К настоящему моменту читатели, вероятно, уже поняли, что несколько надменное название первой редакции этой книги не в полной мере отражает мои представления о том, как развивались Мифы Лавкрафта (и даже Мифы Ктулху) с 1917 года по настоящий день. Допущение, что Мифы «поднялись» во время жизни Лавкрафта и «закатились» после его смерти, было бы обманчивым. Мифы самого Лавкрафта познали и подъемы («Зов Ктулху», «Нездешний цвет», «Шепчущий во тьме», «Хребты безумия», «Мгла над Иннсмутом», «Тень безвременья»), и спады («Ужас в Данвиче», «Грезы в ведьмовском доме», «Тварь на пороге») еще при жизни Лавкрафта. Аналогичные перепады в качестве и самобытности произведений отмечались и после кончины Лавкрафта. Если мы заметим, что Мифы Ктулху, которые Август Дерлет породил в начале 1930-х годов, являли собой значимый как качественный, так и концептуальный «упадок», то стоит подчеркнуть, что и они спорадически переживали подъемы благодаря таким писателям, как Роберт Блох, Фриц Лейбер, Ч. Холл Томпсон, Карл Эдвард Вагнер, Рэмси Кэмпбелл, Колин Уилсон, Фред Чаппелл, Т. Э. Д. Клайн, Томас Лиготти, У. Х. Пагмир, Стенли Сарджент, Уильям Браунинг Спенсер и Дональд Тайсон. В недавнем прошлом Кейтлин Р. Кирнан, Джонатан Томас, Лэрд Баррон и многие другие авторы представили корпус настолько достойных работ, что назвать их пастишами было бы просто оскорбительно. Важно отметить, что каждый из этих писателей сознательно обошел Мифы Дерлета и вернулся к первооснове Лавкрафта. Некоторые из литераторов пошли по этому пути еще до революции 1970-х годов, после которой стало предельно очевидно, насколько существенно Дерлет исковеркал трепет по отношению к космосу, характерный для Мифов Лавкрафта, и подменил его собственной эстетически неинтересной подделкой.

Становится также ясно, что некоторые ключевые элементы Мифов Лавкрафта (и Мифов Ктулху) особенно притягательны для авторов-последователей Лавкрафта, в том числе запретные книги, диковинные «боги», рассказчик-ученый и вымышленная топография Новой Англии (или ее адаптация и развитие в других местах). Это и неудивительно, поскольку именно эти элементы составляют наиболее очевидные черты историй Лавкрафта, которым к тому же легче всего подражать. Тот момент, что большая часть подражаний выходят шаблонными и механистическими, вовсе не лишает упомянутые элементы силы и жизненности как в трудах Лавкрафта, так и в произведениях тех немногих писателей, которые глубоко переосмыслили и развили их. Однако примечательно, что истинное эстетическое и философское ядро Мифов Лавкрафта – космицизм – обрело не так много успешных подражателей. Лавкрафт сам понимал, насколько редко писатели (да и в целом люди) проявляют склонность к космицизму, и часто рассуждал на эту тему. В довольно агрессивном обосновании космицизма на страницах эссе «В защиту Дагона» 1921 года Лавкрафт указывает:

Я не смог бы писать об «обычных людях», потому что они меня ни в малейшей степени не интересуют. А без интереса не может быть и искусства. Мое воображение не привлекают взаимоотношения человека с человеком. Лишь отношения человека с космосом – с неизвестностью – зажигают во мне искру творческого запала. Для меня невозможен человекоцентричный подход, поскольку мне недоступна примитивная близорукость, при которой Земля возвеличивается, а фон упускается из виду (CE 5.53).

