Вымывшись и согревшись, наевшись супа с хлебом, Этцвейн тихонько вернулся к Фролитцу, сидевшему за столом под деревьями с плоской бутылью самогона. Этцвейн присел на скамью и смотрел, как Фролитц подгоняет новый язычок к мундштуку древорога. Этцвейн ждал. Фролитц, по-видимому, вознамерился игнорировать его существование.

Этцвейн пододвинулся ближе:

– Вы разрешите мне остаться в труппе?

Фролитц поднял голову:

– Мы – музыканты. В нашей профессии нет места посредственности.

– Я буду очень стараться, – сказал Этцвейн.

– Одного желания недостаточно – нужны способности и характер. Настрой-ка вот этот хитан.

Этцвейн взял инструмент и настроил его. Фролитц крякнул:

– А теперь расскажи, как так получилось, что сын Дайстара шляется по задворкам, одетый в рваное тряпье?

– Я родился в Башоне, в кантоне Бастерн, – объяснил Этцвейн. – Музыкант по имени Фельд Майджесто подарил мне хитан, но учиться играть мне пришлось самому. Я не хотел становиться хилитом и сбежал.

– Четкое изложение, без лишних украшений, – кивнул Фролитц. – С Фельдом я встречался, и не раз. На мой взгляд, он легкомысленно относится к ремеслу. Я предъявляю самые строгие требования – у нас никто не отлынивает. Что, если я тебя выгоню?

– Пойду в Гарвий, просить Человека Без Лица дать мне ошейник музыканта и помочь моей матери.

Фролитц поднял глаза к небу:

– Каким бредом забивают детям голову, черт знает что! По-твоему, Человек Без Лица расточает благодеяния каждому встречному-поперечному, явившемуся в Гарвий жаловаться на судьбу?

– Он обязан рассматривать жалобы, иначе какой из него правитель? Поддерживать спокойствие в Шанте – в его же интересах, а для того, чтобы люди жили спокойно, должна существовать справедливость!

– Трудно сказать, чего хочет Человек Без Лица. Об этом лучше не распространяться. Нас могут подслушивать – никогда не знаешь, кто стоит за фургоном. Говорят, он обидчив и злопамятен. Смотри, вон там, на дереве! Вчера ночью, пока я спал, кто-то пришел и повесил под самым носом. И никто ничего не видел и не слышал. От этих штучек становится не по себе.

Этцвейн прочел плакат:

Говорим: АНОМЕ – подразумеваем: Шант!

Говорим: Шант – подразумеваем: АНОМЕ!

АНОМЕ и Шант – едины!

АНОМЕ с нами – всегда и везде!

Крамольные шутки – преступное вредительство.

Неуважение к власти равносильно подстрекательству к бунту.

С благосклонной недремлющей бдительностью!

С усердием, не знающим сомнений и сожалений!

С непреклонностью самодержавного могущества!

АНОМЕ служит Шанту!

АНОМЕ – наш ветровой!

– Все правильно, – глубокомысленно кивнул Этцвейн. – Кто развешивает плакаты?

– Откуда я знаю? – огрызнулся Фролитц. – Может, Человек Без Лица сам шныряет по ночам и пугает тех, кто болтает лишнее. Будь я на его месте, я бы тоже забавлялся. Не советую, однако, привлекать его внимание жалобами и требованиями. Тем более если они справедливы и разумны.

– Как же так? Почему?

– Зачем у тебя голова на плечах? Думай, пока не оторвали! Предположим, ты недоволен порядками в кантоне и желаешь, чтобы их изменили. Приезжаешь в Гарвий и подаешь петицию – самую разумную, самую обоснованную, самую справедливую. У Человека Без Лица три возможности. Он может удовлетворить просьбу и тем самым отдать кантональные власти на расправу возмущенной толпе – с непредсказуемыми последствиями. Он может тебе отказать – после чего каждый раз, открывая рот за кружкой пива в таверне, ты будешь попрекать Аноме и поносить его последними словами. Или он может без лишних слов оторвать тебе голову. Нет человека – нет проблемы.

Этцвейн почесал в затылке:

– Значит, по-вашему, не нужно идти в Гарвий и подавать жалобу?

– Плясать с ахульфами в диком ущелье приятнее и безопаснее.

– Тогда что мне делать?

