реки, с которой и начался этот рейд. Завтра после переправы мы покинем земли монстров. Выйдем из зоны, где каждый шаг — проверка на прочность.

Мы развели перед своей палаткой костёр. Небольшой, чтобы не привлекать внимания. Сели кружком, жуя сухари и запивая водой из фляг. Усталость давила, но в воздухе висело что-то лёгкое, почти праздничное: завтра всё кончится.

Бывалый ухмыльнулся в бороду, подбросив ветку в огонь:

— Завтра Сен-Бернар. Грехи отпустят, запись в церковную книгу сделают. Свободны будем, братцы.

Лис кивнул, глядя в пламя:

— Да. В лес пойдём. За монстрами, за добычей.

Писарь улыбнулся, потрогав Круг Владыки на шее:

— Оформим всё официально. У меня там знакомый есть в баронской канцелярии, Жерар. Сделает всё одним днём, без задержек.

Я улыбнулся, почувствовав тепло в груди. Редкое, настоящее. Завтра всё закончится. Буду свободен. Смогу строить свой бизнес. Серые схемы, уклонение от налогов, нелегальная торговля. Гораздо менее законно, чем на Земле, с привкусом Системы и дыма костра. Но в этом мире это звучало даже не как преступление, а как ремесло. Опасное, но уважаемое теми, кто умеет выживать. И никто не сможет мне приказывать, как быть и что делать. По крайней мере не прямо.

А ещё у меня есть мои люди. Боевые товарищи, которым я могу доверять и на которых могу положиться. Мой собственный экипаж корабля, плывущего по волнам неопределенности этого мира.

— За нас. За свободу и за завтра.

Мы посидели ещё немного. Шутки звучали тише, но радостнее: о первой большой добыче, о таверне в Сен-Бернаре, о том, как будем делить доли. Потом завалились в палатку — тесно, но все свои. Сон пришёл быстро, лёгкий и спокойный. Редкая ночь без тревоги, когда внутренний шум наконец стихает.

* * *

Я проснулся от шороха — тихого, но неправильного. Полотно палатки шевельнулось, лезвие бесшумно прорезало ткань. Фигура скользнула в прореху — тёмная, с кинжалом в руке. Убийца. Он знал, кого ищет: шагнул прямо к Писарю, приподнял клинок для удара в горло. Клинок был чёрным, словно поглощал лунный свет, — даже сквозь сон я его узнал. Это был коготь-клинок паука, которого я убил в схроне барона и продал через Жана.

Шварц среагировал первым. Он всегда спал ближе к стене, спиной к возможной угрозе, и сон у него был лёгкий, как у зверя в берлоге. Рыкнул тихо, перекатился и встал на колени, заслоняя Писаря собой. Кинжал вошёл Шварцу в бок — глубоко, под рёбра. Шварц зашипел, схватил убийцу за руку, но тот легко вывернулся.

Писарь распахнул глаза, но было поздно. Убийца не останавливался ни на мгновение. Второй удар — в плечо Писаря. Кинжал скользнул по ключице, цепанул мясо, хлестнула кровь. Писарь захрипел и схватился за рану.

Убийца протянул руку и попытался что-то сорвать с шеи бывшего церковника, но Писарь вцепился в свой Круг и не отпускал, сопротивляясь из последних сил.

Тут уже все проснулись и потянулись к оружию. Убийца понял, что время ушло. Метнулся к прорези в полотне и выскользнул в ночь, как тень.

— Лис, Бывалый — за ним! — приказал я. А сам посмотрел на истекавших кровью парней.

Шварц тяжело ранен. Кинжал вошёл глубоко, похоже, зацепил артерию. Писарь в лучшем состоянии, но помощь требовалась и ему. А доктор у меня только один. По правилам сортировки, которые я сам объяснял Селене, Шварца нужно бросить умирать. Но, чёрт возьми, это мои люди, а не пациенты!

— Селена, к Шварцу!

Сам кинулся к Писарю. Перевернул на спину, одним движение разорвал его рубаху, чтобы получить доступ к ране и коротко крикнул:

— Бинт!

Селена кинула мне материал для перевязки и я, отрезав несколько кусков, наложил их на рану и придавил, чтобы остановить кровотечение.

— Это бесполезно, командир. На клинке был яд. Так что мы со Шварцем всё равно уже мёртвые, — прошептал Писарь.

Он попытался усмехнуться. Вышло криво.

— Я клятву на Круге Владыки давал, что молчать буду. Но… Но те, кому я верил, решили отправить меня к Владыке. Для надёжности. Чтобы точно ничего не сказал.

Писарь закашлялся и сплюнул кровью.

— А Шварц смерть за меня принял. Как настоящий брат по вере, как верный друг. Без всяких клятв. Я тебе, командир, всё расскажу. Только пообещай, что отомстишь за нас.

По земной привычке хотелось сказать «сделаю всё, что в моих силах», но этот умирающий человек, мой боевой товарищ, ждал другого. Он ждал одного короткого слова. И, что самое важное, он его заслуживал.

— Обещаю, Писарь.