В 1930 году он высказал ту же идею несколько более общими словами:

Истинная функция фантастики – даровать воображению пространство для безграничного расширения и эстетически удовлетворить искреннюю, жгучую любознательность и ощущение трепета, с которыми чувствующее меньшинство человечества воспринимает притягательные и вызывающие бездны неизведанного пространства и неразгаданного естества, которые сдавливают известный мир бесконечными неизвестными бесконечностями и через неизвестные взаимосвязи времени, пространства, материи, силы, размеренности и сознательности. Эти любознательность и трепет, как полагаю я, выступают первоосновой для рассматриваемого мною чувствующего меньшинства. Я не вижу никаких причин к тому, чтобы они в будущем пошли на спад… Однако истинно чувствующие всегда будут оставаться в меньшинстве, потому что большинство людей – даже те, которые отличаются острейшим интеллектом и выдающимися эстетическими способностями, – просто не располагают психологическим снаряжением или настроем, чтобы чувствовать подобным образом… Не каждый автор мрачных историй ощущает мучительно и почти что нестерпимо давление со стороны загадочного и безграничного внешнего космоса (SL 3.196).

Либо вы чувствуете «космический дух», либо нет. Мы уже убедились, что многие из писателей, пытавшихся отобразить космицизм Лавкрафта, потерпели крах просто потому, что тот не соотносится с их природным темпераментом. Среди нас всегда будут «самоослепленные созерцатели пупа земли».

Из этого следует вывод, что сущности Мифов Лавкрафта невозможно просто или поверхностно «подражать». Эта сущность уже должна обосноваться в эстетических и философских ориентирах отдельного автора. Подражание Мифам Лавкрафта (или даже Мифам Ктулху) может удаваться и вне «космического духа», но всегда будет ощущаться недостаток чего-то существенного. Так, топос «запретной книги» в самом повседневном исполнении может производить большое впечатление (как, например, у Фреда Чаппелла в «Дагоне»). Однако Лавкрафт постепенно развивал этот мотив в поздних сюжетах, и «запретные книги» всегда скрывают в себе намек на полные наихудших предчувствий взгляды в глубины космоса, где чуть-чуть за пределами нашего обзора скрываются мощные силы, раскрывающие по иронии несущественное бытие человеческой расы, судьба которой абсолютно ничего не значит перед лицом изменений бесконечной и вневременной Вселенной.

Надеюсь, данное исследование в должной мере раскрыло мою осведомленность в отношении того, что темы Мифов Лавкрафта и Мифов Ктулху действительно нашли сравнительно успешное применение в целом ряде произведений, написанных за последнее столетие. Более того, я готов признать, что число таких работ оказалось гораздо большим, чем я изначально предполагал. Повторюсь, что из соображений милосердия я намеренно оставил безо всякого внимания превалирующее большинство неумелых, неполноценных и непрофессиональных трактовок Мифов Лавкрафта и Мифов Ктулху. Таких насчитывается великая тьма, и они едва ли заслуживают даже сомнительной чести быть осужденными. У меня нет никаких сомнений, что в моем целенаправленно неполном обзоре всего, написанного в рамках Мифов Ктулху, я упустил многие пристойные работы, с которыми следовало познакомить читателей. В последнее время, как я неоднократно отмечал, количество таких материалов стало настолько большим, что даже самому вовлеченному читателю сложно отслеживать их все и сразу. Предполагаю очевидным, что творчество в лавкрафтовской идиоме вовсе не обязательно эстетически гиблое дело. Для молодых литераторов прилежное подражание может быть отличным подспорьем для разработки собственных навыков, которые потом найдут лучшее применение в какой-нибудь другой сфере. Для опытных писателей, обращающихся к концептам Лавкрафта в потенциально имеющих собственную ценность произведениях, такие обращения могут при условии, что чужие идеи вплетаются в собственные эстетические принципы автора, давать мощный и оригинальный эффект. Резковатая аксиома Сэмюэла Джонсона: «Ни один человек когда бы то ни было не стал великим в качестве подражателя» – остается истиной и по прошествии двухсот лет. И все же те авторы, кто способен на нечто большее, чем простое подражание Лавкрафту, имеют все шансы создать произведения долговечные – и достойные долгой жизни.