– То, к чему душа лежит. Стань музыкантом! Зарабатывай на жизнь, жалуясь на судьбу. Что есть музыка? Протест разумного существа, несогласного мириться с несправедливостью бытия! Протестуй, но протестуй без слов. Не поминай Человека Без Лица… что такое? Что ты играешь?

Пробуя настроенный хитан, Этцвейн рассеянно перебирал струны. Продолжая играть, он сказал:

– Ничего особенного. Я выучил только пять или шесть мелодий – из тех, что исполняли проезжие музыканты.

– Стой, стой, стой! – закричал Фролитц, зажимая уши. – Параллельные квинты, задержания на сильную долю, размер меняется в каждом такте? Где ты слышал такую тарабарщину?

Этцвейн остановился, испуганно сглотнул:

– Прошу прощения. Эту музыку я сам придумал.

– Дерзость! Самомнение невежества! Ты считаешь обычный репертуар ниже своего достоинства? Двадцать лет я упражнялся, разучивая сложнейшие образцы всех жанров! По-твоему, я зря потратил лучшие годы жизни? Все мои труды – насмарку? Теперь я должен наслаждаться исключительно вдохновенными импровизациями самородного гения, ниспосланного свыше мне в назидание?

Пока побагровевший Фролитц набирал воздух для следующей тирады, Этцвейну удалось вставить слово в свое оправдание:

– Ничего подобного, уверяю вас! Просто я никогда не слышал знаменитых произведений. Играл все, что приходило в голову.

– Гм. Импровизировать полезно, но не злоупотребляй новшествами – новшества хороши, когда они воспринимаются как естественное развитие традиций… Спрячь большой палец – что он делает посреди грифа? И почему я не слышу гремушки? Она что, для украшения?

– Нет, конечно, нет. У меня локоть болит – я сегодня расшибся.

– Ну, а зачем же бренчать на хитане, если рука болит? Сыграй-ка что-нибудь на древороге – вот, возьми.

Этцвейн с сомнением воззрился на духовой инструмент, перевязанный тугими кольцами жил:

– Я еще не пробовал… не умею.

– Что?! – Фролитц изобразил крайнее изумление, выкатив глаза и разинув рот. – Так научись же! Настоящий музыкант не расстается с древорогом. И с тринголетом, и с кларионом, и с бутылкой. Мы не какие-нибудь теоретизирующие дилетанты, вроде Фельда с его бандой халтурщиков! Мы виртуозы! Бери древорог, начинай играть гаммы. Я скоро проверю, как продвигается дело, – и смотри, не давай петуха!

Год спустя маэстро Фролитц и его труппа прибыли в Гарвий. Этцвейн уже надел ошейник музыканта. Гастролирующие оркестры редко посещали столицу, ибо искушенные жизнью обитатели Гарвия превыше музыки ценили искусство узнавать новости раньше других, сплетничать, вставляя модные выражения, стильно одеваться, завязывать полезные связи и производить впечатление.

Вопреки советам Фролитца, Этцвейн отправился на площадь Корпорации и выстоял очередь к окошку, где за пять флоринов любой желающий подать прошение или жалобу Человеку Без Лица мог получить бланк петиции. Плакат, наклеенный у окошка, воодушевлял просителей:

АНОМЕ рассматривает все петиции без исключения!

Сколько бы ни заплатил проситель – пять или пятьсот флоринов, – все проблемы внимательно изучаются и решаются одинаково беспристрастно. Кратко, без лишних отступлений опишите сущность затруднения или упущения и дайте точное определение предлагаемого способа его устранения. Подача петиции еще не означает, что вы правы и что обвиняемая сторона нарушила закон, – вполне возможно, что ваша точка зрения несправедлива. Если АНОМЕ откажет в удовлетворении вашей просьбы или жалобы, не поддавайтесь разочарованию, но сделайте полезные выводы.

Ищущий суда получит искомое.

Ищущий подаяния уйдет с пустыми руками.

Этцвейн уплатил пять флоринов и получил от подьячего бланк петиции. Тщательно выбирая слова и выражения, он описал ситуацию в Башоне, указав на циничное пренебрежение хилитов к погашению крепостного долга женщин. «В частности, – писал Этцвейн, – госпожа Эатре давно уже выполнила все обязательства перед экклезиархом Оссо Хигаджу. Тем не менее экклезиарх перевел ее на тяжелую работу в сыромятню. Прошу Аноме устранить несправедливость таким образом, чтобы госпожа Эатре в дальнейшем могла самостоятельно выбирать место жительства и род занятий, не считаясь с желаниями экклезиарха Оссо».