— Я был доверенным лицом настоятеля. Церковные вещи списывал. Те, которые потом на чёрный рынок шли. Схемы разные, но суть одна: по отчётам предмет утерян, испорчен или вышел срок годности. А на самом деле его продавали. Приказы отдавал сам настоятель Этьен. Это их, Монфоров, семейное дело. Но год назад Гильём и Этьен разругались сильно. Вести дела продолжили, но каждый одеяло на себя тянет с тех пор. И ещё…

Дыхание Писаря стало поверхностным — видно было, что он доживает последние минуты.

— И ещё у настоятеля свой убийца есть. Это он за мной пришёл. ОР в него вложено очень много, навыки запрещённые есть. Ходили слухи, что он агент Инквизиции. Да только это ложь: Инквизиция Церкви не подчиняется. Очень опасный человек. Кто он — не знаю. Могу только сказать, что из монахов.

Голос Писаря стал тихим-тихим. На выдохе умирающий пробормотал последнюю просьбу.

— И помолись за нас, командир. Мне, как клятвопреступнику, вряд ли поможет, но за Шварца помолись.

— Я помолюсь. Искренне. За вас обоих, — ответил я.

Писарь лишь утвердительно моргнул, и его глаза замерли неподвижно.

Я поднял голову и встретился взглядом с Селеной.

— Шварц?..

— Не спасла, — через силу ответила девушка.

Вскоре вернулись Лис и Бывалый.

— Не догнали. Ушёл по воде, а вышел дальше на косе. Там много натоптано, не отследить, — с сожалением сказал Лис. — Были бы собаки, могли бы по запаху найти. А без них — никак.

Мои бойцы выглядели злыми и угрюмыми. От радостного предвкушения свободы не осталось и следа.

— Столько прошли, из таких переделок выбрались… И вот так — как свинью зарезали. Сволочь! — ругался Бывалый.

— Я ничего сделать не смогла… Кинжал аорту пробил, добраться не успела, чтобы пережать, — тихо, глядя в землю, сказала Селена.

— Командир, это был настоящий мастер. Я не оправдываюсь, что след потерял.

После паузы продолжил Лис:

— Есть ещё один след, идёт к нам со стороны шатра церковников. Это или кто-то из них, или специально их подставляет.

Лис замолчал, а я требовательно посмотрел на него. Охотник принялся объяснять подробнее:

— Убийца шёл по твёрдому, следов не оставлял. Но в одном месте недавно лужа была, земля ещё влажная. Он не заметил и наступил. След с квадратными гвоздиками. Как тот, что мы нашли на месте смерти Щербатого.

Казалось, это было целую вечность назад. Но если посчитать по дням, выходило не так уж и много. Значит, монах, о котором говорил Писарь, всё это время был в лагере. Похоже, по указанию настоятеля следил за подчисткой свидетелей. Это сужало круг подозреваемых до трёх человек.

Но я не хотел быть детективом. Два окровавленных трупа лежали на полу и требовали мести. Я хотел идти и убивать. Три монаха, а виноват один? Убьём всех троих. Чтобы с гарантией. Ярость сжимала сердце, рука легла на кинжал. Я с трудом заставил пальцы разжаться. Убивать церковников в центре лагеря, значит подписать смертный приговор не только себе, но и своим людям. К тому же монах-убийца — всего лишь исполнитель. Я же хотел добраться до заказчика. Как говорится, месть — это блюдо, которое подают холодным.

Я смотрел на товарищей и видел в них те же эмоции, что испытывал сам. Одинаковую злость, одинаковое бессилие, одинаковую готовность перейти черту.

— Этого урода мы найдём. И отправим к Владыке. Вряд ли это будет прибыльно или почётно. Но Шварц и Писарь были одними из нас. Вы со мной?

— Да, командир, — бойцы ответили почти синхронно.

— Лис, загляни в шатёр церковников, проверь, все ли там спят. Их должно быть трое. Один тощий, знакомый Ирвина, зовут Савар. И два его помощника.

Лис кивнул и выскользнул из палатки.

— Бывалый, буди Ирвина. Доложи ситуацию. Говори всё как есть, кроме последних слов Писаря.

— Так он же лейтенант теперь. А наш командир — этот Николя.

— Мне тут нужен Ирвин, — с некоторым нажимом сказал я.

Бывалый согласно кивнул и молча ушёл.

— Селена, вещи Писаря и Шварца забери себе, — увидев непонимающий взгляд девушки, я пояснил: — Ты контракт читала? После смерти бойца «искупления» всё имущество отходит барону. Формально мы всё ещё в «искуплении». Ты точно хочешь, чтобы вещи наших товарищей получил Монфор?

Селена не ответила. Вместо этого принялась выполнять приказ. Если мы барона просто не любили, то она его ненавидела.

Я быстро обыскал Писаря. Забрал его блокнот с записями — там было много информации о нашем отряде. Чернильницу и перо трогать не стал. А больше он при себе ничего и не хранил. Только Круг Владыки. Тот самый, что он освящённым называл. И тот, который так хотел забрать убийца.

Это был обычный кусок металла, даже не артефакт. Но на обратной стороне был выбит номер. Такое я видел впервые. Номера выбивали только на артефактах, но не символах веры.

На улице послышались торопливые шаги — похоже, Ирвин сам решил прийти. Я быстро сорвал Круг и положил себе в карман.