Рассмотрение дешевых петиций за пять флоринов часто задерживалось, но ответ на жалобу Этцвейна появился уже на следующий день. Содержание всех петиций и всех решений Аноме считалось публичным достоянием – их вывешивали на стене объявлений посреди площади. Дрожащими пальцами Этцвейн потянул к себе листок, помеченный цветовым кодом его ошейника.

Ответ гласил:

«АНОМЕ с одобрением отмечает заботу сына о благополучии матери. Законы кантона Бастерн недвусмысленно требуют, чтобы лицо, находящееся в крепостном долгу, могло предъявить подписанный кредитором счет с указанием всех сумм, выплаченных этим лицом кредитору, а также суммы первоначального долга и всех дополнительных задолженностей этого лица, начисленных кредитором. Время от времени находящееся в крепостном долгу лицо пользуется продуктами питания, жильем, одеждой, услугами в области образования, услугами развлекательного характера, медикаментами и т. п., предоставляемыми за счет кредитора и превосходящими по стоимости, в сочетании с первоначальным долгом, итоговую сумму заработков этого лица, в каковом случае срок выплаты крепостного долга может быть продлен. Возможно, в данном случае имеет место такое положение вещей.

АНОМЕ выносит следующее решение: Я повелеваю экклезиарху Оссо Хигаджу по вручении ему настоящего документа освободить госпожу Эатре, когда она сможет предъявить счет, свидетельствующий о полном погашении ею крепостного долга, включая дополнительные задолженности, в размере не более полутора тысяч флоринов, или, в том случае, если вся сумма ее первоначального долга и дополнительных задолженностей еще не выплачена, когда какое-либо иное лицо передаст экклезиарху Оссо Хигаджу от имени госпожи Эатре полторы тысячи флоринов.

Другими словами, получив от вас этот документ и полторы тысячи флоринов, экклезиарх Оссо обязан освободить вашу мать, госпожу Эатре.

С надеждой и благорасположением, АНОМЕ».

Решение Аноме привело Этцвейна в бешенство. Он тут же приобрел еще один бланк петиции и написал:

«Где я возьму полторы тысячи флоринов? Я зарабатываю сто флоринов в год. Эатре заплатила Оссо в два раза больше, чем должна! Кто мне займет полторы тысячи – Аноме?»

Ответ не замедлил появиться на следующий день:

«АНОМЕ сожалеет о том, что не может использовать частные или общественные средства с целью предоставления займов крепостным должникам. Первоначальное решение остается неизменным и окончательным».

Ничего и никого не замечая, Этцвейн вернулся в гостиницу «Фонтеней», где Фролитц останавливался с труппой каждый раз, когда приезжал в Гарвий.

Где бродячий музыкант мог достать полторы тысячи флоринов?

Через пять лет в Масчейне, столице кантона Массеах, что на южных склонах Хвана, Этцвейн повстречался со своим отцом, друидийном Дайстаром.

Труппа Фролитца, поздно прибывшая в город, могла свободно провести вечер. Этцвейн (ему уже почти исполнилось восемнадцать) и Фордайс, на три года младше, слонялись от таверны к таверне, узнавая новости и сплетни, критически прислушиваясь к исполнявшейся музыке.

В трактире «Двурыбица» выступали «Серо-сине-зеленые интерполяторы»[16] маэстро Рикарда Окстота. Во время перерыва Этцвейн разговорился с хитанистом, скромно преуменьшавшим свои возможности:

– Хочешь услышать настоящую игру на хитане? Зайди в трактир «Старый Караз» напротив, послушай друидийна.

Этцвейн и Фордайс не преминули скоро появиться в «Старом Каразе» и заказали по бокалу шипучего зеленого пунша. Друидийн сидел в углу, мрачно разглядывая публику, – высокий черноволосый человек, сильный, нервный, с лицом мечтателя, разочарованного мечтами. Друидийн взял хитан, проверил настройку, поправил пару колков и набрал три аккорда, чуть наклонив голову и неодобрительно прислушиваясь. Его темные глаза блуждали по лицам, остановились на Этцвейне, опустились к хитану. Теперь он заиграл – медленно, с трудом, пробуя то одно, то другое, будто нащупывая форму мелодии в темноте, с выражением рассеянного старика, погруженного мыслями в прошлое и бесцельно собирающего метлой листья, разлетающиеся по ветру. Почти незаметно звуки приобретали уверенность, пальцы быстрее находили места на грифе, как карандаш математика, уже увидевшего решение задачи и пишущего вывод формулы – обрывочные намеки, несогласованные ритмы сплелись в единый организм, наделенный душой, каждая нота стала предопределенной, неизбежной, необходимой.

Слушая, Этцвейн переставал видеть окружающее – и начинал видеть что-то другое. Друидийн исполнял сложную, непривычную музыку с величественным убеждением, без напряжения. Почти случайно, мимоходом, он сообщал мучительные вести, необратимые, как время. Он говорил о золотистых волнах океана, о недостижимых островах. Он наполнял сердце тщетным сладострастием жизни – только для того, чтобы положить конец всем иллюзорным тайнам краткой иронической каденцией и ударом локтя по гремушке.

Ужин друидийна был изысканно прост: маринованный сухопутный краб под острым соусом с перловым гарниром и дынными колобками, присыпанными сладкой пыльцой. За ужин давно заплатили[17]. Хитанист уже осушил бутыль эликсира Гургеля – рядом, на столе, стояла еще одна, но он больше не интересовался выпивкой. Музыка постепенно стихла и сменилась молчанием, словно караван, исчезнувший за горизонтом.

Фордайс наклонился к соседнему столу и тихо спросил:

– Как зовут друидийна?

– Дайстар.

Фордайс удивленно повернулся к Этцвейну:

– Твой отец?

Не находя слов, Этцвейн молча кивнул.

Фордайс вскочил:

– Пойду скажу ему, что здесь его кровный сын, тоже хитанист!

– Нет! – сказал Этцвейн. – Не нужно ничего говорить.

Фордайс медленно сел:

– Почему же нет?

– У него, наверное, уйма детей от разных женщин. Само собой, из них многие стали музыкантами. Зачем отнимать у человека время пустыми любезностями?

Фордайс пожал плечами, но возражать не стал.

Снова Дайстар ударил по струнам. Теперь музыка напоминала о путнике, идущем в ночи по незнакомой дороге, – время от времени путник останавливался полюбоваться на звезды.

По какой-то причине, непонятной ему самому, Этцвейн чувствовал себя неудобно. Между ним и Дайстаром – незнакомым ему, в сущности, человеком – существовало напряжение. Этцвейн не мог предъявить Дайстару никаких претензий, не мог упрекнуть его за поступок или бездействие. Долг Дайстара перед Эатре был не больше долга любого из путников, заходивших в хижину на Аллее Рододендронов – так же, как они, он уплатил сполна и пошел своей дорогой. Этцвейн даже не пытался понять, что происходило у него в голове. Он извинился перед Фордайсом, вышел из «Старого Караза», глубоко подавленный, и побрел в табор Фролитца. Мысль о судьбе Эатре не давала ему покоя. Он ругал себя за лень, за отсутствие прилежания. Ему удалось скопить немного денег, хотя заработка едва хватало. Этцвейн не жаловался, трудности жизни его не пугали. В труппе Фролитца он нашел кров и пищу. Кроме того, Фролитц давал уроки и предоставлял возможность практиковаться. Музыканты – за исключением друидийнов – редко богатели. Поэтому оркестранты нередко уходили попытать счастья в одиночку. Успеха добивались немногие. Большинство, обнаруживая, что никто не желает платить за их еду и ночлег, пытались украшать исполнение бравурными пассажами и претенциозными манерами, а когда и это не помогало, начинали петь песни под аккомпанемент хитана, развлекая крестьян, детей и другую музыкально невежественную публику.

Вернувшись в табор, Этцвейн долго предавался мрачным размышлениям. Иллюзий не было: недостаточное мастерство и недостаточный жизненный опыт не позволяли ему стать друидийном. Что ждало в будущем? Жизнь в труппе Фролитца не так уж плоха: хотел ли он большего? Этцвейн открыл тумбочку у постели, вынул хитан. Усевшись на ступенях фургона, он стал играть медленную меланхолическую мелодию – под нее любили танцевать паваны жители Ильвийского кантона. Звуки выходили сухими, вымученными, безжизненными. Вспомнив упругую, настойчивую музыку, вырывавшуюся из-под пальцев Дайстара, музыку, жившую своей жизнью по своим законам, Этцвейн сначала поддался унынию, потом печали, потом – горечи и гневу. Он гневался на Дайстара, на себя, на весь мир. Уложив хитан, он бросился на койку, пытаясь привести в порядок мысли, вихрем кружившиеся в возбужденной молодой голове.

Прошло еще пять лет. Маэстро Фролитц и его труппа, теперь гордо называвшаяся «Розово-черно-лазурно-глубоко-зеленая банда», приехала в Брассеи, столицу кантона Эльфин, недалеко от Гарвия. Этцвейн стал гибким, высоким, нервно-мускулистым молодым человеком с неприятно-хмурым выражением лица. Черноволосый, с кожей цвета желтоватого загара и тонкими губами, от природы чуть искривленными горькой усмешкой, он не был расположен к веселью и болтовне, предпочитая замкнутое, почти одинокое существование. Голос его, мягкий и негромкий, приобретал живость и выразительность только после изрядной выпивки. Некоторые оркестранты укоряли его – за спиной – за необоснованное высокомерие, другие считали, что он тщеславен. Только маэстро Фролитц часто составлял ему компанию – ко всеобщему недоумению, ибо все, что волновало и раздражало Фролитца, судя по всему, нисколько не интересовало Этцвейна, а все, на чем Фролитц настаивал с такой горячностью, Этцвейн, казалось, подвергал молчаливому сомнению. Когда Фролитца спрашивали, что его так привлекает в нелюдимом отщепенце, тот презрительно усмехался – в Этцвейне он нашел терпеливого слушателя, удачно дополнявшего разглагольствования маэстро краткими саркастическими замечаниями.

Разбив табор на общинном выгоне Брассей, Фролитц в сопровождении Этцвейна обходил таверны и концертные залы города, чтобы узнать новости и предложить услуги своей труппы. Поздно вечером они оказались в трактире гостиницы «Церк» – гулком, плохо освещенном помещении с белеными стенами из глинистого известняка и деревянной крышей, опиравшейся на потемневшие от времени бревенчатые столбы. Потолочные перекладины наклонялись и перекрещивались под самыми удивительными углами. С перекладин свисали всевозможные сувениры, накопленные за долгие годы существования заведения, – закопченные дымом кривляющиеся деревянные маски, пыльные стеклянные фигурки животных, череп ахульфа, три сушеные бурые тыквы, небольшой железный метеорит, геральдические шары и всякая всячина.

Сегодня «Церк» почти пустовал в связи с семидневным постом, предписанным Парапластом, кантональным Наместником Создателя. Фролитц подошел к старому знакомому, трактирщику Лою. Пока они торговались, обмениваясь шуточками и передразнивая друг друга, Этцвейн стоял в стороне, рассеянно читая листовки и объявления, наклеенные на столбах, но не замечал смысла прочитанного. Его мысли были заняты другим: утром он получил неожиданно большую сумму денег, существенно пополнившую его сбережения. Но достаточно ли? В двадцатый раз он подсчитал в уме, в двадцатый раз получил тот же результат – денег почти хватало, но могло не хватить. Как устранить недостачу? Занять у Фролитца нельзя было, по крайней мере, до начала следующего месяца – труппа едва сводила концы с концами. Но время шло, цель была близка, нетерпение снедало Этцвейна! Содержание листовок наконец стало доходить до его сознания – по большей части это были стандартные призывы к благонравию:

НИЧТО – безлично, равносильно, однозначно для всех. Тот, кого никто не знает, никем не может быть подкуплен.

Выполняйте указы с готовностью и рвением! Кто стоит рядом? Кто идет навстречу? Может быть, САМО ПРОВИДЕНИЕ?

Счастливые народы Шанта! Из всех шестидесяти двух кантонов да прозвучит единогласная хвала! Как может зло торжествовать, когда за каждым нашим шагом, за каждым нашим словом следит ВСЕВИДЯЩИЙ и ВСЕСЛЫШАЩИЙ?

Да здравствует АНОМЕ!

Текст плакатов печатали на пурпурной бумаге, символизировавшей величие, в поле серовато-розового цвета, олицетворявшего всемогущество.

На стене висело объявление крупнее пропагандистских листовок, напечатанное охрой по черному – цветами, свидетельствовавшими о срочности и важности сообщения:

Внимание! Будьте осторожны! На склонах Хвана замечены крупные банды рогушкоев! Если вам дорога жизнь, не приближайтесь к пагубным тварям!

Фролитц и Лой заключили наконец полюбовную сделку: «Розово-черно-лазурно-глубоко-зеленая банда» получила ангажемент на ежевечерние выступления в «Церке» в течение следующих двух-трех недель. В подтверждение взаимопонимания Лой налил Фролитцу и Этцвейну по большой кружке зеленого сидра. Этцвейн спросил:

– Когда появилось черно-охряное предупреждение?

– О рогушкоях? Тому два или три дня. Забрались в кантон Шаллу, стащили дюжину женщин.

– Человек Без Лица обязан действовать! – заявил Этцвейн. – Разве охрана и восстановление порядка – не основная функция Аноме? Он обязан нас защищать. Иначе зачем мы носим ошейники?

Фролитц, говоривший с только что зашедшим в трактир приезжим в походном костюме, настороженно отвлекся, чтобы посоветовать хозяину заведения:

– Не обращай внимания, парень еще не разобрался в жизни.

Лой, однако, раздул пухлые щеки и упрямо проигнорировал Фролитца:

– Дураку ясно – пора что-то предпринять! О рогушкоях ходят самые мерзкие слухи. Говорят, в ущельях Хвана их целые полчища, копошатся, как насекомые. Причем заметьте: никаких женщин, одни самцы.

– Как они размножаются? – спросил Этцвейн. – Я чего-то не понимаю.

– Насилуют женщин – всех, какие попадаются. Насколько мне известно, в результате всегда рождается детеныш мужского пола.

– Странно… Откуда они взялись, кто такие?

– Из Паласедры, – многозначительно поднял палец Лой. – Чем они там занимаются, их биоконструкторы? Экспериментируют с людьми, вот чем! Без конца ускоряют селекцию – там это называют генопластикой, причем раз за разом у них что-нибудь не так, нарождается всякая пакость. Так вот, я думаю – и не только я, что эти твари удрали из паласедрийской генопластической лаборатории и перебрались в Шант через Большую Соленую топь. На нашу голову!

– Смотри, не сегодня завтра рогушкои завалятся в «Церк» тратить награбленное! – отозвался Фролитц, сидевший за стойкой поодаль. – Знаменитые выпивохи! Трактирщик, вооружись мудростью веков: вечно пьяный – вечно в долгу!

Лой с сомнением качал головой:

– Они мне всех клиентов распугают. Кому охота чокаться с двухметровым краснорожим дьяволом? Они и говорить-то не умеют. Нет уж, увольте! Гнать их в шею назад в Паласедру!

– Так-то оно так, без рогушкоев всем спокойнее, – сказал Фролитц. – Но как с ними справиться? Кто прикажет их выгнать – и кому?

– За ответом недалеко ходить, – заявил Этцвейн. – Человеку Без Лица придется пошевелиться. – Он ткнул большим пальцем в сторону пурпурно-розовых плакатов: – Он у нас вездесущий-всемогущий, ему и расхлебывать!

Фролитц обернулся к приезжему и сообщил театральным шепотом:

– Этцвейн хочет, чтобы Человек Без Лица отправился в Хван и собственноручно надел ошейник на каждого рогушкоя.

– Чем такое решение хуже любого другого? – недобро усмехнулся Этцвейн, опрокидывая кружку.

В трактир ворвался юный потомок Лоя, выполнявший обязанности привратника в гостиничном флигеле:

– Слышали? На складе Мак-Кабея у взломщика слетела голова – полчаса не прошло! Человек Без Лица у нас в Брассеях!

Присутствующие инстинктивно огляделись по сторонам.

– Ты знаешь, о чем говоришь, или языком треплешь? – грозно вопросил Лой. – Склад не в первый раз грабят – Мак-Кабей мог поставить капкан-гильотину.

– Ничего не капкан! Ошейник взорвался! Видать, Человек Без Лица стоял за углом.

– Подумать только! – почти прошептал Лой. – Склад через дорогу, в двух шагах…

Резко повернувшись на высоком табурете, Фролитц откинулся спиной на край стойки.

– Ну вот, – сказал он Этцвейну. – Пока ты ворчал… Человек Без Лица того не делает, сего не делает! – он тут как тут, не зевает! Дойдет очередь и до рогушкоев, подожди.

– Необязательно.

Фролитц проглотил полкружки крепкого зеленого сидра и подмигнул незнакомцу-приезжему – худощавому высокому человеку с копной мягких белых волос и выражением спокойного примирения с превратностями судьбы на строгом неподвижном лице. Возраст его не поддавался определению – в нем уживалось что-то несомненно старческое и нечто неуловимо юношеское.

– Взломщик потерял голову, – продолжал наставлять Этцвейна Фролитц. – Вывод прост и ясен: не нарушай закон! И прежде всего не кради – как все мы только что убедились, вор поплатился жизнью за присвоение имущества.

Лой нервно потирал подбородок:

– Все-таки в каком-то смысле наказание кажется чрезмерным. Да, взломщик поживился чужим добром. Нехорошо. Но заслуживает ли он немедленной смерти? Вдруг он молод, глуп, голоден? Может быть, из него еще вышло бы что-нибудь полезное. Конечно, таковы законы Эльфина, и Человек Без Лица только выразил волю большинства. И все же – на каких весах мешок зерна и жизнь человека весят одинаково?

Седой незнакомец решил высказать свое мнение:

– А как иначе? Вы упускаете важнейшее обстоятельство. Собственность и жизнь вполне соразмерны, если вспомнить, что собственность есть результат человеческого труда. По существу, собственность и есть жизнь в той мере, в какой владелец имущества потратил время и силы на ее приобретение. Вор похищает жизнь. Любая кража, таким образом, – частичное убийство.

Фролитц ударил кулаком по стойке:

– Никогда не слышал более здравого рассуждения! Лой, налей-ка нашему собеседнику чего-нибудь получше за мой счет – его взгляды поучительны! Уважаемый, как прикажете к вам обращаться?

Незнакомец обратился к Лою:

– Кружку зеленого сидра, пожалуйста. – Чуть повернувшись на стуле, он сказал Фролитцу и Этцвейну: – Меня зовут Ифнесс Иллинет. Я меркантилист-коммивояжер.

Этцвейн давно уже исподлобья поглядывал на холеного чужестранца. Воспоминание жгло его обидой. Он так и не простил владельца двуколки, десять лет тому назад безразлично бросившего на произвол судьбы оборванца, загнанного ахульфами. Меркантилист? Этцвейн сомневался. Фролитц не сомневался, но заметил:

– Не каждый день удается встретить коммивояжера, умеющего логически обосновать нравственность закона.

– Меркантилисты усядутся за стол и твердят как заведенные: о скидках, процентах, накладных и сроках доставки – уши вянут, – подтвердил Лой. – Трактирщик – другое дело! Трактирщика хлебом не корми – дай поболтать о высоких материях!

Ифнесс Иллинет осторожно поджал губы:

– Все мыслящие люди – меркантилисты не в меньшей степени, чем трактирщики и музыканты, – пытаются связать закономерности и случайности своей профессии с более обобщенными, абстрактными идеями. Мы занимаемся торговлей и поэтому чрезвычайно чувствительны к хищениям, непосредственно угрожающим нашему благополучию. Кража – быстрый, простой и дешевый способ приобретения товара. Законная покупка того же товара – длительное, сложное дело, сопряженное со множеством неприятностей и дополнительных расходов. Следует ли удивляться тому, что воровство широко распространено? При этом оно подрывает основы существования меркантилиста – мы испытываем к ворам и мошенникам ужас и отвращение, подобно музыкантам, вынужденным отбиваться от любителей-фанатиков, с энтузиазмом прерывающих выступление оркестра фальшивым пением и какофонией волынок и барабанов.

Фролитц болезненно поморщился.

Лой выставил полную кружку. Ифнесс пригубил зеленого сидра:

– Разрешите повторить – когда вор крадет имущество, он отнимает жизнь. Я человек сдержанный, что для меркантилиста, конечно, необычно. На хищение одного дня я могу посмотреть сквозь пальцы. Хищение недели вызовет у меня возмущение. Похитителя года жизни я способен убить на месте.

– Совершенно верно! – воскликнул Фролитц. – Каждому вору следовало бы разъяснить вашу точку зрения. Этцвейн, ты слушаешь?

– Не нужно показывать на меня пальцем, – сказал Этцвейн. – Я не вор.

Фролитц, несколько разгоряченный выпивкой, уже не впервой за этот вечер, бросился с готовностью успокаивать безмятежного Ифнесса:

– Что правда, то правда! Он не вор, он музыкант! Становится виртуозом – благодаря моим урокам. В свободное время прилежно занимается. Играет на шести инструментах, может исполнить любую партию в двух тысячах оркестровых номеров! Если я забуду аккорд, Этцвейн не подведет, подскажет знаком. Обычно сбережения труппы расходуются на ремонт и покупку инструментов, но сегодня особый день. Утром я вручил Этцвейну премию – триста флоринов.

Ифнесс одобрительно кивнул:

– Достойное подражания вложение времени и средств.

– В какой-то мере, – остыл Фролитц. – С другой стороны, Этцвейн упрям и строит загадочные планы. К тому же скуп. Любовно откладывает каждый флорин, без конца пересчитывает монеты, будто их от этого прибавится. Какой музыкант не раскошелится на веселую попойку? Только не Этцвейн! Сидит трезвый, как белая ворона. Вот и поплатился. Я когда-то обещал ему премию в пятьсот флоринов, а теперь решил ограничиться тремястами – в наказание за необщительность, не подобающую музыканту.

– Вы не опасаетесь, что такая воспитательная мера усугубит его бережливость и еще больше отпугнет от участия в застолье?

– Совсем наоборот: пусть держит ухо востро. Музыкант должен быть благодарен учителю за любую мелочь. Я ему передал весь опыт. Я его сделал, можно сказать, – по крайней мере, развил в нем лучшие способности. За худшие наклонности Этцвейн должен благодарить, по всей видимости, некоего хилита Оссо, приходящегося ему духовным отцом.

– Я направляюсь на восток и буду проезжать через Бастерн, – вежливо сказал Ифнесс, повернувшись к Этцвейну. – Если мне встретится хилит по имени Оссо, я могу передать ему ваше письмо или устное сообщение.

– Не беспокойтесь, – отказался Этцвейн. – Я сам еду в Башон.

Фролитц резко повернулся на табурете, сердито воззрившись на Этцвейна:

– Что? Что я слышу? Мне ты не сообщал о таких планах!

– Конечно, нет! Если бы я заикнулся о поездке, вы бы мне и трехсот флоринов не дали. В любом случае я твердо решил ехать здесь и сейчас – и сразу об этом сказал.

– Что будет с труппой? Я уже составил программу, договорился с Лоем! Придется всех пересаживать, да и оркестр без тебя не тот!

– Я уеду ненадолго. А когда вернусь, платите мне больше – раз я такой незаменимый оркестрант.

Фролитц поднял мохнатые брови:

– Незаменимых нет – кроме меня! Что поделаешь – буду играть на хитане и древороге одновременно. И сыграю лучше всех желторотых школяров вместе взятых! – Фролитц стукнул кружкой по стойке: – Тем не менее, чтобы старина Лой не обижался, придется найти тебе замену – опять издержки, опять головная боль! Сколько времени тебя не будет?

– Примерно три недели.

– Три недели?! – взревел Фролитц. – Ты что, собрался лечить подагру на Ильвийском взморье? Три дня на дорогу в Башон, двадцать минут на дела, три дня на возвращение в Брассеи. Это все!

– Это было бы все, если бы я летел воздушной дорогой, – возразил Этцвейн. – Но мне придется идти пешком или ехать в фургоне.

– Новый приступ скупости? Чем тебе не нравится гондола? Во что она обойдется?

– Не меньше тридцати флоринов в один конец.

– Ну и что? Где твоя гордость? Музыкант из «Розово-черно-лазурно-глубоко-зеленой банды» не путешествует, как собачий парикмахер!

Фролитц повернулся к содержателю гостиницы:

– Лой, выдай этому нахалу шестьдесят флоринов авансом за счет труппы!

С сомнением почесав лысину, трактирщик направился к кассе. Фролитц взял у него деньги, звякнул столбиком монет по стойке перед Этцвейном:

– Вот, бери и езжай! Главное, не поддавайся на уговоры других директоров трупп! Не сомневаюсь, что тебе предложат больше, чем я плачу, – но в таких предложениях всегда кроется подвох.

Этцвейн рассмеялся:

– Вы меня знаете – я не уйду в другую труппу. Вернусь через неделю, самое большее через десять дней. Уеду с первой гондолой. Дела в Башоне не займут много времени.

Фролитц хотел было посоветоваться с меркантилистом, но его место пустовало: Ифнесс Иллинет незаметно удалился.